Решение

Когда граф Николай Шереметьев вернулся с войны, его имя стало звучать в московских гостиных чаще, чем музыка Штрауса. Молодой, богатый, герой — и, что важнее всего, неженатый. Но за безупречной осанкой и холодной вежливостью скрывался человек, который слишком многое видел, чтобы верить в наивность чувств. Он не искал любви. Он искал решение. И оно появилось в самый неподходящий момент в лице Анны Авериной. Она ворвалась в его жизнь так же, как и в кабинет — без стука, с огнём в глазах и достоинством дворянки. — Вы обрекли мою семью на бесчестие и страдания, — сказала она тогда с вызовом, стоя перед ним как проситель, но не склоняя головы. Он привык, что барышни вокруг всегда кокетничали, не упуская шанса понравиться графу, но гневный взгляд Анны метал молнии, словно верховное божество славянского пантеона. — Не я, а Ваш отец, — сухо заметил Николай в ответ. Он мог бы выставить её. Мог бы уничтожить остатки репутации Авериных, от которых и так остались одни лохмотья. Но вместо этого предложил сделку. Год. Один год службы в его доме — в обмен на прощение долга. Это бы поставило её на место и научило смирению. Но с первого же дня стало ясно — он ошибся. Анна спорила. Злилась. Порхала по комнатам так, будто являлась не прислугой, а полноправной хозяйкой. И — что было хуже всего — в её присутствии всё вокруг будто оживало. Становилось громче. Ярче. Неудобее. Она нарушала любую тишину. Разрушала порядок. Смеялась там, где стоило молчать. Смотрела на Николая так, будто видела больше, чем он позволял. И однажды, оказавшись втянутым в очередную авантюру милой Анны — что-то о сиротском приюте и краже продовольствия в соседнем трактире — он понял страшную истину. Он хотел этого. Сначала это были мелочи. Шереметьев ловил себя на том, что намеренно задерживает взгляд на её фигуре — слишком хрупкой для тяжести обязанностей, которые она на себя взвалила. На том, как эта «любопытная Варвара» с преувеличенным усердием водит пипидастром по его столу, снова и снова стирая несуществующую пыль, делая вид, что занята делом, тогда как сама едва заметно приближается к заветному ящику с тайными письмами. Он слушал. Не признаваясь себе — слушал её шаги в коридоре. Тихие и нерешительные, они то приближались, то отдалялись, словно она подолгу собиралась с духом, но каждый раз в последний момент отступала. И это ожидание раздражало его сильнее, чем любое вторжение. Он запоминал её смех, звонкий и почти детский. В нём всегда проскальзывало что-то мягкое, тёплое, неуловимо нежное. Например, когда Аверина спорила с Симкой на кухне, в который раз пытаясь доказать, что её оладьи «вполне ничего», даже если те имели подозрительно сгоревшую форму и вкус деревенского лаптя, который она упрямо отказывалась признавать. Он замечал. Всегда замечал, когда Анна опаздывала, и тогда Николай был готов испортить утро любому в поместье. Но злило его другое. То, с каким упрямством она бросалась помогать каждому, кто в этом даже не нуждался. Как в очередном порыве альтруизма Анна потакала своим бестолковым родственникам и знакомым с их нескончаемым потоком проблем и капризов. Будто её силы были бесконечны, а её время ничего не стоило. Будто она сама — ничего не стоила. И именно это он не мог вынести. Потому что видел слишком ясно — Анна уже отдала своей фамилии и дому больше, чем следовало. Больше, чем кто-либо имел право от неё требовать. Вскоре раздражение графа Шереметьева стало опасным. Её присутствие — необходимым. А дерзость — невыносимо притягательной. Даже Потап начинал коситься на хозяина с недоумением, подмечая нехитрыми умозаключениями, что тот вдруг задерживается в дверях, если в комнате находится Анна, или как без видимой причины меняет свои распоряжения, лишь бы оставить её рядом дольше, чем того требовали дела. Николай и сам ловил себя на том, что всё чаще находил поводы искать её общество. Слишком часто. Он мог часами обсуждать с ней книги из своей библиотеки, лениво откидываясь в кресле и не упуская ни одной возможности поддеть её за склонность находить глубокий смысл не только в Байроне и Шекспире, но и в самом нелепом дамском романе. — Это не глубина, Анна, это отсутствие вкуса, — говорил он с холодной усмешкой. — Это воображение, Николай, — парировала она мгновенно. И он ловил себя на том, что ждёт этих ответов. Ждёт, когда она вспыхнет. Когда снова начнет пререкаться, потому что забудет, с кем разговаривает. В её компании он ел то, к чему в иной ситуации не притронулся бы. Овощной суп без мяса. Подгоревшие тосты. Сомнителтную стряпню, которую она упрямо называла «вполне съедобной». Слушал. Её нелепые, лишённые всякой логики рассуждения о снах. Её бесконечные истории. Даже сплетни о соседях, которые обычно вызывали у него лишь скуку. Он позволял ей играть. Сначала — из вежливости. Потом — потому что иначе уже не мог. Анна садилась за фортепиано неуверенно, иногда сбиваясь, иногда упрямо начиная заново. И когда под её пальцами звучали простые, почти детские колыбельные, в нём что-то опасно смягчалось. На несколько коротких мгновений исчезал шум войны. Голоса. Крики. И он ненавидел себя за то, что она — именно она — могла дать ему эту тишину. Но хуже всего было другое. Муратов. Николай слишком хорошо знал своего друга. Знал его привычки. Его взгляды. Тот охотничий интерес, который рано или поздно появлялся у него ко всему «болтливому, женственному и привлекательному». И когда этот взгляд впервые задержался на Анне, в Николае что-то неприятно сжималось, сдавливая трахею и легкие. Он пресекал это сразу. Жёстко. Почти грубо. С той холодной вежливостью, за которой пряталась угроза. И Муратов — впервые за долгое время — отступал, не доводя начатое до конца. Потому что понимал. Это — не поле для игры. И его прислуга — не добыча. Анна и сама не была глупенькой барышней. Она не заигрывала. Не кокетничала. Не искала внимания офицеров. И именно поэтому была для него такой особенной. Потому что Анна не пыталась понравиться. Потому что не подстраивалась. Потому что могла смотреть прямо в глаза и говорить то, что другие боялись даже подумать. Она была острой, как лезвие клинка. И Николай слишком хорошо осознавал то, что если однажды он позволит себе забыть, кем она ему приходится, он порежется об это лезвие до крови.

***

— Ваше воспитание оставляет желать лучшего, — сказал он однажды, когда Анна вновь лишила его покоя. — В следующий раз стучитесь. Я понимаю, что за минимальное жалование фин-самозванец вряд ли научил Вас хорошим манерам, но это не моя проблема, а ваших родителей. Анна вздернула подбородок чуть выше — так, будто могла этим жестом вернуть себе весь контроль над ситуацией, над домом, над ним самим. — Фин-самозванец, как Вы выразились, — произнесла она с подчеркнутой сладостью в тоне, за которым скрывался бросок кобры, — хотя бы научил меня не пугать слуг своим дурным настроением. Её французский действительно звучал особенно — мягко, почти музыкально, и именно поэтому каждое слово проникало в его кровь быстрее, чем яд. Николай чуть прищурился. — Вы пришли позвать меня на обед, — повторил он. — И решили, что лучший способ это сделать — стоять за дверью и подслушивать? — Я не подслушивала, — мгновенно спохватилась она, но щёки предательски вспыхнули. — Я ждала, когда Вы соизволите закончить изучение корреспонденции от господина Спицына… относительно Ваших новых потенциальных невест. Она на секунду запнулась, но тут же снова вскинула подбородок: — Хотя это, признаться, больше похоже на выбор лошадей на ярмарке. И, зная какой Вы дотошный в этом вопросе, я лишь следила, чтобы Симке снова не пришлось трижды разогревать обед, как вчера. Николай слегка неохотно оторвался от бумаг. Так, будто давал её словам осесть внутри вместе с подсохшими чернилами. — Я был занят делами поместья, — произнёс он ровно. — Невесты меня сейчас мало интересуют. Он сделал паузу. И чуть внимательнее посмотрел на неё. Николай всегда замечал, когда Анна ревновала. Этот едва уловимый румянец. Чуть более резкий тон. Слишком быстрые и необдуманные даже для Авериной ответы. И это, вопреки здравому смыслу, приносило ему почти опасное удовольствие. — Разумеется, — поморщила она свой аккуратный нос. — Вы всегда «заняты». — Потому что у меня есть обязанности, — спокойно парировал он. И, отложив письмо, добавил уже с той самой холодной насмешкой, от которой Анне в равной степени хотелось либо оспорить его мысль, либо уйти: — В отличие от моей домоуправляющей, которая, кажется, продолжает настаивать на своей невинности… при весьма сомнительных обстоятельствах. Анна резко подняла на него взгляд. В её карих глазах вспыхнуло возмущение. Живое. Настоящее. — Я не настаиваю на своей невинности, — отрезала она. — Я настаиваю лишь на том, что Вы снова ведёте себя так, будто даже император Византии должен просить у Вас разрешение подышать в Вашем присутствии. Он усмехнулся. — Я лишь хочу сказать Вам, дорогая Анна, — граф Шереметьев на миг задумался, уже не скрывая выражения, которое появлялось на его бесстрастном лице всякий раз, когда у него получалось приструнить пыл своей «прислуги на год», — Что мне стоит внести новый пункт рядом с графой о пощечинах. Вы будете стучаться в моем доме, прежде чем войти. Она фыркнула. — Я подумаю над этим, если в следующий раз Вы не будете вести себя столь грубо. — Это не грубость, а порядок. — Это тирания под видом порядка, Николай. Полностью потеряв интерес к документации, молодой граф Шереметьев поднялся из-за стола, сделал несколько шагов к девушке и расстояние между ними исчезло окончательно. Теперь он видел мельчайшие детали её лица. Каждую ресницу, каждую гусиную лапку из-за слишком живой мимики, даже микроскопическую дрожь её губ. И понял — слишком поздно, что больше не слушает её. Только смотрит. И этого было достаточно, чтобы потерять контроль. Анна же внезапно запнулась. Слова негодования оборвались прямо в воздухе, уступая место звукам летнего сада за окнами, далёкому поскрипыванию половиц в доме, и их дыханию, которое вдруг перестало быть ровным. Они стояли слишком близко — для светского разговора, для спора, для чего угодно. Слишком. Он замечал, как рвано поднимается её маленькая аккуратная грудь в таком благоразумном, наглухо застегнутом корсете в такт дыханию. Как дрожат тонкие пальцы с вечными уколами от швейных иголок, едва сдерживая горячее желание влепить ему еще одну пощечину, потому что Анна каждое утро напоминала себе, что обязалась соблюдать условия соглашения, чтобы сохранить родовое поместье. Дворянка чуть приоткрыла губы — неосознанно, как будто хотела что-то сказать. Но сразу же отвела взгляд, не в силах произнести заготовленную тираду. Николаю это показалось странным — кто-кто, но Аверина никогда не отступала первой. Он наклонился к ней. Так, будто у него ещё оставался выбор. Выбора уже не существовало — только тонкая, почти неощутимая грань, за которой вот-вот разрушится весь его привычный мир. Вгляд Шереметьева скользнул к её губам, похожим на лепесток розы. Слишком неприлично, слишком компрометирующе. Но Анна не боялась. Никогда не боялась его так, как следовало бы. Ни его резких вспышек гнева. Ни тех ночей, когда он просыпался, не узнавая комнаты, задыхаясь от воспоминаний с поля битвы. Ни даже мрачной тени убийцы, которая иногда искажала его голос до агнозии. Её это не пугало. И в такие моменты Николай Шереметьев понимал — ещё шаг, ещё один медленный вздох Авериной — и он не остановится. Но он остановился. Всегда останавливался. Потому что она зависела от него. Он дал слово не только её отцу, но и себе. Николай знал настоящую цену чести — для графа это было не очередное красивое слово, а цепь, которой он сам себя сковал навеки. Потому что если он переступит эту черту… пути назад уже не будет. Шереметьев выпрямился. Медленно. С усилием, и каждое движение требовало недюжинной воли, как в былые времена на службе. Он смотрел на неё немного без фокуса, немного потерянно — как человек, который внезапно вспомнил, где находится. Кто она. И кто он. И какая пропасть между ними должна оставаться. — Возьмите выходной, Анна, — произнёс он ровно. Даже сухо. — Навестите родителей. Перечитайте Руссо. Помогите тем, кто Вас об этом не просил… или соблазните какого-нибудь бедолагу с тремя классами воскресной школы на очередную катастрофу. Что угодно. Анна моргнула. Раз. Второй. Будто не сразу поняла, что произошло. Или, наоборот, слишком хорошо уловила его желание оттолкнуть её. — Моя дорогая тётушка решила собрать в моём доме московскую элиту в честь моих именин, — продолжил он с едва заметной, почти ленивой усмешкой. — И я бы предпочёл, чтобы имение пережило эти выходные без новых… стихийных бедствий. Намёк был слишком прозрачным и почти оскорбительным. Николай надеялся, что Анна, которую он так хорошо знал, ухватится за обиду, как утопающий за ветку. Он ждал. Он знал её. Знал, как вспыхивает её взгляд, как срывается голос, как она, не умея молчать, бросается в бой — пусть даже заранее проигранный. Он рассчитывал на это. Почти провоцировал. К его превеликому удивлению, Анна лишь спокойно кивнула. Не глядя на него, она аккуратно вернула на место шахматную фигурку, будто разговор касался чего-то незначительного, почти бытового. Николай невольно задержал взгляд на её руках — быстрых, точных, слишком собранных. Её рвение заниматься домашними делами не обошло стороной внимание графа. Аверина направилась к камину, подхватила пустую корзину для дров слишком резко, и пробормотала что-то про Потапа и спички, словно цепляясь за первое попавшееся оправдание, лишь бы не оставаться здесь ни мгновения дольше. Словно если она задержится ещё на секунду — то обязательно скажет что-то, о чём вскоре пожалеет. Николай добивался именно этого. Но, глядя на её потухший взгляд, неожиданно почувствовал неприятный укол под рёбрами. Это было хуже любого упрёка. Он знал, что было неправильно хотеть её злости. Сопротивления. Её огня. Но он хотел, потому что холод Анны ранил его сильнее. Подол её рабочего платья мягко прошелестел по его сапогам — почти невесомо, случайно. Он вдруг так сильно пожелал остановить её, схватить за предплечье, минуя все приличия. — Обед через десять минут, — бросила она через плечо, поправляя выбившийся из причёски локон. Её мелодичный голос был ровным. Почти безупречным. Но в нём больше не было той дерзости, той искры бунтарства, что делала её такой особенной. — Если в вашей идеальной дисциплине, конечно, найдётся пункт «появляться в столовой вовремя», обозначающий уважение к остальным людям в этом доме, граф. Граф. Не Николай. Анна называла его так всякий раз, когда обижалась сильнее, чем следовало. Когда её живое, слишком чуткое воображение дорисовывало недосказанное и — по больше части — абсолютно несоответствующее действительности. Когда в его молчании ей слышалось холодное превосходство, а в сдержанности — равнодушие. И тогда он неизменно превращался для неё во властного, безжалостного, чужого графа. Он чуть заметно сжал челюсть, когда Анна поспешила к выходу из его кабинета, ни разу не оглянувшись. Николай остался стоять. Слишком неподвижный и собранный. Как солдат, который выиграл очередную битву… но проиграл что-то гораздо более важное. Тишина вокруг стала невыносимой. И только пальцы, медленно сжавшиеся в кулаки, выдавали правду — самоконтроль был не силой. Он был последней линией обороны. И сегодня она едва выдержала.