замещение

Чонгук чувствует, как постепенно теряет себя. Чувствует, как разум трещит по швам, рассыпается на части, а затем окончательно рушится, оставляя после себя обломки. Он чувствует, как тяжесть, подобно гранитной плите, наваливается сверху, придавливая к сырой земле. Воздух застревает где-то в горле, не проходит дальше, а каждый вдох превращается в мучение. Он просыпается и тут же умирает, задыхается, раз за разом, снова и снова, и хочет однажды не проснуться. Ему кажется, что внутри всё давно сгнило, кажется, что всё тело – одна большая гангрена. Но Чонгук до боли стискивает челюсти, загоняет боль глубже внутрь и продолжает делать вид, что ничего не произошло. Ни-че-го. Это всего лишь одна из стадий принятия. Ему просто нужно время. С этим согласны все, даже сам бета. Ему просто нужно неебически много времени. Хуже, когда рядом Тэхён. Смотреть на него – физически больно. Невыносимо. Каждый раз Чонгук видит перед собой мертвеца. Самое страшное, что он теряется в знакомо-незнакомом взгляде, который так похож, но настолько не тот, и в этой иллюзии хочется раствориться. От этого блядского противоречия его выворачивает наизнанку. От боли, что катком проходится по сердцу, хочется выть, лишь бы перестать чувствовать. Но альфа будто этого не понимает. Боже, если это действительно так, то он единственный, кто, блядь, ничего не понимает. Потому что внутри Гука всё вспыхивает и сгорает за считанные секунды. Потому что он сам ощущает себя не человеком, а лишь горсткой жёваного пепла. Иногда ему хочется сдохнуть, но потом вспоминает о папе и как-то выкарабкивается, сам себя вытаскивает за шиворот, ставит на ноги, отряхивается и рапортует в ту же пустоту: – Я в порядке. Ты мог бы мной гордиться, па. Бета надеется, что где-то там Дохён сейчас сидит с их родными, болтает о чём-то нелепом и милом, в духе свадебных тортов. Он сильно сомневается, что такое вообще возможно, хотя… где, если не в раю? И он держится. А ещё он чувствует Тэхёна. И это… странно. Потому что раньше он чувствовал лишь… Чонгуку кажется, что это полный бред, что это ебаное замещение. Он ещё не отошёл, не оправился. И, наверное, никогда, блядь, не оправится. Но каждый раз, когда он подходит к краю, когда балансирует на самой грани – чёртов альфа всегда оказывается рядом. Хватает за руки и держит. Они почти не разговаривают – никогда. И глупо благодарить молчуна-Кима за тишину, но Гуку очень хочется. Хочется сказать: «Спасибо, что ты выжил». «Спасибо, что ты вернулся оттуда». «Спасибо, что в тебе я могу видеть его». Кажется, он всё-таки говорит, когда напивается в хлам, а слова вылетают быстрее пулемётной очереди. Говорить – легче, чем нажать на спусковой крючок. Он просто хочет убрать это из своей жизни. Удалить одним кликом. Отрезать, как прядь волос, и сжечь, даже зная, что не простит себя – никогда и ни за что, если забудет. Чонгук лежит, развалившись на зелёном газоне, запрокинув голову и всматриваясь в небо. Звёзды пиздецки красивые. Небо слегка качается, а внутри – одновременно хорошо и дурно. Он пьян, но не настолько, чтобы окончательно уйти в отключку. И, наверное, поэтому чувствует альфу всем телом и сердцем, когда тот садится рядом и прислоняется спиной к стволу магнолии. Бета знает, что не вправе разваливаться рядом с ним. Не особо-то и хочется, но… – Как же паршиво, служивый, – вместо всех прелюдий говорит он. И, немного погодя, добавляет: – Но так ведь будет не всегда? Не может быть, чтобы вечно было так хуёво. Он смыкает ресницы, но ночное небо, усыпанное звёздами, остаётся. Луна только двоится. А затем мутнеет, бледнеет и исчезает совсем. Его топит тьмой. – Тебе пора домой. Чонгук чувствует, как альфа касается его плеча, и с трудом решается посмотреть на него. – Пора, – соглашается он, чувствуя, как сердце делает кульбит. Потому что путает их. Потому что иногда Гук отчаянно хочет оказаться в другом мире, времени, в другой, блядь, вселенной – там, где они оба живые. Возможно, где-то есть место, где он любит Тэхёна. Возможно, где-то есть место, где он не любит никого. Всего лишь теория вероятности. Чистая физика. Никакой романтики. И он всё же решается. Осторожно тянется и тихо спрашивает: – Могу я?.. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем альфа кивает. Сжато. Механически. Он позволяет. И бета касается. Пальцы дрожат, а он вместе с ними. Но всё равно проводит подушечками по скулам, оглаживает щеки, шею, едва замечая, как Ким поджимает губы и закрывает глаза. Знаю, служивый. Я сам себя ненавижу. Но он не может остановиться. Потому что они так похожи. Потому что они тоже когда-то были единым целым. Потому что Тэхён его понимает. Потому что Тэхёну в стократ больнее, ведь каждый раз, глядя в зеркало, он видит… Иллюзия становится пугающе реальной в тот момент, когда Чонгук безотчетно прижимается к чужим губам. И – боже правый – они такие же. Мягкие и тёплые. У беты перехватывает дыхание. Ему кажется, что он сейчас задохнётся, и где-то на задворках сознания мелькает отчаянная мысль: пусть альфа его ударит. Пусть вмажет так, чтобы до звона в ушах, до сотрясения и беспамятства, чтобы утром он не помнил даже собственного имени. Может, тогда он наконец починится. Может, тогда всё внутри перестанет надрывать. Но Тэхён не бьёт. Или бьёт, но куда сильнее, хуже. Он отвечает. Поцелуем выбивает из Чонгука воздух окончательно. Боже, если бы Дохён восстал из могилы, это было бы менее… ненормально? Если бы он был здесь. Если бы обнимал и целовал под качающимися звёздами. О, боже, это пиздец. Пиздец-пиздец. Гук вцепляется в рукава чужой кожанки и зажмуривается так, будто это может остановить происходящее. Внутренний голос говорит с осуждением, что так нельзя. Что это неправильно. Он мысленно посылает его к чёрту. Ему этого не хватает. Как воды или воздуха, а может, всего сразу. Это форменное издевательство. Над самим собой, над всем, что от него осталось. Но мир гаснет, а алкоголь в крови вскипает. Он так сильно скучал… Он погружается в Тэхёна, как в чистое безумие, потому что по-другому не может, потому что по-другому – развалится. Они всего лишь соединяют свои разломы, потому что оба лишились части, они просто пытаются выжить. Бета – без своей половины, альфа – без своей. – Я… – он задыхается, но чужую куртку не отпускает. Держится до побелевших костяшек. Боится взглянуть – и всё же смотрит старшему близнецу в глаза. Чонгука безбожно трясёт, но он не отводит взгляда, продолжает смотреть и не видит ни отвращения, ни отчуждения, ни злости. Даже раздражения – и того нет. – Это пиздец. Я ебанутый. Прости. Чёрт, прости меня, – тараторит он, пытаясь отстраниться. Но Тэхён удерживает его, прижимая ближе, утыкается куда-то в шею, задевая капюшон худи, и Гук замирает. Умирает. Потому что это слишком до боли знакомо. Потому что так делал Дохён. – Ты всё ещё пахнешь им… – голос альфы хриплый, будто каждое слово – наждачкой по горлу. – Так сильно. Прекрасно. Чонгук не один слетел с катушек. И не уверен, хочет ли знать, в чем же дело, но когда Тэхён просит остаться рядом, он без заминки остаётся.

***

После очередной скучной смены в реабилитационном центре Гук плетётся домой с коллегой, а по совместительству – другом Минхо. По пути они заходят куда-то. И едят там что-то. Бета не чувствует вкуса, не чувствует вообще ничего, кроме механических движений челюстями. Кроме бумажно-клейкого привкуса хлеба на языке. Альфа что-то без умолку говорит ему. Наверное, важное, а может – не очень. Чонгук кивает. Чонгук даже отвечает – и уже через секунду не помнит собственных слов. Небо затягивает тучами. Солнечный свет медленно, но неумолимо тает, скрываясь за почти чёрным пологом, пока не исчезает совсем. – Я пахну им? Минхо осекается на полуслове и, кажется, только сейчас по-настоящему смотрит на него. Тогда Гук повторяет: – Я всё ещё пахну им? Он поднимает глаза. И альфа сглатывает, а затем наклоняется к его шее, опаляя кожу дыханием. Прежде чем отстраниться, Минхо отвечает: – Да. Ты пахнешь ими обоими. Он не отводит взгляд, хотя Чонгук этого ждёт. Вместо этого альфа кладёт руку ему на плечо и подбадривающе говорит: – Я рядом, бро, если нужен. – Я знаю, – бета крепко обнимает его, буквально кожей ощущая, что Тэхён где-то близко. Ощущает, но не видит. Минхо рядом. Возможно, слишком. Касается руки, плеча, предплечья. Мягко. Ненавязчиво. – Ты в порядке? Чонгук лишь кивает. – Я в порядке, – он не хочет думать о том, что будет, когда запах его альфы выветрится окончательно.

***

Тэхён берёт его резко, грубо, до чёрных мушек перед глазами. Двигается внутри так, что Гука выгибает на простынях, а затем он гладит его, кажется, везде, скользит пальцами по рёбрам и по бёдрам, и то вжимается, раскаляя добела, то отстраняется, словно обдавая ледяной волной. Бете чудится, что он вот-вот сломается пополам. Альфа глухо порыкивает, злится, толкается быстро и рвано. Для этого есть тысяча и одна причина, но Чонгук – возможно, впервые – не горит желанием искать ответы. Он тянется вперёд, к близнецу, но тот перехватывает его ладони, переплетает их пальцы и вжимает руки в изголовье, не позволяя к себе прикоснуться. Чонгук понимает. Чонгук принимает это. Тэхён будто готов стерпеть всё. И бессвязный, сбивчивый шёпот, и несдержанные, прерывистые стоны, и, если потребуется, чужое имя, сорвавшееся с искусанных губ. Но стоит Гуку прикрыть веки, как он резко останавливается. Настолько резко, что бета едва не давится воздухом, когда альфа выскальзывает из него почти полностью. Он сдавленно стонет, ёрзает, пытается самостоятельно насадиться на член, вернуть так внезапно оборвавшееся движение, но Тэхён держит слишком крепко, не даёт сдвинуться ни на дюйм. – Посмотри на меня. Дыхание альфы обжигает кожу. – Открой глаза, – повторяет он, и бета сглатывает, подчиняясь. Он вглядывается в знакомое до исступления лицо. В родные, любимые до одури, до глубокой комы черты. Старший близнец кажется бледным, и губы его плотно сжаты. Он весь – словно один сплошной оголённый нерв, и будто ему не хорошо, а мучительно, пиздецки хуёво. Словно Чонгук не трахается с ним, а медленно вгоняет нож под рёбра. – Я вижу тебя, Тэхён, – шепчет Гук, впиваясь ногтями в его ладони. – Я сейчас с тобой. Он тонет в расширившихся зрачках, в сбившемся дыхании, когда альфа целует его, отчаянно толкаясь в рот языком. И мир перед глазами крошится, рассыпается на части, на мириады звёздных осколков. Я сейчас с тобой. Мы сейчас вместе. Не одни. Ким отпускает его руки и садится, утягивая Чонгука за собой, на себя, и бета не возражает, он запускает пальцы во влажные волосы, утыкается в шею и двигается, двигается, двигается – до лёгкого головокружения, до ослепительных вспышек перед глазами. Они переплетаются ещё плотнее, крепче, сильнее, чтобы не оставить ни единого дюйма между, чтобы – только друг в друге. От Тэхёна невозможно отвести взгляд, и Гука пронзает чужой болью так остро, будто она его собственная. И он зовёт его по имени. Останься со мной. Будь со мной. И альфа остаётся. Или очень старается. Они неистово двигаются, окончательно сливаются в едином ритме тел и сердец, и почти одновременно кончают. Чонгук запрокидывает голову, не то кричит, не то стонет и чувствует царапающие горло зубы, а затем все сметает обволакивающая тьма.

***

Они лежат рядом, хотя Гук думает, что ему следовало бы уйти. Дохён уходил. Но Тэхён остаётся. Это странно. Мерзко. Но бета не может перестать сравнивать. Поцелуи, ласки, прикосновения. Так похожи – и так разнятся. Чонгук невесомо ведёт ладонью по покатым линиям мышц, по расслабленному, но всё ещё твёрдому и упругому прессу, ощущая шероховатые полосы старых боевых ранений. Пальцы замирают на ровно вздымающейся груди, под которой уверенно и упрямо бьётся сердце. Альфа не противится. Наблюдает за ним лениво, с тяжёлой послеоргазменной истомой. Бете вдруг кажется, что сейчас он может сделать с близнецом что угодно – тот примет, не станет сопротивляться, как усталый и сытый пёс. И, наверное, сейчас самое время свалить. Просто встать, собрать манатки и уйти. Вернуться к себе. В пустой дом. В пустую жизнь. В холодную постель: к подушке, под которой прячутся все скверные мысли и неясные кошмары. Вместо этого Чонгук натягивает на них покрывало и сворачивается клубком. Тэхён не уходит. И он не станет. Тёмно-карие глаза внимательно следят за ним, но, когда Гук прижимает колени к его животу, альфа, кажется, расслабляется. Тёплая ладонь ложится ему на бок, закрывая веки. Они оба спятили.

***

Время становится странным. Оно то растягивается до невообразимых пределов, то сжимается в крохотную точку. Весна сменяется летом, лето – осенью, затем приходит снежный декабрь. Иногда всё действительно нормально. Иногда – приходится делать вид. Чонгук очень старается привыкнуть. Люди ведь привыкают к фантомной боли. Сживаются с амнезией. С травмами. С тем, что уже никогда не вернуть. Он тоже пытается. Учится жить с этим. И иногда у него почти получается. Почти, но не до конца. Потому что он по-прежнему не может даже смотреть в сторону кладбища. Потому что не может поднять взгляд к небу. Потому что, даже если другие его не осуждают, он сам пожирает себя заживо. Двигайся дальше. Живи дальше. Дохён был бы рад. Но проще сказать, чем сделать. Тэхёна тоже ломает. Чонгук это чувствует. Альфа будто застыл посреди узкого канатного моста, натянутого над бездонной пропастью, балансируя на грани. И его шатает из стороны в сторону. Кажется, ещё немного, он сорвётся. Что-то временами проскальзывает в его взгляде, в голосе, в движениях. Что-то мучительно знакомое, до боли родное. Но – чужое. Не Тэхёна. И это пугает Чона до усрачки. Он твердит себе, что это – всего лишь игра больного воображения, последствия травмы после потери. Его дикое, эгоистичное, отчаянное стремление выдать желаемое за действительное. Но сомнения возвращаются снова и снова. Когда старший Ким резко замолкает посреди очередного разговора, когда разворачивает его к себе спиной, утыкается лицом в шею, глубоко втягивая запах, прикусывает загривок, буквально отзеркаливая своего младшего брата-близнеца в прошлом. Их секс тоже… меняется. Он то до остервенения грубый, по-животному неистовый, с укусами до крови и хромотой на следующий день, то ласковый до беспамятства, сладкий до одури, когда они не трахаются, словно захлебнувшиеся в феромонах кролики, а занимаются любовью. И теперь Чонгук понимает разницу. Он убеждает себя, что всё в порядке. Что эти странные, местами болезненные эксперименты – норма, что так и должно быть. Если бы не одно «но», назойливо маячащее где-то на периферии сознания. Не так. Что-то не так. Тревога накрывает резко, без предупреждения. Он несётся к старому коттеджу четы Ким, вцепившись в руль так сильно, что белеют костяшки пальцев. Старенький Форд рычит, рвётся вперёд, а сердце колотится как сумасшедшее. Он едва не вылетает в кювет. Дважды. Он помнит, что сейчас не время, что ему не стоит появляться здесь сегодня. Но тревога такая оголтелая, что напрочь отключает остатки здравого смысла. – Т-Тэхён?.. – Гук зовёт, сглатывая, и кажется – вместе со слюной проталкивает в горло собственное сердце. Он до сих пор не понимает, как именно это работает – до сих пор, – но всё же пытается, прислушивается к себе ещё раз, тянется к близнецу мысленно, а затем срывается с места, практически взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступени, едва не оступается на повороте и резко распахивает дверь в старую комнату братьев Ким. Не так. Определённо не так. Чонгук слышит тяжёлое, рваное дыхание, слышит тихий, низкий рык, больше похожий на сдавленный стон. Он подбирается, но всё равно ступает вперёд, и в следующую секунду его пропарывает боль. Чужая. Бета пошатывается, но удерживается на ногах и тут же бросается вперёд. К Тэхёну, которого наконец видит. Альфа сидит у изножья кровати младшего брата, тяжело привалившись к её краю. Одно запястье перетянуто ремнём, второй болтается рядом – видимо, вырвался. Простыня сбита, подушка валяется на полу. Вся комната пропитана жаром, потом и густым запахом жжёной древесины, который Гук, благо, не ощущал по своей природе. Он падает перед Тэхёном на колени и обеими ладонями накрывает горячую, влажную от пота грудь. Старшего Кима ломает так, будто каждую мышцу выворачивает изнутри, словно его тело воюет само с собой. От испуга Чонгук начинает слишком резко его тормошить. Ему кажется, очаг где-то рядом, совсем близко, и он ляпает первое попавшееся, что приходит в голову: – Где болит? Он некстати вспоминает тёплые руки ещё здорового папы, скользящие по его животу, обеспокоенный взгляд и добрую улыбку. В памяти голос омеги до сих пор звучит удивительно мягко: – Скажи, где болит, родной? Тэхён смотрит прямо на него, и в этом взгляде мешаются боль, усталость и страдание. Когда он отвечает, слова выходят рвано, на выдохе, сквозь крепко сжатые зубы: – Везде. Чонгук понимающе кивает, а затем дрожащими пальцами набирает Хвана.

***

Они приезжают в знакомую клинику глубокой ночью. Гук остаётся снаружи, потому что ему велят ждать. Он достаёт заныканную в кармане куртки пачку сигарет, но никак не может найти зажигалку. Хван морщится, наблюдая за ним, однако ничего не говорит, лишь прислоняется к капоту своего Мерседеса. Старенький Форд беты пришлось оставить там, где он есть. Машина альфы быстрее и, как ни неприятно признавать, надёжнее, а это единственное, что имело значение. Время тянется вязкой смолой, но становится чуть легче, когда воздух наполняется едким дымом. Сигареты у Чонгука дешёвые, «на чёрный день», который с пугающей регулярностью наступает каждый месяц. На Хвана он не смотрит – взгляд застревает то в решётчатых окнах, то в стеклянных дверях приёмного отделения. – Знаешь, – лениво тянет альфа, – мои двоюродные братья – те ещё занозы в заднице, и всё же… дороги мне. Чонгук не отвечает, даже когда тот добавляет: – Оставь для меня хотя бы одного. – Отъебись, – ровным тоном отвечает он и глубоко затягивается. Так, будто пытается выжечь всё это изнутри. Из лёгких. Из крови. Из головы. На хуй. – Бесплатный совет, Чон. Прекрати иметь его в душу. – Кто кого из нас имеет – тебя, мажор, не касается, – голос беты всё ещё спокойный, даже когда Хван перехватывает его за предплечье и резко разворачивает к себе. Сигарета падает под ноги, но Чонгук даже не смотрит на неё. Взгляд намертво впечатан в глаза альфы. – Второй бесплатный совет. А это, между прочим, пиздец какая редкость, дорогуша, так что слушай очень-очень внимательно, – он чуть наклоняет голову. – Никогда не имей в душу того, кто бывал в горячих точках. Ничем хорошим это не кончится. Оставь Тэхёна в покое. Пока можешь. – Это угроза? – Констатация факта, – спокойно отвечает Хван. – Когда он вцепится в горло, ты уже не сможешь просто уйти. – Я Тэхёна не боюсь, – Чонгук прищуривается, но альфа лишь усмехается в ответ. – А стоило бы. Ты пиздец как любишь ходить по грани, лапушка. Пора прекращать твоё гадкое хобби. Ты свой выбор уже сделал, когда лёг под Дохёна. Тэхёна оставь. – Тебе ли не похуй? – Гук резко вскидывает голову, не отводя взгляда. – Представь себе, нет. И ты из себя похуиста не строй. Тебе не идёт. – Амур из тебя тоже хуёвый, Хван. Честно скажу. Альфа скалится в ответ, но прежде чем ситуация успевает выйти из-под контроля, двери клиники распахиваются настежь. На пороге стоит главврач, господин Ли Джин Хо. Вконец вымотанный. – Чонгук? – голос бывшего наставника заставляет Хвана отстраниться. – Если вы закончили, мне нужно с тобой поговорить. Бета коротко кивает и делает шаг вперёд, но альфа резко дёргает его за руку, больно выворачивая запястье. – Мы не закончили, дорогуша, – сквозь зубы цедит он и так же быстро отпускает. Гук никак не реагирует и, только поднявшись к крыльцу, тихо произносит: – Тэхёна я не брошу. Он абсолютно, на все сто, а то и двести процентов уверен в своих словах. Если он нужен старшему Киму, если может помочь, то не отступится и уж точно не станет сбегать. Он сделает всё, что потребуется, что в его силах, и даже больше. Он не может потерять ещё и его. Ли ведёт его в свой кабинет, и Чонгук на ходу прокручивает в голове все возможные варианты. Болезнь? Гормональный сбой? Истощение? Нервный срыв? Или всё сразу?

***

Гук ерошит непослушные кудри и бездумно скользит взглядом по выцветшим плакатам на стенах – о профилактике гриппа, вакцинации и губительном влиянии сигарет. «Берегите лёгкие смолоду». Он хмыкает про себя и почти не дрожит, когда главврач открывает дверь кабинета, пропуская его внутрь, и предлагает сесть. Лишь тогда Чонгук напрягается всем телом, потому что Тэхёна здесь нет. Он машинально скрещивает руки на груди и лихорадочно мечется взглядом по кабинету. – Где?.. Ли останавливает его одним жестом. – Тэхён сейчас отдыхает, – он подходит к своему столу и садится в глубокое кресло, прямо напротив беты. – Ему лучше? – Пока да. – Пока? – тут же переспрашивает Гук, хмурясь. Взгляд альфы тяжёлый, внимательный, слишком проницательный. – Пока, – повторяет он и переплетает пальцы, опуская локти на стол. – Я должен кое-что понять, Чонгук. У беты неприятно холодеет внутри. – Ты знаешь, как умер Дохён? Воздух застревает в лёгких, а во рту становится сухо. – Да. – Расскажи. Гук прикусывает губу так сильно, что чувствует металлический привкус крови, но боль не отрезвляет. Перед глазами уже не кабинет. Он ныряет в воспоминания, словно в омут. И черти на дне ему совсем не нравятся. Его начинает слегка трясти. Почти девять месяцев прошло… – Чонгук, – голос альфы становится мягче. – Что сделал Тэхён, когда Дохёна ранили? Бета моргает, заставляя себя вернуться в реальность. – Побежал к нему на помощь, – глухо отзывается он. – Он думал, ещё можно что-то исправить. Это было не первое ранение Дохёна. Он и не из такого дерьма выбирался. – Значит, первым рядом оказался Тэхён. Чонгук не говорил об альфе с момента похорон. Никто не настаивал. Все понимали. Сейчас это кажется ненормальным, но у него внутри нет ни капли злости. Как нет сил истерить, защищая потревоженную, едва начавшую рубцеваться рану. – Насколько я знаю – да. – Дохён что-то успел сказать? – Пытался, – бета прикрывает веки. Каждое слово подобно стеклу, которое приходится глотать. – Но его ранили в горло. Возможно… Возможно Тэхён смог его понять. – Ясно, – подытоживает главврач, хотя Гуку ни хрена не ясно. Он нервничает, елозя на стуле, но Ли замолкает, думает о чем-то своем, а затем и вовсе закрывает глаза. Торопить – невежливо, но уже спустя минуту Чонгук теряет всякое терпение, глупо спрашивая: – Это лечится? Это лечится? После смерти папы только этот вопрос был действительно важным. Всё падает куда-то вниз, когда альфа качает головой. – Это нельзя просто вылечить, – сердце пропускает гулкий удар, и прежде, чем паника успевает накрыть бету с головой, Ли добавляет: – Потому что дело не в физическом недуге. Ты был близок с Дохёном, верно? Чонгук медленно кивает. – А теперь близок с Тэхёном. Блядь. Звучит паршиво. Но он снова кивает. – Тэхён этого хотел? Гук вскидывает взгляд, чувствуя себя на приёме у гребаного мозгоправа. – Судя по тому, как у него стоял, – да, – ляпает он невпопад, но альфа даже бровью не ведёт. – У Тэхёна выраженное ПТСР, но это лишь малая часть проблемы. Чонгук хмурится, а главврач сцепляет пальцы в замок. – Тебе ведь известно о связи истинных, да? Связь между близкими родственниками устроена иначе, но принцип похож. Чем сильнее эмоциональная привязанность, тем глубже контакт. Тэхён и Дохён были не просто братьями. – Близнецами, – сглатывает бета, всё ещё не понимая, куда ведёт бывший наставник. – Именно, – Ли выдерживает паузу, и продолжает: – Для большинства людей потеря члена семьи – это горе. Для Тэхёна – смерть Дохёна стала чем-то большим. Необратимым. Его взгляд становится жёстче. – Между ними существовало не только кровное родство, но и почти инстинктивная связь. Гук открывает рот и тут же его захлопывает. Он растерянно смотрит на альфу и чувствует, как округляются его глаза. – После смерти младшего брата психика старшего не выдержала. Его сознание застряло в моменте утраты, но вместе с болью потери Тэхён невольно удержал внутри часть самого Дохёна. – Хотите сказать… – Нет, – обрубает Ли, резким движением опустив ладони на стол. – Дохён мёртв. Но связь между близнецами Ким не оборвалась. Тэхён продолжает нести внутри себя отпечаток сознания младшего брата: его реакции, привычки, манеры поведения, даже чувства. У Чонгука начинает кружиться голова. – Бред собачий! – Он резко вскакивает с места, с грохотом роняя стул, на котором сидел. Отлично, Чон. Потрясающе. Прямо-таки образец самоконтроля. Главврач смотрит на него без восторга, но и без осуждения. Скорее с каким-то внутренним мудрым пониманием. – Нет, Чонгук, это тяжёлая посттравматическая реакция, усиленная их связью, и ты стал её ключевым триггером. – То есть… – бета едва может сосредоточиться. – Тэхён чувствует то же, что чувствовал Дохён? У мозга, наверное, лихорадка. Он должен обрадоваться? Это надежда? Ложный след? Альфа качает головой. – Это не прямая передача чувств. Скорее… наложение. Но в моменты сильного стресса, эмоционального напряжения, физического возбуждения границы между братьями Ким стираются. У Чонгука холодеют пальцы. Перед глазами вспыхивают до боли родной взгляд, голос, прикосновения. – Блядь… – он зажимает рот рукой, чувствуя, как желудок скручивает болезненным спазмом. Его мутит. Слова бывшего наставника просто не укладываются в голове. – Самое опасное заключается в том, что Тэхён практически перестал сопротивляться этому состоянию. – Почему? – бета поднимает на альфу взгляд. Тот отвечает не сразу. – Потому что, пока Дохён жив в его голове, Тэхёну не приходится принимать его смерть. Чонгук тупо смотрит на совершенно спокойное лицо мужчины, и ему кажется, что внутренности полыхают огнём, словно кто-то воткнул в живот пылающий факел, заставил залпом выпить канистру бензина, а затем швырнул в глотку горящую спичку. – Отлично, – просто говорит он, резко отходя от стола. Трёт шею, затем дёргает молнию куртки, прячет руки в карманы, но тут же вытаскивает обратно, машинально хлопая себя по джинсам. Куда он запихнул сиги?.. – Чонгук, послушай. – Да твою ж, куда они подевались?.. – Чон Чонгук. – Что? – это слово бета практически выплёвывает – вместе со злостью, страхом и яростью. Ему хочется со всей силы въебать кулак в стену, разнести к чертям стеклянные шкафы, швырнуть стул в окно, сделать хоть что-нибудь, выплеснуть кипящий внутри гнев хоть куда-то. Но он сдерживается. До дрожи в руках и сведённых челюстей – сдерживается. – Ты ничем не можешь ему помочь. И никак не можешь на это повлиять. Пойми это. Если Тэхён не захочет… – А если захочет? – резко перебивает Гук. Потому что лазейка есть всегда. Если сумасшедшая круговерть последних лет чему-то его и научила, так именно этому. Потому что жизнь – ебанутый сценарий. Но лазейка, маленькая дверца, шанс спасти – есть всегда. Ну… почти всегда. Бета уверен: где-то там, в другой реальности, Дохён жив. Где-то там никто не уезжал умирать за чужую свободу. Физика, мать её. – Всё зависит только от него. – Я могу побыть с ним. Если мы поговорим… – Это не лучшее решение, – Ли качает головой, поднимаясь на ноги. – Тэхён сейчас не в себе. Чонгук отчётливо слышит продолжение, которое альфа не произносит: «…и неизвестно, вернётся ли». – Могу я хотя бы увидеть его? Мужчина некоторое время задумчиво смотрит на него, затем коротко кивает. – Идём. Бета, как потерявшийся щенок, идёт следом, видя перед собой лишь широкую спину бывшего наставника в белом халате. Он чувствует себя хреново. И – возможно, впервые – по-настоящему мерзко от самого себя. Стоит только подумать, что между ними всё это время был кто-то третий… К горлу тут же подкатывает вязкий тошнотворный ком. Значит, рядом с ним был не только Тэхён. Каждый раз, когда Чонгук подыхал от тоски. Каждый раз, когда бросался без оглядки с места в карьер и в омут с головой. Каждый. Сука. Раз. Когда он думал, что вот он – край обрыва, за который можно уцепиться и вылезти. Вот она – точка равновесия, которая позволит им устоять на ногах. Оказалось – самообман. Иллюзия. Господи… Тэхён хотя бы понимал? Понимал, что происходит? Понимал, что делает? Или всё это было дурманом, мороком, дымкой, сотканной из боли, тоски и того, что осталось от Дохёна? Чонгук крепко стискивает зубы. Он точно не тот, кто имеет право обвинять. Ли оставляет его в одиночной палате и бесшумно выходит, прикрыв за собой дверь. Тэхён действительно отдыхает. Насколько вообще можно отдыхать, будучи привязанным к больничной койке. Кажется, он спит. Или погружён в медикаментозный сон. Бета не уверен в методах бывшего наставника. Главное – чтобы работало. Лицо старшего Кима безмятежно спокойно. Не искажено болью. Вся решимость испаряется в одно мгновение. Гук вдруг думает, что не должен здесь находиться, что и права у него на это тоже нет. Наверное, рядом с Тэхёном сейчас должен находиться тот же Хван. Кто угодно, только не он. И всё же он делает шаг вперёд. Хотя усталость почти сбивает с ног. – Привет, служивый, – он осторожно касается тёплого плеча. Резкий запах медикаментов и антисептиков оседает на слизистой горькой плёнкой. – Надеюсь, ты ещё там. Надеюсь, слышишь меня. Мне это сейчас пиздец как нужно. По отработанной схеме: я говорю – ты молчишь. – Чонгук сдавленно, нервно смеется и чувствует, что его вот-вот накроет истерика. – Я хочу, чтобы ты знал, Тэхён… Я тут ради тебя. Просто держись, ладно? Не сдавайся. Что бы ни случилось. Ты же крутой парень, капитан элитного спецподразделения страны, которого отправляют туда, где лютый пиздец. Лучший из лучших. Он наклоняется и утыкается лбом в чужое плечо. Ты мне нужен. Я без тебя не могу. И ему чудится в ответ далёкое: Кто из нас? Который из нас? Теперь всё наконец встаёт на свои места. Вывернутая наизнанку связь. Сводящие с ума странности. Идентичность. Ебаная синхронизация слов, движений и мыслей. Даже если Тэхён к нему ничего не чувствует, он с этим справится. Чёрт, да это было очевидно с самого начала. Он потянулся – и кто-то внутри альфы отозвался. Был ли это Дохён? Схватился ли он за Чонгука как за последний островок здравомыслия? Вопрос Ли режет наживую: – Тэхён этого хотел? А правда – хотел ли? Хотел, когда был рядом? Хотел, когда целовал? Хотел, когда стонами выводил его имя? – Мне жаль, что так вышло, служивый, – голос беты звучит надломленно. – Я, блядь, правда сожалею. Он думает, что у Дохёна всегда будет продолжение – в Тэхёне. Чонгук думает, что ему придётся научиться жить с этим. Даже если всё, что останется, – наблюдать издалека. – Живи, слышишь? Даже если кажется, что причин больше нет. Живи ради мира. Потому что ты даже не представляешь, какой потерей для него станешь. Он немного сдвигается и опускает голову на ровно вздымающуюся грудь, вслушивается в биение сердца. И это – настоящее чудо. Размеренный звук, как тиканье часов. Тихий, но оглушающе громкий, до разрыва барабанных перепонок. – Я тебя вижу, Тэхён. Останься со мной. Даже если не ради меня. Он слышит нарочито громкие шаги, и дверь в палату открывается. – Время вышло, Чонгук. Да, Чонгук. Время вышло.

***

Бета всё равно слепо надеется. Надежда, сука такая, умирает последней. Он перелопачивает кучу информации в интернете, регистрируется на сомнительных сайтах психологической поддержки, общается с отпетыми мозгоправами. В какой-то момент умудряется даже найти целителя, который говорит: «Может получиться», который говорит: «Вези его ко мне». И Гук на полном серьёзе собирается. Но не успевает. Потому что Тэхён сбегает из клиники Ли. И всё остальное теряет смысл. У Чонгука внутри всё сводит дурным предчувствием, будто тисками сжимает тревога. Потому что Тэхён не в себе. Потому что Тэхён, блядь, закапывает себя ещё глубже в яму, из которой нет выхода. Гук пытается понять, когда именно приоритеты сдвинулись. Когда альфа перестал быть заменителем? Когда перестал быть просто похожим? Он пересчитывает их шаги на сближение и никак не может дать себе ответ. Он скусывает губы в кровь. Минхо хмурится, глядя на него с беспокойством. Альфа обзванивает бывших сослуживцев братьев Ким, пытаясь выведать хоть что-то о возможном местонахождении старшего близнеца, когда в квартире беты раздаётся звонок. – Я открою. Чонгук кивает, оставаясь в прострации. Пока из прихожей не доносится шум и знакомый голос, щедро сдобренный отборным матом. Сразу становится ясно, кто явился. – Ублюдок! – скалится Хван, нервно тыча в Гука пальцем. – Я же предупреждал тебя. Но ты, видимо, слишком туп, чтобы понять с первого раза. Бета спокойно перехватывает его за запястье, и в воздухе сгущается напряжение. – Отъебись, – ровным тоном бросает он. Ещё секунда, и они бы сцепились всерьёз, но вовремя подоспевший Минхо разнимает их, не давая перейти грань. – Я говорил тебе – наш разговор не окончен. Поэтому я здесь, – отрезает альфа. От него пахнет дорогим одеколоном и деньгами. Взгляд чёрных глаз нечитаем. – Чего ты хочешь от Тэхёна, Чон? – чуть погодя спрашивает он. – Вернуть его домой, – отвечает Чонгук прямо. – А где его дом, Чон? – Хван наклоняется ближе. – Там, где семья. А кто его семья? Гук считывает этот вопрос, но альфа так и не произносит его вслух, только задумчиво щурится. – Если Тэхён вернётся, я увезу его отсюда. От тебя в том числе. – Тогда дай мне найти его. И Хван отступает.

***

Чонгук не до конца верит, что всё может закончиться хорошо. Каждый раз он натыкается на тишину и сухие отрицательные ответы тех, кто когда-то пересекался с братьями Ким. Но он не сдаётся. Потому что цель – не найти. Цель – уберечь. Он может только предполагать, чего хочет Тэхён. Покоя? Забвения? Возможно, свободы? Гук не уверен, что смог бы стать её частью. Для альфы он, должно быть, символ всё тех же цепей. Запрета. Привязанный к другому. Ограничитель. Если старина Ли прав, всё куда паскуднее. Тогда старшим близнецом движет не логика и здравый смысл, а боль, которая всегда ведёт туда, где её источник. Кладбище. Чонгук влетает в свой старенький Форд и жмёт на газ что есть мочи, направляясь туда, где однажды уже похоронил часть своей души. Пристанище для усопших встречает его мёртвой тишиной. Лишь ветер гуляет между осиротевшими надгробиями да снег хрустит под подошвами. Бета идёт быстро, почти срывается на бег, ища нужную могилу, а сердце колотится так сильно, что отдаёт в висках. Когда уже кажется, что всё бессмысленно, а отчаяние достигает своего апогея. Когда кажется, что он в тупике, а единственный итог бесполезных метаний – смерть. Он думает, что ошибся, уверен в этом, когда кто-то врезается в него, выбивая из лёгких воздух. Когда кто-то нападает со спины, придавливает к земле, коленом вжимается между лопаток, а рука мёртвой хваткой сдавливает шею. – Я Тэхёна не боюсь. – А стоило бы. Осознание приходит с запозданием, и Чонгука накрывает неебически сильно. Он резко дёргается, зачерпывает рукавами снег, пытается подняться, или отползти, или сделать хоть что-то, но чужое давление только усиливается. Горячее дыхание опаляет кожу, а пальцы вдавливаются в бока так яро, будто намерены сломать рёбра. Блядь. Блядь-блядь-блядь. Он совсем не чувствует боли, когда пытается вывернуться из-под тяжёлого тела. Тэхён не в себе. Тэхёна здесь нет. – Здравствуй, Дохён. Хватка резко слабеет, и в следующую секунду его грубо отшвыривают в сторону. Бета захлёбывается кашлем, приподнимаясь на локтях, и упирается в горящие злостью глаза. Перед ним стоит старший Ким, но взгляд у него чужой, как у дикого зверя, который видит перед собой не человека, а добычу. – Нам давно стоило поговорить, – надрывно произносит Чонгук. Пульс выстукивает сто сорок. Он понимает: это точка невозврата. – Эй, прости, что не навещал тебя. Знаю, должен был, – он говорит быстро, безотчетно, едва не глотая слова. – Моя вина. Я проебался. И в этот раз по-крупному. Альфа молчит, не отводя помутневший взор. – Ты вернулся ко мне, да? Ты хотел быть со мной. С нами. А мы тебя предали. Я предал, – голос срывается, дрожит, бету безбожно колотит. – Но, послушай, Дохён… Твой брат в этом не виноват. – Он сжимает занемевшими пальцами снег. – Только я. Я – мудак. Я – блядь. И это всё – моя блядская вина. Но Тэхён ни при чём. Это только между нами… Гук говорит и говорит, потому что просто не может, блядь, остановиться, потому что даже не знает, с кем разговаривает. Понимает ли его Дохён-Тэхён? Он видит, как у альфы дёргается челюсть, ходят желваки, а в глазах вспыхивает что-то болезненное. – Ты ведь любишь его, Дохён. И он тебя тоже. Иначе всего этого бы не было, – бета чувствует, как голос ломается. – Только вот я тоже его, придурка, люблю, слышишь? Из горла Кима вырывается глухой рык. Чонгук закрывает глаза на секунду, затем решительно дёргает ворот куртки вниз, оголяя шею. – Хочешь отомстить? Валяй. Забери меня с собой в могилу. Но Тэхёна оставь. Достаточно ему в жизни пиздеца, оставь, брось, Дохён, чёрт тебя дери! – Он смотрит прямо, не мигая. – Выметайся. Из. Его. Головы. Перед глазами всё плывет, слегка темнеет и мутнеет по краям, но он успевает увидеть, как альфа срывается с места, к нему, снова опрокидывая навзничь. Череда ударов. Боль. Удушье. Воздух рвётся из лёгких рывками. И вдруг… тело над ним деревенеет. Хватка исчезает, а в ледяной тишине раздаётся знакомый низкий баритон. Но Гук уже не успевает разобрать слов, проваливаясь в темноту, как в забвение.

***

Он подскакивает, пытается сесть и со всей силой ударяется обо что-то головой. Охает, сдавленно матерится, прижимает ладони к горящей макушке, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чём-то, но не успевает. – Тише, родной, тише, – его мягко перехватывают и укладывают обратно. Нежные, чуть прохладные руки ложатся ему на грудь и на голову, которую он всё-таки успевает запрокинуть, чтобы увидеть… – Папа?.. – голос ломается, разбивается, как хрусталь. Чонгук снова дёргается, пытается подняться, но его удерживают слишком уверенно. – Папа?.. Папа!.. – Он хватается за тонкие пальцы, вцепляется в бледную кожу, а сердце толкается в рёбра, готовое вот-вот оборваться. – Успокойся, дорогой, я здесь. Всё хорошо. Ты задремал, – омега мягко гладит сына по голове, прижатой к его коленям. – Плохой сон? Плохой сон? Нет. Хуёвый? Да. Он кивает, не в силах сказать больше, и всё-таки садится, не отпуская рук мужчины. Тот не сопротивляется, только тихо-тихо вздыхает и улыбается. – Ты такой красивый… – восхищённо говорит бета, чувствуя, как горло сжимает болью. Омега и правда красивый, необычно светлый, совсем юный, с кудрявыми по плечи волосами, в льняной светлой рубашке. Таким он остался на старых фотографиях. Таким он остался в его памяти. Гук хватает его ладони, прижимаясь к ним лбом, губами, и его начинает мелко трясти. – Ох, родной, не плачь… – Тёплые руки обнимают его, позволяя уткнуться в плечо, а тонкие пальцы гладят по голове. – Это всего лишь сон. Омега невесомо целует его в макушку, но легче не становится. Бете так много ему нужно сказать, рассказать, но он не может выдавить ни звука и, кажется, тонет в невысказанных словах. – Всё будет хорошо. Мы скоро приедем. – Куда?.. – Чонгук запинается, поднимает взгляд над точеным плечом и натыкается на тонированное стекло, за которым стелется тёмный туман. Лишь сейчас он понимает, что они в… автомобиле? Он резко поворачивается, пытается разглядеть водителя, но не может. Папины руки держат крепко, не отпускают. – Кто там сидит?.. – он думает, что вот-вот закричит, но с губ срываются лишь сухие, болезненные хрипы. – Кто?.. Это становится внезапно жизненно важным. Он должен знать. Он. Должен. Знать. Услышав его, водитель чуть меняет положение зеркала. И Гук на мгновение встречается взглядом с тёмно-карими глазами. – Куда мы едем? – тупо повторяет он, не в силах отвернуться. – Как куда, родной? Домой. Мы возвращаемся домой.

***

Он просыпается. Снова. Приходит в себя, опутанный капельницами, под монотонный писк датчиков. Боль возвращается в онемевшие мышцы с запозданием, и Чонгук морщится, будто чувствует, как нервы включаются по одному, нехотя, через силу. Зрение подёрнуто туманной дымкой, которая не спадает, как бы он ни пытался сфокусироваться. Он пытается сесть, но едва успевает приподнять голову: потолок кренится влево и тяжело опрокидывается вниз, придавливая обратно к подушке. – Чонгук?.. – голос рядом тихий, безнадёжно зовущий его. – Не двигайся. Тебе нельзя. Я позову врача. Он хочет сказать: «Не уходи». Хочет сказать: «Не оставляй меня одного». Но не может выдавить даже слабый стон. И слышит, как глухо, словно за толщей воды, хлопает дверь. – Скажи, где болит, родной? – Везде.

***

Чонгук то приходит в себя, то снова проваливается в никуда, ныряет и выныривает обратно. Падает, но никак не разбивается. Ему чудятся скользящие рядом тени, что-то шепчущие в темноту. Он пытается поймать их, но осязает лишь туман, тщетно вслушиваясь в шелест ускользающих слов. Кажется, это никогда не закончится. И именно тогда он наконец пробуждается окончательно. Тело одеревенело, словно он из живого человека превратился в Пиноккио. Гук осторожно шевелит пальцами, пытаясь сжать край белого пододеяльника. С трудом, но они подчиняются. В конце концов ему удается даже сесть. Ладно. Отлично. Голова слегка гудит, а в остальном – порядок. Если не считать ощущения, будто его сбил многотонный грузовик. Бывало и хуже. Это не то, с чем он не справится. Уж точно не теперь. В палате темно, а в том, что это именно палата, сомнений нет: слишком белый потолок, слишком белые стены, слишком жесткая кровать. И запах. Отвратительный больничный запах, который не выветрится, открой ты хоть сотню окон. Света катастрофически мало, и бета едва различает собственные ладони. Кажется, его напичкали препаратами. Седативы?.. Память нехотя подбрасывает обрывки. Кладбище и… Тэхён, Дохён. Будто кто-то со всей силы ударяет по сердцу мокрой плетью. Дохён-Тэхён. Он резко подрывается, едва не теряя опору, но тут же чувствует, как его перехватывают тёплые крепкие руки и быстро укладывают обратно. – Чонгук. Тише. Успокойся. – Голос знаком до болезненного «слишком», и Гук замолкает, и замирает, но успокоиться он не может. – Тэхён?.. – Я. – Тихо. На выдохе. Но ладонь не выпускает. Бета сглатывает сухой воздух и сжимает чужую руку крепче. Окно закрыто шторами, ему отчаянно не хватает света, и альфа будто чувствует и садится на край кровати, наклоняясь ближе. Бледный, словно призрак. Кажется, что вот-вот растворится в воздухе, развеется утренней дымкой. Чонгук всё ещё не верит, что это не очередной кошмар, не наваждение. Не игра уставшего бороться мозга. – Догадывался, что у смерти твоё лицо, – на грани нервного срыва замечает он, потому что всё это невозможно. – По крайней мере, у моей. Дыхание Тэхёна касается скулы. – Ты не умираешь, Чонгук. Больше нет. Ещё не вечер, – едко просится с языка, но бета лишь согласно кивает: – Больше нет. Тэхён молчит. Просто смотрит. По-особенному. Иначе. Такого взгляда Чонгук у него не видел никогда. Он совершенно, совсем не понимает, что альфа чувствует, и молчание между ними тяжелеет. Наверное, они должны объясниться. Но, признаться, он понятия не имеет, с чего начать. Наверное, он должен извиниться? За всё то дерьмо, которое произошло с ними?.. Он слегка вздрагивает, когда Ким касается его плеча. Тот хмурится, и на какой-то миг Чонгук успевает увидеть в нём усталую, хроническую боль. – Дохёна больше нет. Ты можешь меня не бояться, – это должно звучать как утешение, но на деле звучит безнадежно и жестоко. – Я никогда тебя не боялся, Тэхён. Тот неопределенно хмыкает, но, кажется, его отпускает. – Спасибо, – тихо добавляет Гук. – За то, что пришёл. – Я должен был. Что-то неприятно екает внутри от этих слов, но бета вновь понимающе кивает. Альфа со своим проклятым чувством вины и ответственности, конечно, должен был. – Значит, ты помнишь, что случилось? Тэхён медленно кивает. – Я хотел уехать как можно дальше от Сеула, – он слегка передёргивает плечами. – Но меня сильно тянуло на могилу Дохёна, а потом… – Пришёл я. – Пришёл ты. Бета фыркает. – Как всегда. Чон Чонгук – срыватель чужих самоубийств 24/7, без регистрации и смс. Глаза альфы вспыхивают. – Я не собирался… – Конечно, не собирался, – перебивает Гук. – Конечно, ты сбежал на кладбище не для того, чтобы тихо сдохнуть в одиночестве. Ким упрямо отворачивается, сжав челюсти. Он выглядит чертовски паршиво и так охренительно хорошо. И, возможно, сейчас Чон впервые видит его по-настоящему. Он чувствует жажду и машинально тянется к тумбочке, но альфа успевает первым. Подает воду, не выпуская его ладони. Бета осушает стакан залпом. – Значит… ты всё же решил остаться. Тэхён долго молчит, а потом говорит: – Я едва смог понять, что произошло, – его голос звучит глухо. – Ещё секунда – и я бы не остановился. Дохён… он… – Ты ему помешал, – Чонгук вздёргивает брови. – Спасибо. Он чуть откидывается назад, на мягкую подушку. – Смерть – это хреново. – Хреново, Чонгук, – соглашается альфа, когда они встречаются взглядами. И выразить невыразимое глазами – это точно про него. – Мне жаль, – выпаливает бета, потому что больше не в силах молчать. – Тэхён, мне очень жаль. Это всё было пиздец как неправильно. Я не имел совершенно никакого права, я должен был, это просто… это пиздец. Я ужасно виноват. Перед тобой. Перед Дохёном. Чёрт… – Он смотрит на Кима и понимает, что, похоже, только что ткнул его в свежую рану. – Я знаю, – тут же бормочет он. – Если бы не Дохён, этого бы не случилось. Ты бы точно не… ты бы никогда… – Чонгук осекается, неуверенный, как продолжить. Не посмотрел бы на меня? Не поцеловал? Не трахнул?.. Блядь. Тэхён не отвечает, просто подаётся вперёд и касается своим лбом его лба, и из лёгких будто выкачивает воздух, оставляя их обоих в полном вакууме. Чонгук, кажется, дышит одним лишь альфой, дышит – и никак не может надышаться. Сердце колотится как оголтелое, а Тэхён сжимает его руками, сдавливает, чтобы в следующую секунду разорвать: – Я пришёл попрощаться. Три слова раскаленным прутом вонзаются в позвоночник. – Вот как. Чонгук не говорит: «Этого следовало ожидать». Потому что следовало. Потому что ожидал. Альфа отстраняется, криво усмехается, а затем хмурится, вглядываясь в его лицо. – Понимаю, – глухо говорит бета. Ложь. Нихуя он не понимает. Он вспоминает слова Хвана. И помнит, что пообещал ему. Он думает, что Тэхёну так и правда будет лучше. И ему, наверное, тоже. У него всё ещё есть Минхо. Есть работа, пустой дом, холодная постель… Альфа вернулся – разве не этого он хотел? Да и что он может сказать? Попросить не уезжать? Остаться с ним? С какой стати?.. Но почему же тогда ощущение такое, будто из него живьем вырывают сердце? – Удачи тебе, Тэхён. – Тебе тоже, Чонгук. Удачи. Вот и всё, – отстраненно думает бета. – Вот так всё и закончится. Наверное, он должен испытывать облегчение, что всё завершилось, но блядский червячок сомнения, назойливо грызущий своим «неправильно», сводит с ума. Если любишь – отпусти. – Мне пора, – произносит Ким, поднимаясь с кровати. Отпусти, – повторяет про себя Гук. Повторяет, когда альфа выпускает его ладонь и поворачивается спиной. Он хочет спросить: «Ты хоть что-то чувствовал?» «Это ты был со мной?» Но продолжает молчать. И не говорит ни слова, когда дверь открывается, яркий свет из коридора режет по глазам, очерчивая силуэт близнеца. – Прощай, Чонгук. – Прощай, Тэхён. Дверь закрывается. А к бете возвращается боль.

***

Он убеждает себя, что так правильно. Что всё проходит, и это – пройдёт. Так будет лучше. Для всех. Только вот ему ни хрена не легче. Он навещает Дохёна на кладбище, приносит отвратительно белые хризантемы и оставляет их у аккуратного надгробия. А потом говорит, говорит, говорит обо всём и ни о чём, пока поток слов не иссякает сам собой, а горло не начинает болезненно саднить. Дохён оставил ему переломанную душу. Но если любишь – отпусти. И бета отпускает своего альфу тоже. Всё медленно, но верно возвращается на круги своя. Гук выходит на работу, разгребает навалившиеся проблемы – руками, нервами, остатками сил. Он пытается игнорировать неебических размеров скол в своём сердце. И получается откровенно хуево. Потому что среди сотен чужих лиц ему чудится одно – родное. Потому что во снах он снова видит отражение в зеркале заднего вида. Потому что тёмно-карие глаза смотрят внимательно и с ожиданием. И глупо отрицать очевидное, что без Тэхёна я не могу дышать. А это бесит, злит и ломает, потому что бесконтрольно. Потому что неудержимо. Потому что Чонгук устал от самого себя. Потому что больше не понимает, куда себя деть. А потом приходит письмо без обратного адреса. И это последняя ночь, когда Дохён ему снится.

***

Париж встречает его сияющими огнями, запахом свежеиспеченной выпечки и гомоном французов. Жизнь здесь плещется и бьёт ключом, и Гук словно впервые за долгое время действительно дышит. Он думает, что Париж в самом деле прекрасен. Что ради него можно и умереть. Бета на мгновение прикрывает веки и глубоко вдыхает звенящий весенний воздух, вслушиваясь в неразборчивые слова проходящих мимо зевак. На автопилоте тянется рукой к карману джинс, где лежит письмо. От обычной бумаги будто исходит волна тепла, и это тепло кажется единственной реальной – и стоящей – вещью в мире. Он до конца не уверен, что всё это не первоапрельская шутка Хвана. С него бы сталось. Но если есть хотя бы крошечный шанс, что написанное в письме – правда, он должен попытаться. Потому что «…если твоё – держи и не отпускай, дорогуша». Может быть, Тэхён и не его. Но он – Тэхёна. Он – для Тэхёна. И этим всё сказано. Чонгук сверяется с листом – в последний раз – и наконец останавливается. Белые аккуратные столы. Ярко-алые салфетки. Мелодичная музыка. Он замирает, забывая, как дышать. Взгляд мгновенно выхватывает знакомую потертую кожаную куртку. Взъерошенные волосы и бледное лицо. Тёмно-карие глаза чуть щурятся, уставившись в одну точку, пальцы касаются маленькой чашки, но не подносят её к губам, позволяя тонким завиткам пара растворяться в воздухе. Гук улыбается и делает шаг вперёд. – Я вижу тебя, Тэхён, – тихо говорит он, зная, что будет услышан. Только тебя. Хван прав. Проблематично отпустить того, кто бывал в горячих точках, смотрел смерти в лицо и однажды вцепился тебе в горло. Тэхён держит давно и крепко. Но Чонгук и не думает отпускать.

конец.