He’s my man.

      Илья звонил уже третий раз, почему-то не хотел думать о том, что Михаил мог быть занят или попросту не слышал. Ему надо было поговорить, хотя с каждым гудком он сомневался в этом все сильнее, ярко представляя реакцию Селиванова.       Микки стоял на руках, превозмогая боль в запястьях. Его предплечья пробивала мелкая дрожь, из-за чего приходилось прикладывать намного больше усилий, чтобы держать равновесие. Телефон лежал прямо под головой, каскадёр смотрел на секунды и проклинал Сатира за назойливость. Вытерпел все три звонка, мешающих следить за временем и выдохнул, когда вибрация прекратилась. От усталости в глазах потемнело, Селиванов опасно качнулся, царапнув тренировочный коврик, и мягко повалился на пол, тяжело дыша. Пот градом катился со всего тела, челка, промокшая, прилипла ко лбу. Миша ощущал, как кружится голова, как занавес тьмы не поднимается, а наоборот усиливается, постепенно сменяясь на пляшущие цветные круги. Телефон под ухом завибрировал снова, парень громко выругался и поднял трубку. — Алло, — прогремел так, что раздражение его, абсолютно не скрываемое, ударило Илье в ухо. — Взял наконец! — обрадовался Шабельников, — Я тебя отвлекаю? — он слышал, как тяжело дышал его собеседник, чуть ли не хрипя, и легкая неловкость сковала его. Кажется, отвлекал. — Чё надо тебе? — Микки протёр ладонью лицо и стал делать глубокие вдохи, пытаясь успокоиться, чтобы грудь не ходила ходуном. В который раз задумался о том, что слишком много курит, но эту мысль перебило желание скорее взять айкос и заполнить лёгкие дымом. — Ты тренируешься? — Сатир проигнорировал вопрос и чуть сильнее сжал телефон. Он нервничал, хотя и хорошо скрывал. — Блять, ты чё, гусь, нахуй, звонил мне три раза, чтобы спросить, что я делаю? — принял сидячее положение, наконец увидев комнату вокруг себя. Селиванов ненавидел, когда Илья юлил и не мог прямо сказать, что он хочет, а тот, как назло, делал так постоянно, особенно, когда просьба была крайне идиотская. — Что? Нет, — усмехнулся пародист, переложив телефон в другую руку, — Я хотел спросить, дома ли ты сегодня… Подумал, что давно не виделись… — Какая срочность! — гаркнул Миша, — Я думал, ты там дохнешь. Чё, смской нельзя было спросить? — Я хотел услышать… — Услышал? — цыкнул парень, — Да, дома буду, — выдохнул, продолжив уже спокойнее, — А ты во сколько хочешь? — Минут через тридцать-сорок. — Ок.       Селиванов сбросил звонок, опередив какой-нибудь ещё более тупой вопрос Ильи. Потянувшись, встал на ноги, мышцы в плечах забились. Он хотел посмотреть, побил ли свой предыдущий рекорд, но обнаружил, что секундомер так и не остановил. Вздохнул ещё тяжелее, но тренировка только начиналась, нужно было поберечь силы, уходящие на злобу и направить их в нужное русло.       Когда короткая трель разрезала тишину, каскадер почти сразу вышел в коридор и, не спрашивая, распахнул дверь. Илья мгновенно улыбнулся, стараясь не совсем уж наглеть и не опускать взгляд на оголённый торс прямо с порога. Микки часто тренировался только в штанах, и Сатир, когда заставал такие моменты, как ни старался, не мог не облизывать Селиванова взглядом. Ему только волю дай, он бы и не взглядом облизывал. — Здарова, — Миша протянул руку, крепко сжав чужую ладонь и, приобняв того, хлопнул по спине. В голосе не было слышно ни раздражения, ни агрессии, скорее скрываемая усталость.       Шабельников прижался к парню на мгновение дольше, с наслаждением проводя пальцами по ещё влажным и липким лопаткам, выпирающему позвоночнику, и, скользнув почти до самой шеи, вдруг нащупал неровность, ссадину, но Микки отстранился. Приподняв уголки губ, лишил возможности себя облапать. — Ты чё это? — вскинул брови Илья. — А? Да, наебнулся неудачно, — застенчиво хмыкнул каскадёр и повернулся к тому спиной, — Я там немного стесал, похуй, не болит почти, — дёрнул плечом и сразу развернулся, не дав тому пощупать рану. Она действительно была небольшой, кожа содрана и продолговатый синяк, отливающий зеленовато-морковным. Илья вздохнул, поджав губы, Микки не даст себя пожалеть, — А ты духи новые купил? — наконец пропустил гостя и ушёл в комнату, накинув майку. — М-м… Нет, — застопорился пародист, на мгновение принюхиваясь. Пахло действительно иначе, выдавало, — Я просто редко ими пользуюсь. — Не помню такие, — растянулся на диване, покручивая в руках стик от айкоса, — Сладкие слишком. Мерзко аж, ты ж такое не любишь. — Поэтому и редко, — утвердил Сатир и улыбнулся, глянув на того. Неужели не учуял? Он уже скинул куртку и помыл руки, — Э, ну и чё ты оделся… — Много чести просто так смотреть, — фыркнул парень, и тряхнул головой, поправив чёлку, — Ты чё приехал? Я же вижу, надо чё-то. Ты не звонишь обычно по хуйне.       Шабельников улыбнулся, но натянуто, как обычно делал, когда Михаил был прав. Отвёл взгляд и пожал плечами. В последнее время они действительно виделись реже, пусть и пытались найти в графике время постримить у Яши. У Микки-то его было вагон, а вот Илью чаще звали на съёмки, надо было ещё ездить в Новосибирск к дочери и что-то всё навалилось так, что дни были расписаны, и на Мишу не оставалось времени. Селиванов относился к этому почти равнодушно, по крайней мере усердно делал вид, что всё это его ни капли не задевает, хотя он скучал по тем мгновениям, когда они могли никуда не торопиться, заниматься чем угодно, наслаждаясь компанией друг друга. Теперь же их времяпрепровождение сократилось, но оба старались удерживать ту нить минимальной близости, что была возможна в нынешних реалиях. Сатир иногда приезжал, чтобы просто побыть рядом, заполнить пустоту квартиры, поваляться на кровати, пока тот играет в приставку, злобно ругаясь, покурить вместе, потрахаться в конце концов. А Микки вытаскивал его на прогулки в такие места, что Илья потом жалел и тридцать раз думал, перед тем как соглашаться снова. Хотя соглашался всё равно, потому что отказать Мише было невозможно, он напирал с такой силой, что становилось очевидно, попереть против — себе могилу рыть. — Просто так, — отмахнулся мужчина, и голос его был почти ровный. Почти, и именно потому Селиванов прищурился, наконец закурив. — Ну-ну, — кивнул он, — А был ты где? — В рестике. Решил поужинать изыскано, хотя все равно заказал пасту. Как обычно, — пожал плечами. Игра началась. — М-м-м. А в честь чего? — Что? Свободный вечер, почему себя не побаловать? — М-м, — ещё многозначительнее протянул Микки, выдыхая дым. Тонкая грань неустойчивой, практически глупой причины смешила его. — Чё ты пристал? — почти обиженно пискнул Илья, сложив руки на груди. — Потому что ты пиздишь, кры-ыса, — протянул Михаил и поморщил нос, расползаясь в гаденькой улыбке. Он подскочил, через мгновение оказавшись рядом с тем и наклонил голову, принюхиваясь, — У тебя в жизни, блять, цветочных нот не было, а щас что? Приторная хуйня какая-то, — помимо этого теперь, будучи более заинтересованным в попытке различить запахи, он уловил тяжёлый, сладкий, почти противный аромат спиртного. Пазлы складывались. — Я же сказал, — Сатир осторожно расположил руки на чужих плечах, слегка отстраняя от себя каскадёра, — Я был в ресторане, там знаешь вокруг меня какие барышни сидели? — хмыкнул, даже почти не врал, — Они перед выходом ведром своего парфюма обливаются, там хоть чё сделай, все равно пропахнешь. А я как раз сидел рядом с одной такой, через стол считай, — закивал, для пущей убедительности, моментально ощутив укол совести. Он смотрел в голубые глаза напротив, в цвете которых мешалось недоверие и какое-то выражение, почти похожее на щенячий блеск, и аж челюсти начинало сводить от лжи. Внутри пульсировал интерес, его уже раскусили или не совсем, — Жрать, блять, невозможно, сидишь, как этот… Эвалюатор.       Микки сощурился, пристально вглядываясь в лицо Шабельникова. По глазам пытался уличить его враньё, потому что вроде стелил-то гладко, но внутри что-то скреблось. Играл значит, но не понятно, нужно было давить или поддаться, чтобы правда раскрылась сама из чужих уст или это вообще тот случай, когда всё по-настоящему, а кажется иначе. Неизвестно. Парень поморщил нос и скинул с себя чужие ладони, отстранившись. — И ты даже не обблевался? — хмыкнул Селиванов, решив сбавить напор. — Нет, пахнет же приятно. Концентрировано, но приятно. Женщинами… — расплылся в вальяжной улыбке и весь, как будто бы начал показушно таять. — Так приятно, что аж опьянел? — усмехнулся Михаил, щурясь. — Почему? Я опьянел от пяти бокалов вина, — взмахнул рукой, — Но, между прочим, я хорошо держусь, и ты бы даже не спросил, если бы не принюхивался, как собачонка, — лукаво, но ласково улыбнулся Сатир. — Видно-видно, не зазнавайся. Ты, может, думаешь, что хорошо играешь и, не знай я тебя, не подумал бы. А я тебя, сучку, знаю, — фраза эта звучала не по-доброму, скорее как-то собственнически. Он тыкнул мужчину в плечо, заставив его целиком качнуться, — И вижу, что ты меня пытаешься наебать. — Видно? Миш, — облизал губы Илья, — Ты ведёшься на ка-а-аждую хуйню, которую я обычно говорю, — он поправил Селиванову чёлку, осторожно, потому что координация действительно могла подвести, — Так что не выёбывайся, — мягко добавил, заметив, как меняется лицо собеседника.       Каскадёр недовольно фыркнул и скрестил руки, взглядом проследив за тем, как Илья ушёл на кухню. Его раздражал этот театр одного актёра и то, как упорно это продолжалось. Он ну очень не любил враньё, а для друга это была просто игра, которая каждый раз выводила на эмоции. — Ебать! — Донёсся веселый возглас Ильи, — Тебе настолько лень посуду мыть? — Бля, — вздохнул Микки, вспомнив о горе тарелок в раковине. Ему самому было интересно, как они там копятся, если он почти не готовит и доставками питается из пластиковых упаковок, — Ну, можешь помыть, если тебе очень хочется, — усмехнулся, медленно прошагав в комнату. — Нет, просто смешно, что ты уже на одноразовые приборы перешёл, — пождал губы Шабельников, обернувшись к тому. — В смысле? — поднял брови Миша. — Ну, — Сатир открыл крышку сковородки, где осталось неприлично мало жареной картошки, среди которой очень устало лежала пластиковая вилка. Ему пришлось сильно постараться, чтобы не заржать, поэтому он закусил внутреннюю сторону щёк, глядя на Микки. — А… — заулыбался каскадёр, — Я лопатку проебал где-то, а портить единственную нормальную сковородку не хочется. Там же покрытие антипригарное, вся хуйня. — Ты как дикарь, ей-богу, брат, — всё-таки засмеялся тот, вернув всё на место, как стояло. — Дикарём бы я был, если бы руками жрал, а это так, — отмахнулся, — Крайняя мера.       Илья покивал в ответ, всё ещё хихикая. Сел за стол, развалившись, будто до этого целый день работал. Смотрел на Мишу с нескрываемым любованием, но что-то в его взгляде всё равно отличалось, то, о чём он хотел поговорить, но всё сильнее отодвигал, потому что не знал, как подступиться. Ощущал себя странно, боялся попросить, пусть и не видел в этом ничего такого, но что-то останавливало. Странно, ведь алкоголь должен был развязать язык, расслабить, а не зажимать. Мужчина стучал пальцами по стеклу стола, опустив глаза. Нарастала неловкость, которой в помине никогда не было между ними, но сейчас она ощущалась обеими сторонами слишком хорошо, чтобы делать вид, что все нормально.       Селиванов подошёл к раковине, тяжело, обреченно, будто смертник перед палачом, вздохнул и включил воду, решив, что с посудой надо всё-таки разобраться. — Так чё ты хотел-то в итоге, скажешь или так и будешь сидеть, как неприкаянный? — М-м-м, мне не нравится интонация, с которой ты спрашиваешь, — промурлыкал Илья и заулыбался, подперев щёку ладонью. — Ебать! — Михаил обернулся к тому, чуть тарелку не выронив, — Это как будто мне надо! — аж сморщился, поджав губы в полоску. — Надо, раз ты так заводишься от моего молчания, — уже нескрываемая хмельность красовалась на его лице, и голос изменился, стал совсем мягким и тягучим. Он просто сдался и решил больше не играть, потому что толку никакого, Миша ведь в одну секунду спалил его с потрохами, а может задумался об этом ещё при дурацком, действительно бессмысленном звонке.       Микки не нашёлся что ответить и только злее стал тереть посудину губкой, создавая столько пены, сколько ему хватило бы ещё раза на три. Внутри свербело, в затылок несколько раз кольнуло, отчего раздражение никак не утихало. Оставалось только ждать, лучше молча, чтобы Илье самому наскучило отсутствие эмоциональности, на которую он обожал выводить каскадёра. Не манипулировал, нет, слишком грубое слово, скорее просто игрался, щекоча парня за его лёгкую вспыльчивость, раззадоривая, ради малейшей, незамысловатой реакции, ведь бесить его было одно удовольствие. — Ладно, — собрался Сатир и выпрямился, — Это, на самом деле, вообще ахуеть, какая новость. Ну, предшествующая моей ма-а-а-аленькой, скромнейшей просьбе, — он смотрел на спину Миши, на то, как шевелились его лопатки под совершенно невесомой тканью майки, из-под которой выглядывала приобретённая ссадина, ведь одежда не закрывала и половины плеч. Как красиво и аккуратно это выглядело, откликаясь внутри теплом, которое совершенно не мешало ему переваривать мысль, коей он вот-вот собирался ошарашить приятеля, — Знаешь, кто мне написал? Ты не поверишь. — Ну? — парень обернулся к тому, выжидающе прищурившись. Заметил на себе чужой, почти липкий взгляд, но виду не подал, привык. — Катя Кищук, — выдержав паузу проговорил он и замер, ухмыляясь от того, как Микки задумывается, как обычно слегка хмуря брови. — Кищук? — перевёл взгляд на окно, а затем на струю воды, соображая, — Это, которая солистка из группы "Серебро"? — Да-да, блондинка, которую все хотели и хотят, — закивал Шабельников и выражение лица его изменилось, наполнившись почти щенячьим восторгом, а глаза, обычно отливавшие тёплым, благородным коричневым, вдруг засияли, почти оливковым, дополнив нездоровый пьяный отблеск. — И нахуй ты ей сдался? — пожал плечами каскадёр, совершенно не разделяя счастья. Ему какая скорбь от этой новости? Раньше ещё, давно-давно он радовался, когда его друг беспрестанно покорял женские сердца, но после их связи пародист прекратил свои филигранные попытки обзавестись новой женой, и потому сейчас было совершенно не понятно, к чему всё это раздутое восхищение. Потому и замер, повернувшись снова, — Подожди, типа прям вообще первая? — Ну, нет конечно, я ей огоньки на истории слал, — усмехнулся мужчина, вновь скрасивший лицо кокетливым прищуром, от которого лучики морщин ещё сильнее резанули Мишу. — А, ну это святое, — улыбнулся Микки, хотя внутри трос затрещал на последнем издыхании. Вряд ли бы Илья так грандиозно заявлял, что статная и красивая женщина просто ответила ему. Значит имелось продолжение, которое, он не готов был слышать, не хотел, отчего стиснул зубы и уголки губ дрогнули, скривились, точно от кислоты. — Да ты подожди, — махнул рукой пародист и сел ещё прямее, будто без этого его голос казался менее торжественным, — Мало того, что она мне написала, так мы сразу законнектились, не знаю как, но беседа пошла, понял? — речь его стала быстрой, след пьяной лени испарился, будто алкоголь за мгновение выветрился из организма, — И чё-то мы пропиздели весь вечер и ещё пол ночи, это вот, пару дней назад было, я тогда перед съёмками вообще не выспался. Я не знал, что мы с ней так похожи. — В смысле похожи? — вскинул брови парень и тут же колко ухмыльнулся, почти скалясь, — Тем, что она тоже рспшка? — Долбаёб, — хрипло засмеялся Илья, закатив глаза, — Нет. Я, вообще-то, не в этой категории, — взмахнул рукой, даже и не думал обижаться, — Но, у нас много общего, мнения схожи, и ей зашёл мой юмор. Ты же знаешь, я обычно сразу иду ва-банк! — А с каким "тобой" у неё схожие мнения? — Съязвил Микки, расставляя часть вымытой посуды в шкафчик, чтобы занять себя на подольше и не вставать лицом к лицу с информацией, которую он ну никак не хотел обрабатывать, — У тебя под каждую женщину новый характер. — Какой ты злой, — оскорблённо проговорил Сатир, но всё равно улыбнулся, — У меня и под каждого друга особый характер, — подмигнул, хотя каскадёр на него не смотрел, — И вообще, мог бы порадоваться! Ты её видел?       Микки поджал губы, его скулы обострились от напряжения, а на шее проступила вена. Он старался не поворачиваться к тому, потому что на лице, точно на мраморной плите, высеклось раздражение, скрыть которое наверняка бы не удалось. Ревность клокотала внутри, ворочалась озлобленным, голодным зверем, которого так и дразнили дичью, что аж слюна липкая стекала с пасти. Его пальцы дрогнули, парень беззвучно вздохнул, стараясь выровняться, чтобы голос был спокойным и Шабельников не понял, что что-то не так, раньше времени. Раньше момента, когда подавлять себя уже не получится и канат терпения лопнет в тишине с оглушающим треском, подъёмный мост рухнет и… — Видел конечно, — кивнул Михаил и снова включил воду, приступив к сковородке, которая, как кстати, требовала больше внимания и вовлечённости. — Во-о-от, — ещё более заговорщицки протянул мужчина, облизав губы, — И короче мы чё-то болтали, болтали, вчера даже созванивались и… — На мгновение замолчал, замялся, пальцами заплетаясь в собственных кудрях. Внутри будто что-то воспротивилось, то ли стыд, то ли страх, не ясно перед чем конкретно, но что-то застопорило весь процесс. Селиванов заметил, что голос дрогнул, покосился на того, но быстро и практически незаметно возвратился к своему делу, старался охладить голову, — Ты правильно меня подозревал, — осторожно улыбнулся, — Я ж обычно по выёбистым местам не хожу просто так. Я сегодня с ней виделся…       Каскадёр почти подавился воздухом, отчётливо ощутив, что пульс скаканул, как при резкой пробежке, сжал зубы до сводящей челюсти боли и выключил воду, бросив дело на пол пути. Обернулся, вытер руки о штаны и смерил Сатира тяжёлым и холодным, как у египетских сфинксов взглядом, и, если бы тот не пялился в окно от подступившей, удущающей неловкости, точно бы захотел провалиться под землю тотчас же. — Ну, мы типа прогулялись, я предложил в хорошее местечко зайти. Выпили немного, разговорились и… — Илья повернул голову к Мише и замер. Его пьяная, почти блаженная от приятных воспоминаний улыбка дрогнула при виде чужой серьёзности. Парень выглядел напряжённо, и скрывать это уже не получалось, Илья заметил, хмурость, заметил, как тень на щеках шевелится и скулы обостряются, как каменные, от того, что тот зубы стискивает ежесекундно, но сильнее всего выдавали глаза — были совсем безрадостными, и голубизна их отдавала жутким холодом, можно было услышать морозный треск и ощутить как обжигает кожу, — Ты чё? — Слушаю, — пожал плечами Селиванов, сунув руки в карманы. Титаническое усилие приложил, чтобы выдавить из себя спокойное слово. — А, ну, слушай-слушай, — кивнул Шабельников и вздохнул, — И мы с Катей пришли к выводу, точнее договорились о том… — он слишком туго формулировал мысль. Потёр переносицу, посмотрев куда-то в сторону, лишь бы не столкнуться с пожирающим и уже ощутимо озлобленным взглядом, — Нет, по факту она позвала меня… Блять, короче, мы собираемся пойти на свидание, и я хотел тебя попросить помочь мне всё красиво устроить, — выпалил почти на одном дыхании мужчина и повернулся всем корпусом на стуле, чтобы быть прямо напротив Михаила. — Чё, блять? — неожиданно грубо выпалил он. Внутри что-то внезапно упало, почти дыхание спёрло от удивления, а в ушах зашумело. Свидание? Слово эхом отозвалось снова, будто Илья намеренно сказал его так быстро, чтобы не бросалось на слух. — Поможешь, говорю? Я помню, что ты хотел показать мне какое-то красивое место под мостом, сказал, что там пиздец романтично… — Шабельников не сразу смог распознать чужую реакцию, ему показалось, что Микки просто удивился, как обычно резко. Но было не понятно, почему сочилось раздражение. — Подожди, блять, тебя Кищук на свидание позвала, и ты согласился? — поднял брови, поправив рассыпавшуюся на глаза чёлку оттого, как он резко выпрямился. Для него это прозвучало так несуразно и глупо, будто кто-то вместо мелодичного произведения вдруг начал кулаками стучать по клавишам фортепиано, или без практики, раздал барабанного соло на тарелках, молотя по всей установке невпопад. — А чего? Я не гордый, это ж как белый танец, тем более это формальность, — пожал плечами Сатир, слегка улыбнувшись, — Завидуешь? — Чему?! — почти рыкнул Михаил, оскалившись, — Тому, что ты с какой-то тё… — запнулся, заметив изменившийся взгляд Ильи, да и сам осознал перебор грубости, — Какой-то бабой на свиданку идёшь?! — но даже после вздоха интонация совершенно не изменилась. — Ну, а чё ты кричишь тогда? — усмехнулся мужчина, слегка наклонив голову, — Ты, если не хочешь помогать, скажи, я, ну, сам подумаю тогда. Просто мне казалось, — фыркнул, неприятно улыбнувшись, — Что я могу попросить брата о такой, ну вещи, ну, знаешь… — Какое, нахуй, свидание? — взвинтился Микки, и голос окончательно огрубел. Он ещё не до конца понимал масштаб катастрофы и всё надеялся, что это большая сатировская шутка, которую тот уже неприлично долго жмёт. — С Кищук, — мотнул головой пародист. Для него это — само собой разумеющееся, и внутри всё ещё билось желание свести всё на эмоционально приемлемый лад, потому что реакция каскадёра его серьёзно удивляла. Пусть он и не был вусмерть пьян, чтобы совсем не понимать, что к чему, но это было странно. — Это я, блять, понял, — шикнул парень и выскользнул из кухни, осознав, что для успокоения ему нужно, чтобы самодовольная рожа перестала маячить перед глазами.       Внутри всё закопошилось ревностной яростью, пламя которой выжигало всё на своём пути. Захотелось ударить стену, но Михаил помнил об ее тонкости и том, что пожилая соседка очень настойчиво просила его бить что угодно кроме стен и даже жаловалась арендодателю, хоть они и были в хороших отношениях. Он закусил нижнюю губу с такой силой, что показалось, будто вся поверхность кожи сейчас закровит. — Ну ты куда-а? — драматично, явно не осознав всей серьёзности, завыл Илья и поднялся, пересекая коридор, — Ми-и-иша!..       Микки повернулся, и пол под ним скрипнул. Тяжёлый, стальной взгляд, от которого у Сатира почти подкосились ноги, опустился на его плечи и даже теперь, когда было понятно, что Селиванову явно не нравилась вся эта внезапно нарисовавшаяся фантастическая история, Шабельников не понимал почему. Нет, конечно, он привык к каскадёровской ревности, когда тот шуточно, но на грани реального раздражения, ругался, что Илья проводит время с другими друзьями, блогерами, которые обязаны значить для него меньше, чем Микки, но до серьёзных, почти детских обид не доходило. — Ну чё ты? — осторожно улыбнулся мужчина, разводя руки, — Может тебе тоже Катюха нравится? — усмехнулся, почти издеваясь, — Она, кстати, подходит под твой типаж богатенькой принцесски. — Завали ебало, а! — рявкнул парень, — А лучше знаешь, иди домой или вон, к Яше. Я не хочу щас эту хуйню с тобой обсуждать. У меня появилось нешуточное желание въебать тебе, так что… Иди, иди, — покивал и махнул рукой, ощутив, что даже не преувеличивает. Его взрывной характер часто сопровождался желанием снести кому-нибудь кабину, но в сторону близких всегда оставалось именно желанием, сметённым, как внезапно разбившееся стекло, но сейчас стало искрой над коробкой фейерверков, которую стремительно продолжали выбивать из огнива. — Ну, я правда не понимаю, — устало проговорил Сатир и вздохнул, выставив руки в сдающемся жесте, — Нет, если у тебя хуй на нее стоит, — приложил усилие, чтобы не рассмеяться, и слегка качнулся. — Илья, я не шучу, — его пальцы дрогнули, сжимаясь в кулак так, что костяшки побелели. Шабельников заметил, и веки слегка дрогнули, раскрывшись шире, в голове что-то щёлкнуло, предупреждающий знак сверкнул красным, но он не верил, что Селиванов сделает. Несмотря на то, что в голосе не было ни капли юмора, только твёрдость, смешавшаяся со злостью, а по лицу пробежала едва заметная судорога. — Бля, брат, ну ты слишком завёлся, понимаешь? Что с того, что я с ней сходил? Мы же не сосались, не ебались, это просто… Ну, это же просто прогулка… Почти свидание.       Микки рвано выдохнул и, не раздумывая больше ни секунды, махнул рукой быстро и чётко, но в пол силы. Этого хватило. Удар пришёлся по губам, костяшка скользнула по крылу носа, едва задев его, но капилляры лопнули сразу. Сатир не успел и пискнуть, как во рту появился насыщенный металлический вкус, а по усам защекотали тёплые струйки. Он раскрыл глаза шире, сморщившись от боли, и отшатнулся назад, моментально прикрыв место, куда только что впечатался чужой кулак. Дыхание перехватило, мужчина закашлялся, подняв ошалелый взгляд на Мишу. — Ты чё, ебанулся совсем?! — хрипло прикрикнул, вытирая подбородок, чтобы кровь не капнула на одежду. — Я тебя предупредил дважды, — сухо отозвался парень, поджав от злости губы, — Сказал уйти, ты не послушал, — кулак его ходил ходуном, на костяшках, едва содранных от удара, смазалось красное, но даже это не помогло отпустить негодование, которое, как болото, сосало изнутри. — И чё, блять, бить надо сразу? — возмутился тот, хмурясь, — Долбаёб нахуй, — всё-таки испачкал рукав кофты, вытирая никак не останавливающуюся кровь. Он облизывал скрасившиеся зубы, попутно проверяя, не отломился ли какой-нибудь кусочек, потому что в момент прикусил щёку и даже часть языка, — Ты скажи, чё тебе не понравилось! — А ты не понял, блять?! — гаркнул Миша и сделал шаг навстречу, от которого Илья почти сразу засеменил назад, не желая получать по лицу ещё раз. — Не понял, поэтому и спрашиваю, гений!       Селиванов на мгновение замер, будто обухом по затылку саданули. Осознание налетело нежданно, но стало понятно, что положение он занял априори проигрышное, и от этого стало невероятно больно внутри. Больнее, чем пародисту, больнее чем пальцам, врезавшимся в чужую челюсть. Микки оказался слабее, доверчивее. — Тебе нормально по бабам шляться? — мысленная оплеуха, которую каскадёр отвесил сам себе совершенно не остужала пыл, наоборот, эмоции разгорались сильнее и оттого он становился ещё грубее, повышая тон, — Сегодня ты на свидании с Кищук, а прошлую неделю уже забыл?! — А что на прошлой неделе? — вскинул брови Илья, слегка запрокинув голову. Рукав напитался кровью, во рту она смешивалась со слюной, и хотелось сплюнуть, но тогда бы пришлось уйти из комнаты, разорвать зрительный контакт с освирепевшим Мишей, который готов был рвать и метать. — Ты еблан? — распрямил плечи парень и взял с прикроватного столика упаковку салфеток. Без энтузиазма, с силой швырнул её Сатиру, чтобы тот не прибеднялся ещё сильнее, — Мы с тобой в театр ходили, по твоей инициативе, между прочим, на твои деньги. Это что по-твоему?       Илья поймал коробку, достав сразу несколько салфеток, кивнул еле заметно, с лёгкой благодарностью, хотя с чего бы, Селиванов ведь сам постарался, лупанул с дуру, а теперь почти ухаживает. Вытерев всю нижнюю часть лица, измазанную так, будто его не один раз ударили, а целенаправленно крошили зубы арматурой, он зажал нос и снова нахмурился, хотя выглядел не грозно, скорее жалко, но озлобленно, как старый, осунувшийся пёс. — Что? Что ты сравниваешь, свидание и дружескую хуйню? — истерично усмехнулся мужчина, сделав несколько небольших шагов вперёд. Подсознательное опасение получить ещё раз отпустило, его место занял адреналин, заставивший сердце биться так, что оно гулко стучало за ушами, усиливая боль во рту. — Дружескую? — аж подавился Микки, удивившись так, будто готов был услышать что-угодно, кроме такой глупости. Теперь волна внутреннего оцепенения стала интенсивнее, оправдав все мысли о собственной никчёмности, превратившись из моросящего дождя в непроходимую стену с ломтями града размером с хороший мужицкий кулак, — Ты… Ты тупой, нахуй, или притворяешься? — Схуяли я тупой-то, Миш?! — сорвался Шабельников, скомкав в руке окровавленные салфетки. Лоб заблестел от пота, от напряжения, которое он испытывал в такой сильной перепалке. — С того ли, ёпта, ты вообще не врубаешь, чё я тебе говорю! — прогрохотал он, почти сведя брови на переносице. — Да, блять, не врубаю! Ты только допёр? Я тебе десять раз, блять, сказал, что я не понимаю, а ты не слышишь. Мы вообще, походу, о разных вещах диалог ведём, — отчеканил Сатир, смерив Мишу недовольным взглядом. Его часто раздражала эта черта в парне — упёртость, как у барана. — Конечно, о разных! — махнул руками Микки и отвернулся к окну, делая шумный вдох. Его спина расправилась, и Илья неосознанно остановил на ней глаза, поджав губы.       Селиванов пытался пересилить себя, в голове посыпались все опоры, будто фундамент, в котором он был уверен, прогнил изнутри и неожиданно обрушился со всем зданием, подняв такую непроглядную, удушающую пыль, что безысходность окутывала, как накинутый на голову холщовый мешок. Каскадёр укусил внутреннюю часть щеки, чтобы было легче собраться, не нырять так глубоко в беспросветную пучину тоски и поскорее продолжить этот омерзительный диалог. Он развернулся, неожиданно странно глаза его блеснули иначе, не злобно, скорее жалко, но парень нахмурился, чтобы стереть это выражение лица. Его так уничтожало осознание собственной величайшей ошибки, что показать это снаружи было непростительно.       Нужно задать вопрос, вопрос, от которого тошнота поднималась и пересыхало в горле, в затылке пульсировало сильнее, чем когда тренировался на износ, когда мышцы тряслись, изнемогая, и пот струился изо всех щелей. Мало того, что вся эта тема была чересчур щепетильной для Михаила и хранилась глубоко внутри, почти не обсуждаясь, под соусом того, что всё просто, понятно и уже разобрано. Но, как оказалось, реальность была более беспощадна и, не дожидаясь, била по второй щеке. — Хорошо, ладно, — мотнул головой, стараясь выглядеть максимально спокойно. Чёлка почти закрыла один глаз, но Микки и без этого смотрел в пол, — Тогда, раз ты такой, сука, непонятливый, скажи, — замолк, собираясь с мыслями. Бесстрашие, которым так славился Селиванов испарилось почему-то в самый нелепый, ненужный момент, и страх, неописуемый, не поддающийся логике, заставил выглядеть глупо, — Между нами что?       Сатир замер. Его будто водой ледяной окатило, и теперь всё встало на свои места даже резче, чем хотелось, почти земля из под ног ушла. Он, хоть и приложил максимум усилий, но на лице всё-таки отразилось неподдельное удивление, смешанное с виной, страхом и чем-то ещё, что не смог разгадать Миша. Илья думал об этом, много дней, ночей, недель, думал и всегда боялся прийти к чему-нибудь, ведь озвучить решение казалось непосильной ношей, булыжником, который невозможно было сдвинуть, сколько усилий не приложи — ноги закапывались, пот градом сыпался, а громадина не двигалась даже на миллиметр. Внутри зашевелилось, заныло под солнечным сплетением, отзываясь в желудке. Мужчина стоял на перепутье, оба пути которого вели в ещё большую пропасть. Если он скажет, что они пара, тогда его по факту можно обвинить в измене, но если скажет, что друзья, тогда это вызовет ещё более бурную реакцию, потому что человек, задающий этот деликатный вопрос в такой ситуации, явно не рассчитывает на этот ответ. Секунды тянулись, как вязкая патока, от которой ломит челюсти, и уже бы поскорее ответить, чтобы не мучить Микки, потому что и для него это был явно не будничный вопрос за чашкой чая. Нужно было сказать прямо сейчас, хоть что-нибудь, чтобы не казаться совсем скотом. И хотя любой из имеющихся вариантов ответа никого бы не устроил, пора было решиться. — Др.. — только открыл рот Сатир, как Михаил, снова заведённый, взорвался. — Друзья?! — крикнул громче, чем рассчитывал, — И много у тебя таких "друзей", а?! Ты со всеми так дружишь, да? С Владыкой вон, с Ветром, блять, с Валерой, не знаю, с Эльдаром! Со Старым, точно! Всех называешь родственной душой, да? Со всеми сосёшься и ебёшься с ними же? Интересная у тебя дружба, братан, — желчь сдавила горло, отчего каждая фраза была едкой и колкой настолько, что её даже неприятно было произносить, не то что слышать. Грудь заходила ходуном, скулы вновь обострились, будто их высекли из камня, тени залегли под глазами.       Мужчина собирался что-то ответить, но не смог, только глазами забегал, боясь наткнуться на чужой, испепеляющий взгляд. Внутри противно сжало органы до чавканья, до жидкой кровянистой пены, аж захотелось упасть и в калач завернуться, попутно провалившись под землю. Он смял салфетки пальцами ещё сильнее, стараясь в разгромленных мыслях нащупать обрывки фраз, которые бы сложились в понятное оправдание, в предложение, которое могло что-нибудь изменить, но ничего не находилось, и пауза становилась совсем некрасивой. Сбивало шумное дыхание напротив, Михаил пыхтел, активно сжимая кулаки, но бить снова не собирался, тоже через тактильность пытался не уноситься в эмоциональную фантасмагорию. — И хули ты молчишь? — рыкнул каскадёр, скалясь от раздражения. — Думаю, как ответить, чтобы не сделать хуже, — сознался Сатир, облизав солёные губы. Но слова всё ещё не подбирались, и неясно было то ли от алкоголя, то ли от того, что его буквально ткнули в самое уязвимое место, при чём ткнули раскаленным прутом, горчицей сухой слизня посыпали, под лупой разглядывая его агонию. — Быстрее думай, — потребовал парень, сложив руки на груди, но почти через секунду резко развёл ими в стороны, — Я, знаешь ли, с таким отношением думал, что мы… Блять, — отвернул голову, стиснув зубы. Ему тяжело было произнести вслух, потому что это поистине жалко и внутри ощущалось стыдно и глупо, ведь значит он наивный, раз поверил в то, чего на самом деле не было. Надумал, что особенный, что близкий, важный, приоритетный, а на самом деле что? Оказался раздавленным червяком, которым просто пользуются, — Что мы пара, — с усилием пробормотал почти неслышно.       Илья вздрогнул ещё сильнее, глаза увлажнились. Мужчина финально размазал остатки крови и уже совсем без страха сократил между ними расстояние, осторожно, почти спрашивая, коснулся прохладного плеча пальцами. — Миш, я… — Что? — нехотя отдёрнул руку, уже без такой явной злости, скорее устало, — Друзья, блять, — скривился, будто лимонного сока хлебнул, — Ты сам-то в это веришь? — опять ощерился, — Нахуй тогда ты ведёшь себя так, будто любишь меня? Надежды какие-то, блять, даёшь, — снова встрепенулся и сделал шаг назад, — Ещё и меня хуй пойми в какое положение ставишь. Мне самому от себя мерзко, блять! — прикрикнул он. — Да ты послушай, — всё-таки схватил его за плечо, на этот раз не позволив вывернуться сразу, — Люблю я тебя, люблю сильно, не как друга, — увидев, как Селиванов нахмурился ещё пуще, собравшись что-то сказать, быстро продолжил, — Я же много раз говорил это тебе… — А чё слова-то твои?! Если у тебя даже действия нихуя непонятные. Подожди, блять, ну правда, неужели всё это, нахуй, не похоже на отношения? — Микки ощутил, как внутри накатывало цунами, схожее с желанием разрыдаться от обиды, но позволять этого было никак нельзя. И так уже в своих глазах пал ниже некуда. — Мне казалось, что это формальность, — хрипло проговорил Илья, и в голосе его не слышалось ни капли шутки, ни грамма попытки обмануть, — Формальность, которая тебя не устраивает… — А, ну да, блять, скажи ещё, что я виноват! — огрызнулся каскадёр. Хотя он прекрасно понимал, что ответственность лежала и на нём тоже. — Да нет же, блять! — Илья крепче, больнее сжал чужую руку, — Я помню, что у тебя с этим проблемы, ну, с принятием. Я-то давно уже смирился, что мне все нравятся. Поэтому, называть это всё отношениями было бы как-то… ну… — замялся, — Ты же знаешь, что я ни в одних отношениях не изменял, как ты думаешь, смог бы я? — Да мне похуй, смог, не смог! Ты даже сейчас говоришь, что любишь и при этом всё равно принимаешь подачку от кого-то, явно романтическую. — Она мне не нравится, блять, — строго сказал Шабельников, глядя парню в лицо, — Я согласился на всё это, не потому что я отношений хочу или переспать с ней. — А почему? Зачем, ну зачем, Илюх, нахуя ты мне пиздишь? — почти истерично проговорил Михаил, поправив свободной рукой чёлку, — Ты вообще слышишь себя? Ты называешь меня другом при такой близкой, сука, связи, потому что я, якобы, не справился со своей внутренней гомофобией? — невесело усмехнулся он, — Получше отмазку не сообразил, дурень пьяный? — Ты издеваешься щас? — вскинул брови Сатир и шагнул ещё ближе, не оставив шанса Мише смотреть куда-угодно, кроме него, — Я вот помню этот разговор о том, что ты готов смириться с тем, что хочешь меня, но что именно отношения с мужиком — это какая-то хуйня! Я не настаивал и решил, что раз вот это всё ещё дружба, то на мне нет никаких обязательств, — дёрнул плечами, поджав губы. — Обязательств нет?! — рявкнул каскадёр, — Блять, может ты тогда вообще всё это время на свидания ходил, баб трахал или, не знаю, под мужиков стелился? — сколько раз парень думал, что уже успокоился, но заводился обратно с полуслова, испытав внутри навязчивый зуд, от которого в голове всё кружилось. Горло заскреблось, изнемогая от количества слов, выплюнутых повышенным тоном. Микки не дал себя перебить, больно ткнув Илью пальцем в грудь, — И я тебе напомню, чем закончился тот диалог. Я сказал… — на мгновение запнулся, вновь ощутив всю никчёмность своего положения. Ему казалось, что он априори в проигрыше, это ведь он придумал, ошибся и сколько бы не злился, не ревновал, осознавал, что не имел на это право, хотя судил мужчину справедливо, через свою призму. Наконец он посмотрел в чужие глаза, чересчур влажные при всей серьёзности пародиста, влажные, но мутные, — Сказал, что с тобой всё иначе. А как ты там для себя это трактовал, — махнул рукой, — уже твоё блядское дело! — Всё же вывернулся из чужой хватки, как уж, и, обогнув того, ушёл на кухню.       Сатир остолбенел, он даже не смог руку опустить, хотя уже никого не держал. Внутри всё заболело, и сердце, в который раз за этот вечер, забилось так быстро и щемяще, что через уши беспощадно оглушало стуком. Теперь наконец пазлы в его хмельной голове сложились в картину, которая, как гильотина, скрипнула сверху, предвещая неминуемую гибель. Он опять всё разломал, потому что не хотел усложнять, не хотел, но усложнил в тысячу раз сильнее, и оттого вдруг стало так плохо, так защипало глаза, что когда он тёр их, ощутил несколько скатившихся слезинок. В голове заголосили мысли, на разных тонах, с разной скоростью, они шептались, кричали, пели, обволакивали шумом, но твердили об одном. Нужно исправить всё, скорее, пока ещё не поздно, пока ещё есть шанс. Пусть его ударят ещё раз, оттолкнут, швырнут чем-нибудь, но всё это на фоне Михаила не значило ничего.       Илья, уронив салфетки, метнулся за парнем, обнаружив его курящим на балконе. Тот стоял, облокотившись на перила, и смотрел вглубь квартиры, где показался Сатир. Взглядом мазнул в сторону, будто и не заметил его, выдохнув клуб дыма. Тот шумно задышал, потому что до сих пор не придумал подходящих слов, а говорить уже нужно. Сделал несколько неуверенных шагов вперёд, потом, сжав кулаки, подошёл уже смелее, не обратив внимание на холод. — Мишань, — вполголоса пробормотал Шабельников, глядя на Миахила. Он загородил свет и теперь острое, уставшее и недовольное лицо каскадёра было в тени, хотя глаза всё равно негодующе блестели. Парень затянулся, молча уставившись на того, — Я не хотел сделать тебе больно… Я правда, правда искренне верил в то, что мы свободные люди, пусть у нас такие… Специфические узы, — осторожно улыбнулся, пытаясь скрыть, как его колотит. Тот ничего не ответил, просто ждал, продолжив курить, будто до сих пор стоял один, — Я пошёл с ней по-приколу, потому что она хорошая, как человек, но привлекаешь меня ты, — перешёл практически на шёпот, — Только ты. Мы вдвоём избегали этого разговора, раз отсутствие решимости, не знаю, привело к такой хуйне, и это важно. Я ни с кем, кроме тебя не был, — замотал головой, вновь протянув руку к чужому плечу, — я не пользовался тобой, мои намерения они… Серьёзные, пусть я, как пацан нерешительный, не смог сам назвать это отношениями. Сказать, что ты мой… — Замер на мгновение, но тут же выдохнул, — Мой парень, конкретизировать это, понимаешь? — Допустим, — процедил Микки, швырнув окурок в пепельницу. Злость утихла, улеглась сброшенной после бури листвой, тихо шурша от остаточных ветряных потоков. — И это было не просто обнадёживание. Я боялся предложить после того, как ты резко высказывался на этот счёт. Прости, что я не догнал всей важности, — отвёл взгляд в сторону и сместил пальцы на предплечье Микки, почти щекоча своим прикосновением. — Долбаёб, — цикнул Селиванов, опустив голову, — Что ты, что я, долбаёбы. Мне тоже стоило быть решительнее, раз ты за всё это время не догадался, — усмехнулся, наконец не горестно, а почти по-настоящему. — А ты знаешь, — заулыбался Илья, дождавшись, когда на него посмотрят, — Что ты пиздец забавно ревнуешь. — Забавно, блять? — вскинул брови парень, — Ты ещё от прошлого раза рожу не отмыл, — фыркнул, отлипая от перил, — Ты же, ну, я надеюсь, хоть сейчас понял, что никуда с ней не пойдёшь? — Ты запрещаешь мне? — повеселел Сатир, пропустив парня вперёд себя в квартиру, а затем закрыл балкон. Холодно было невыносимо. — Я не могу тебе ничего запретить, только посоветовать, — пожал плечами каскадёр, покосившись на того. — И что? — Советую тебе никуда с ней не идти, — оскалился в улыбке. — Ебать ты тип! А чё я ей скажу-то? — качнулся на ногах, жалобно глядя на Селиванова. — Ты, ёпта, пьянь подзаборная, мне сначала скажи что-нибудь, — развернулся он, сложив руки на груди. — Да я хоть в ноги тебе упаду, Миша-аня-я, — пародист подошёл ближе и, сразу последовав своим словам, опустился на колени, обняв Микки за поясницу, — Ну прости, прости меня, еблана эдакого, — театральщину включил, — Я намёки не понимаю! — Да тут, — наклонился к нему, прищурившись, — Даже напрямую не понимаешь, — легонько щёлкнул его по лбу, предварительно аккуратно раздвинув взмокшие кудри.       Илья сжал его сильнее, и Селиванов подметил, что тот стал ещё больше походить на собаку, клянчившую что-то. Улыбка почти виноватая, глаза блестят, и взгляд, который невозможно описать, пробирает до глубины души, ввинчиваясь сквозь ил отступившей злости. — Я люблю тебя, — хрипло проговорил Сатир, пристально глядя Михаилу в его голубые с тёмной каймой, оттаявшие глаза, — Пиздец, как люблю, брат. — Я тебя тоже, — помешкав мгновение, Микки наклонился к тому, расположив ладони на щеках и, слегка согнувшись, поцеловал его резко, требовательно.       Илья успел только выдохнуть в чужие губы и слегка подняться, ослабив объятия, чтобы было удобнее. Сейчас он был ведомым, потому только подстраивался под Мишин темп, чувствуя настойчивость и нежность одновременно. Ему ни с кем так не нравилось целоваться, как с каскадёром, и одна мысль о том, что он мог этого лишиться, кусала изнутри. Парень отстранился, слизнув с чужого уголка рта остатки засохшей крови, и выпрямился. — Я тебя тоже люблю, дебила, — улыбнулся он, положив руку на сатировские кудри, но почти сразу переместил её на губы, разглядывая остаточные разводы, — Сильно я ударил? Постарался, чтобы всё целое осталось, — немного виновато фыркнул. — Пойдёт, — кивнул Илья, осторожно поцеловав чужие пальцы, — Отрезвляюще.       Микки усмехнулся и, сделав шаг назад, присел на корточки, чтобы лица их были наравне. Он снова посерьёзнел, уставившись в каре-зелёные глаза напротив, пытался прочитать ответ на вопрос, от которого мужчина улизнул. — Так что? — прямо спросил, стиснув зубы. — Не пойду. Придумаю что-нибудь. — Мо-ло-дец, — широко улыбнулся Селиванов, хлопнув Сатира по плечу, — Вот это мне нравится, — громко проговорил и поднялся, уперев руки в боки, — Вот это хорошо. А то я уже засомневался, мужик ты или кто. — Ой, блять, — вздохнул мужчина, цыкнув. Он не злился, только головой помотал и наконец выпрямил ноги, распластавшись во весь рост на полу, — Вот и порешали, дорогой, — ласково промурлыкал, прикрыв глаза.       Микки замер на мгновение, опустив на Илью взгляд. Странное, щекочущее стеснение прокатилось по всему телу, разливаясь жаром в щеках. Глупая, почти стыдная формальность вызвала смущение, равносильное чувству школьницы, поймавшей на себе взгляд старшеклассника. — Я тебя щас порешаю, — фыркнул Михаил, легонько пнув Шабельникова в бедро. Он почти сразу отвернулся, чтобы тот не заметил едва проступивший румянец.       Сатир усмехнулся, ему и смотреть не нужно было, чтобы знать, что Селиванов застеснялся, как девчонка, что он прячет свою особенную, улыбку, которая появляется у него только с Ильёй. Всем стало легче.