К вопросу о функционировании браслетов при превышении порогового расстояния от центрального узла купола и их влиянии на психику фокус-группы

К вопросу о функционировании браслетов при превышении порогового расстояния от центрального узла купола и их влиянии на психику фокус-группы

Муза стояла не на самой площади, а чуть поодаль, прижавшись к стене и выглядывая из-за угла. Пришла она потому, что все-таки хотела увидеть, как это произойдет – как он улетит и уведет людей за собой. А спряталась – потому что Икар сказал, что ей лучше никому не попадаться на глаза. Если они будут думать, что она сбежала или улетела вместе с ним, тем лучше – так он сказал. Муза не была уверена, что поняла, кто эти «они», которым лучше ее не видеть, если почти все жители Полиса теперь за них, но спорить не стала. Наверное, какие-то «они» еще остались – иначе Бродяга был бы сейчас рядом с ней. Из укрытия Музе было прекрасно видно, что происходило на площади и кто на ней появлялся. Люди выходили со всех сторон, из улиц и переулков – с крыльями наперевес, вылетали их дверей и окон, спускались с крыш – у таких крылья были уже раскрыты за спиной. Некоторые подходили к Икару, что-то говорили ему, а он улыбался им в ответ, и тогда Муза в своем укрытии тоже улыбалась. А потом они оттолкнулись от земли – точнее, от того жесткого и каменного, что было здесь вместо земли – и полетели. Муза провожала их взглядом высоко-высоко в небо, смотрела, пока было видно хотя бы крохотные точки на фоне бледно-голубого и светлого, и, если ей не показалось, одна из точек, та, вокруг которой сверкал золотистый ореол, помахала ей рукой. А потом все они исчезли. Тогда Муза оторвала взгляд от неба и посмотрела, что творилось на земле. И вовремя. Если бы она опустила глаза хоть на секунду позже, то не успела бы заметить, как человек в белом скрывается за углом. Муза побежала, держась возле стен, как возле деревьев в лесу. Это было несложно: можно было представить, что каждый угол, ниша или арка – это дерево, а дальше все как обычно. Человек в белом не обернулся и не заметил ее, а самое главное – не заметили остальные. На улице почему-то было много людей – наверное, им тоже хотелось посмотреть, как улетит Икар. Муза не понимала только, почему тогда они не улетели вместе с ним – не было же у каждого из них по брату, которого надо спасать. Все-таки в Полисе странные жители. И как Икар с ними уживался? Людей в белом, кстати, на улице оказалось больше, чем она думала, но своего она запомнила хорошо и не теряла из виду. Муза знала, что ее человека в белом зовут Брут и что он друг Икара. Это Икар сказал ей сам, так что ошибки быть не могло. Он сказал, что если ей понадобится помощь, она всегда может обратиться к Бруту. Тогда она сказала, что помощь ей обязательно понадобится, ведь она здесь ничего не знает, а ей надо как-то спасти Бродягу. Поэтому она и не летит. Ну вот и подойди к Бруту, сказал тогда Икар. Он будет на площади. Он тоже не летит. Он тебе поможет. Бежать так, чтобы не стучали подошвы, в городе оказалось гораздо труднее, чем в лесу. В лесу мягкая земля, мох и трава, а здесь все жесткое и гулкое, как будто нарочно, чтобы все слышали. Муза сняла туфли и понесла в руке – но тогда прохожие стали почему-то чаще на нее смотреть, даже оглядываться. Она надела туфли обратно и свернула туда, куда свернул Брут. Теперь она уже достаточно его догнала и можно было не бежать, а просто идти. Он по-прежнему не оглядывался. Они шли через другую площадь, похожую на опушку леса – на ней росла трава и деревья. Правда, не везде: дорожки были такие же твердые, как везде, а трава – странная, ровная и очень ярко-зеленая, и деревья – низкие и огороженные заборчиками – были только на треугольниках между ними. За этой площадью стояли очень большие дома – наверное, самые большие в городе. Высокие-высокие: выше всех деревьев в лесу. Даже выше, чем сухое дерево на залесных пустошах, которое они нашли в детстве, когда гуляли там, где Бард говорил не гулять. Интересно, сколько в этих домах этажей? Она уже была в одном таком – у Икара дома, когда его не было, а была только Лия. Но тот дом был все-таки не настолько высокий. Муза вытянула руку, зажмурила один глаз и принялась считать этажи по большим голубоватым окнам. Один, два… десять, пятнадцать… двадцать пять… У нее закружилась голова, как от полета, и она засмеялась. Этажей в доме оказалось, если она не ошиблась, пятьдесят восемь. На самом верху, на крыше, были приделаны буквы – такие большие, что их можно было прочитать с земли. Только вот слово, в которое они складывались, Муза не знала. А потом здание стало на нее падать. Медленно-медленно оно кренилось вперед, прямо туда, где она стояла. Муза вскрикнула, отпрянула и не удержалась на ногах – упала прямо на зеленую ровную траву одного из треугольников. На ощупь трава оказалась немного колючей, но такой же, как в лесу. И пахла так же. А огромный дом падать передумал. Он стоял как ни в чем не бывало, а над ним по приглушенному куполом небу плыли облака. Люди, идущие по улице, опять смотрели на нее. Она услышала даже, как кто-то прошептал «Дочка Барда? Она все еще здесь?» и поняла, что не попасться никому на глаза не очень-то получилось. Оставалось надеяться, что это не те «они», о которых предупреждал Икар. Ой, подумала вдруг Муза. Она ведь совсем перестала следить, куда пошел Брут! Как теперь она снова его найдет? На площади с деревьями, конечно, его уже не было. Муза подбежала к большому дому с надписью наверху. Внизу у него вся передняя стена была стеклянная, так что можно было заглянуть внутрь – в комнату с блестящим полом и высоким потолком, тоже очень большую. На противоположном конце комнаты было несколько серебристых дверей без ручек, и одни из них как раз закрывались – если не показалось, за ними мелькнуло что-то бело-золотое. Конечно, это мог быть кто угодно другой… Но рискнуть стоило, и Муза решила, что попытается войти. Вход у большого дома, однозначно, был. Только вот как он работал? Там, где в обычных домах должна находиться дверь, здесь крутилось несколько прозрачных прямоугольников, как следопыты посреди леса, прижавшиеся друг к другу спинами, чтобы смотреть во все стороны одновременно. Муза немного постояла и посмотрела, как они крутились. Между прямоугольниками оставалось достаточно большое пространство, чтобы вместить нескольких человек. Если бы эти люди успели встать между дверями, когда они повернуты наружу, а потом прошли бы с их скоростью по кругу, можно было бы успеть выскочить внутри. Что же, можно попробовать! Страшно не было – не трупоед, не съест. Тем более, что вертелись двери небыстро, и успеть можно было легко, если они, конечно, не ускорятся, когда она встанет между ними. Все вышло по плану – двери не ускорились, и Муза оказалась в комнате, которую видела через стекло. Интересно, а как надо было входить? Неужели именно так? Им тут в Полисе что, так скучно, что они нарочно усложняют себе жизнь? Додумать эту мысль до конца как следует Муза не успела: ее ждало новое препятствие. Путь к серебристым дверям был перекрыт низкими прозрачными воротцами. Муза попыталась толкнуть створки, но они не поддались. «Приложите пропуск», – сказал вдруг кто-то странным голосом. Муза вздрогнула, но не очень испугалась: это мог быть не настоящий человек, с таким в Полисе она тоже уже сталкивалась. Никакого пропуска у нее, конечно, не было, но воротца едва доходили ей до пояса. Муза опять сняла туфли, перекинула их на другую сторону, а потом просто слегка подтянулась и залезла на черную тумбу, отделявшую одни ворота от других. «Ошибка чтения пропуска, – возмутился странный голос, – приложите снова». «Потому что это не пропуск, – подумала Муза, – это я сама». И приземлилась рядом с туфлями. За какими из серебристых дверей скрылся Брут, она отлично помнила – за вторыми слева. Поэтому она просто подошла и нажала кнопку рядом с ними: да, может быть, этой кнопкой она вызовет охрану, ее поймают и наденут на нее браслет. Но если не рисковать, ничего не получится – это она знала с детства. Бродяга на ее месте точно нажал бы все кнопки, до которых дотянулся бы. А если бы до каких не дотянулся – подпрыгнул бы и тоже нажал. Сначала ничего не происходило, но потом двери открылись, и Муза вошла. Новая комнатка была совсем-совсем крошечная, и первым, что Муза в ней увидела, было ее собственное отражение. Зеркала были и в лагере изгоев, но Муза все равно на всякий случай толкнула зеркальную стену: вдруг это не стена, а дверь? На зеркале остались следы пальцев, а двери за ее спиной закрылись. Это ловушка? Сейчас за ней придут? На стене были еще кнопки. Не одна, как снаружи, а много кнопок – ряды, чуть ли не во всю стену. На многих из них были числа – от нуля до 58. А возле некоторых было написано еще что-нибудь, чаще всего очень длинное, например, «Центральный пункт управления деятельностью агрофермы» или «Офисы обеспечения поддержания функционирования систем контроля эмоций». Читать все было бы долго, поэтому Муза обратила внимание в первую очередь на те надписи, которые были покороче. «Корпорация Икар», – было написано возле одной из них. И Муза нажала кнопку под номером 50. * Несколько мгновений не происходило ничего, но Муза терпеливо ждала и не нажимала другие кнопки. А потом за маленьким окошком над дверями начали сменяться числа – те же, что на кнопках, от одного до пятидесяти, и, пока они сменялись, то ли с комнатой, то ли вокруг нее что-то происходило. Муза почувствовала, будто пол уходит из-под ног, но на самом деле он никуда не делся. Наверное, двигалось что-то снаружи – хорошо, что она была, можно сказать, в укрытии и никто не мог найти ее тут. Когда за окошком высветилось 50, двери открылись сами. Муза побыстрее вышла, пока они не захлопнулись снова. Все-таки в Полисе удивительные двери. Выйти было совершенно безопасно – в большой комнате снаружи никого не было. Вот только это оказалась совсем не та комната, что раньше. Стеклянная стена пропала, и вместо нее теперь была обыкновенная – то есть, конечно же, необыкновенная, вся ослепительно-белая и сделанная из материала, которого в лагере изгоев точно не было, но все-таки не прозрачная. В обе стороны уходил довольно широкий коридор с одинаковыми дверями – у Музы чуть не закружилась голова. Если Брут где-то здесь, ей же придется заглядывать в каждую из них! Она представила, как идет по коридору, засовывая голову по порядку во все комнаты: здравствуйте… извините… мне не сюда… Смешно как-то и странно. А что, если за какой-то из них – те самые «они»?.. Но тут Муза заметила кое-что, от чего дух захватило по-настоящему, а не так, как от коридора с дверями. В белой сплошной стене было окно. А за ним… Такого Муза не чувствовала даже во время полета. Так высоко! Так легко и свободно! Сердце весело подскочило, и Муза прижалась к стеклу лбом и ладонями. Как жалко, что окно не открывается! За стеклом зияла почти пропасть: все городские крыши, которые виднелись внизу, были далеко-далеко, так что казались совсем маленькими. Через прозрачную завесу купола можно было посмотреть и дальше – на полоску леса вдалеке, на крошечные серые точки, в которых никак нельзя было узнать лагерь, если не ожидать его там увидеть. Интересно, Икар сейчас там? У Музы всегда было хорошее зрение, но все-таки не такое, как у Бродяги, поэтому с такого расстояния и такой высоты она могла только догадываться – поднимается над одной из крыш дымок или это ей показалось? Очень захотелось вдруг, чтобы кто-нибудь оттуда смотрел сейчас на город, пусть они и не могли бы разглядеть, как она прильнула к окну на одном из верхних этажей самого высокого здания Полиса. Она помахала рукой – просто так. А потом вздрогнула, потому что сзади кто-то кашлянул. Муза обернулась, конечно, но пока оборачивалась, надеялась, что это Брут. Но это оказался вовсе не он. И даже не один человек, а два. Оба они были одеты в длинные белые балахоны, а браслеты у них на руках светились тускло-коричневым. Медные, поняла Муза – и сделала шаг им навстречу. Таких-то точно можно не бояться, ведь да? – Девушка, вы этажом случайно не ошиблись? – спросил один. – Тут вообще-то лаборатория. – А чего у нее браслета нет? – второй ткнул в ее сторону пальцем. – Может нам лучше того, ну… сообщить?.. Вдруг она… из этих? Муза сделала шаг назад, хотя убежать или спрятаться было бы все равно некуда. Просто отменила доверие. Но эти двое ничего не поняли. Один деловито засучил рукав и приготовился что-то нажать на браслете, а второй не сводил с нее глаз. – Не беспокойтесь, это ко мне, – раздался вдруг спокойный голос. * Брут! Друг Икара, тот самый, только уже не в белом костюме, а в каком-то длинном чуть голубоватом одеянии, больше всего похожем по фасону на старый плащ Барда. И видимо, именно в силу этой первой ассоциации (сколько слез было выплакано в те потрепанные лацканы!), Муза быстро ткнулась носом в плечо Брута – просто на одну секундочку, от облегчения. Брут почему-то дернулся слегка, словно испугался ее жеста, но тут же взял ее крепко за локоть и повел за собой по коридору. Из-под рукава мелькнул золотой браслет. Медные так и остались стоять позади. Брут на них не оглядывался – ну и Муза на всякий случай не стала. Быстро, не останавливаясь, Брут приложил какой-то висевший у него на шее на веревочке прямоугольник к очередной двери (Муза успела заметить слово «Лаборатория», а второе, не менее длинное, прочесть не сумела, зато обратила внимание на маленький рисунок над табличкой: фигурку с крыльями). За дверью оказалась до обидного прозаическая комната. Тут не было странных штук и неведомых приборов, которых можно было бы ожидать, а вместо того стоял низкий бежевый диванчик, столик с грязной посудой и несколько стульев. Едва дверь за ними закрылась, тихо щелкнув, Брут выпустил локоть Музы, обернулся к ней и проговорил вовсе не так уж спокойно и даже не очень-то приветливо: – Что ты здесь делаешь? Муза не обиделась – понятно же, что он занят каким-то важным делом и вообще – Наукой, а она его отвлекает, вот он и не рад. Но то, что он ей не рад, совсем не значит, что он ей не поможет. Конечно, поможет – ведь он друг Икара. – Я Муза, – быстро начала она (речь она все-таки немножечко продумала, потому что понимала, что она понадобится). – Я дочь Барда – это для меня были те… первые крылья. Икар улетел, он обещал людям, поэтому не мог остаться, и он звал меня с собой, но я не полетела с ним, потому что без брата я никуда не улечу. – Брата? – Бродяга – мой названый брат, – пояснила Муза. – Бард усыновил его, я тогда была совсем маленькая, и я даже плохо помню, что когда-то у меня не было брата, а была только я одна. Его арестовали там, на площади, когда отец… Тут она почувствовала, что говорить стало почему-то трудно, и, кажется, Брут тоже это почувствовал, потому что вдруг отошел к столику, налил воды в стакан и дал ей. Муза взяла стакан в руку и еще не успела сделать глоток, как ей уже стало лучше. Он – понимает. Он – друг Икара, а этим все сказано. Все будет хорошо. Сейчас он поможет. – Икар сказал прийти к тебе, когда он улетит. Он считает, что ты можешь помочь – узнать, где держат Бродягу, и помочь его оттуда забрать. И знаешь, – прибавила Муза доверительно, отставляя стакан на столик, – самое главное даже не забрать. Главное – снять браслет. Я… видела его, когда его вели. Он… ему плохо было, очень. Я боюсь, что он от этого заболеет или вообще… Ему, наверное, нельзя в браслете долго. Брут выслушал ее, не перебивая, и вдруг как-то странно сморщил нос. Муза подумала, что он сейчас чихнет, но он не чихнул, а потеребил пальцами кончик носа, а потом взъерошил себе волосы так сильно, что они так и остались торчать вверх, будто иголки у завидевшего опасность ежа. Про ежа рассказывал Бард – жалко, что таких зверей сейчас нет, Муза очень не возражала бы завести себе ежа, тем более, Бард говорил, их многие раньше держали дома и кормили кусочками мяса, и кашей, и чем придется. Было бы забавно потрогать, какие эти иголки на ощупь. Наверное, немного мягкие. Она тихо засмеялась, и, правильно поняв ее взгляд, Брут быстрым жестом пригладил получившийся на голове беспорядок. – Икар, конечно, правильно тебе посоветовал, – проговорил он, будто делая усилие над собой, чтобы протолкнуть из горла именно эти слова, а не какие-то другие. – Но он не… не все знал. Я боюсь, что у меня почти не осталось времени на помощь тебе. – Почему? – спросила Муза, глядя ему в глаза. – Ты уже обещал помочь кому-то другому? Или тебе сейчас нужно уходить? – Скорее, второе, – Брут снова испортил себе прическу, на сей раз не заметив этого (может, потому, что Муза больше не думала о еже и не засмеялась: в воздухе явственно висело какое-то напряжение, и она не могла понять, чем оно вызвано). – Ладно, – вдруг провозгласил он и залпом допил недопитую Музой воду из стакана. – Давай попробуем. Прежде всего нам надо понять, где он может быть, так? Муза поняла, что это он говорит о Бродяге, и что все хорошо, что он сейчас попытается – она не знала, как, но в груди разлилось вдруг тепло, и она прошептала: – Спасибо! – Да погоди ты, – Брут скривился. – Так, я соображаю, что нам нужно… Иди-ка сюда. Муза послушно двинулась за ним – они прошли в еще один дверной проем, скрывавшийся за толстой, похожей на прорезиненную ткань занавеской – и вот теперь, поняла Муза, оказались именно что в лаборатории. Потому что здесь стояли на столах и одновременно жужжали целых четыре странных приспособления, в углу поблескивал красным глазом огромный белый шкаф, от него ко всем приспособлениям тянулись веревочки разного цвета – красные, черные, белые и зеленые. – Посиди пока тут, – Брут показал Музе на небольшой серебристый диванчик у стены, и она послушно опустилась на него. Сам же он уселся за стол, долго нажимал какие-то кнопки внизу, под руками, потом подпер подбородок и надолго задумался – невидящим, как показалось Музе, взглядом уставившись прямо перед собой, на мерцающий прибор на столе. Муза сидела и сидела терпеливо, но ей скоро наскучило ждать, пока Брут что-то придумает, и она начала вертеть головой и трогать обивку диванчика, оказавшуюся неожиданно не кожаной и вообще не гладкой, а немного пушистой, будто сделанной из шкуры какого-то зверька. Но не бывает же серебряных зверьков? – Брут, скажи, а из чего… – решилась она на вопрос, не столько из любопытства, сколько из желания напомнить о себе – уж слишком тот надолго задумался и, наверное, отвлекся, но Брут, даже не повернув головы, прошипел сквозь зубы: – Не мешай! У нас совсем мало времени! – и Муза тут же замолчала. Видимо, он не просто так сидел, а все же на что-то смотрел, потому что вдруг снова схватился за кнопки под руками, а потом стал двигать пальцами по стоявшему перед ним прибору, что-то бормоча, Муза почти ничего не улавливала – или улавливала, но не понимала слов. Он называл какие-то разрозненные буквы и цифры, потом Муза услышала и поняла слово «западный» (и не поняла прилагавшееся к нему слово «шлюз»), вдруг выхватил из кармана своего бело-голубого одеяния маленькую плоскую коробочку, сосредоточенно потыкал в нее и снова начал называть буквы и цифры, но будто обращался к этой коробочке. Потом он перехватил коробочку поудобнее, в обе руки, и стал быстро-быстро тыкать по ней большими пальцами, при этом на коробочку не глядя, а глядя по-прежнему перед собой остекленевшим, нехорошим взглядом. Вдруг раздался резкий писк со стороны двери – не той, через которую они пришли и которая осталась за занавеской, за той комнаткой с чашками на столе, а другой, в дальнем конце лаборатории. – Ух ты, вот так быстро… – пробормотал Брут, резко поднимаясь на ноги. Взгляд его мгновение пометался по комнате – и вдруг остановился на Музе. – Так, – он опять крепко взял ее за локоть и потянул за собой в сторону комнатки с чашками. – Так… Сиди тут, нет, даже не сиди, спрячься – за диван, за вешалку… и не выходи, пока… Не выходи, в общем. Не высовывайся! Поняла? Муза послушно кивнула – «не высовывайся» она понимала очень хорошо, в лесу это была важная и нужная команда, и Брут сейчас очень напоминал на самом деле Бродягу, услышавшего какие-то непонятные звуки из ближайших зарослей. В маленькой комнате было где спрятаться, она сразу это увидела: можно было присесть за диваном, между его спинкой и стеной, там было полно места, а можно – влезть в шкаф, где висели еще голубоватые халаты, такие же, как у Брута. Кстати, дверца шкафа не открывалась как обычно, а уезжала бесшумно в сторону, если нажать на кнопку. И только нажимая на кнопку, Муза заметила, что держит что-то в руке: ту самую плоскую коробочку, с которой разговаривал Брут. Видимо, он всунул ей ее в руку в самый последний момент, когда велел спрятаться. Так и не придумав, куда коробочку день, Муза подошла к краю резиновой занавески и чуть-чуть ее отогнула. Вовремя – как раз успела увидеть, как открылась дверь в дальнем конце комнаты. Брут уже стоял перед дверью, Муза видела его сбоку и со спины, но стоял не очень к двери близко, шагах в пяти, и вошедшие – их было четверо – быстро к нему подбежали, и двое крепко взяли Брута за плечи, а остальные прошли сразу вглубь лаборатории и начали с силой выдергивать разноцветные веревочки – какие из приборов на столах, а какие с других концов, из белого шкафа и откуда-то еще, так что приборы вскоре больше не были привязаны веревочками ни к чему. Потом они потащили один из приборов – тот, за которым только что, подперев руками подбородок, сидел Брут, – наружу, вон из комнаты. Потом вернулись еще за одним. Брут молчал, и именно из-за этого Муза так долго не понимала, что происходит – а поняла, переведя взгляд снова на одну из чужих рук у него на плече, лежащую обманчиво спокойно и без напряжения. Ровно так лежала рука того, кто вел Бродягу в медном браслете… Она тихо ахнула, зажимая себе рот. Брута арестовали, вот оно что. Сейчас они (вот это, значит, и есть те самые «они»!) его уведут из этой комнаты прочь – вслед за его приборами, а еще, наверное, сорвут с него золотой браслет… или нет, зачем срывать, просто переключат его на медный режим, как Икару. А он так и не успел найти Бродягу! Тут Музе стало стыдно – ведь она подумала только о себе, то есть о Бродяге, и совсем не подумала о самом Бруте, и она чуть не бросилась к Бруту из-за занавески, но его «не высовывайся!» вовремя прозвенело у нее в голове, и она осталась, чувствуя, как собираются в уголках глаз злые колючие слезы. Брут, получается, знал, предвидел свой арест, недаром сразу твердил, что у них мало времени осталось. «Они», выносившие приборы, молчали, и те, что держали Брута, тоже молчали, и он сам поначалу молчал, но когда второй прибор с безвольно висящими цветными веревочками, волочившимися по полу, покинул лабораторию, как-то встрепенулся всем телом, будто птица после дождя, и сказал очень громко: – Я, значит, задержан? А на каком основании? Человек, державший Брута слева, что-то хотел ответить, но тут вернулся один из двух других и сказал: – Телефон. При этом он вытянул руку к Бруту, ладонью кверху, словно ждал, что тот что-то в нее положит, и он в принципе мог бы положить, потому что руки, от локтей и ниже, ему никто не держал. Но он сунул пальцы в карманы халата и помотал головой. – У меня нет телефона. – И где же он? – спросил тот, что продолжал держать руку лодочкой. – Полагаю, так и остался у Икара в кармане, – спокойно ответил Брут, качнув головой. – Когда я надевал ему крылья, телефон мне мешался, и я сунул его в нагрудный карман на его комбинезоне… и забыл забрать, увы. Он откровенно врал сейчас, Муза слышала это по его интонации, так что догадалась бы даже с закрытыми глазами – но она догадалась и с открытыми, потому что видела перед собой, в собственной руке именно его: телефон, вот как называется эта плоская коробочка! Точно, это слово она уже слышала от Икара – тогда впервые, когда он пришел в их лагерь, и потом он еще раз пытался объяснить ей, как сделать фотографию, и она правильно что-то нажала, и он ее чрезмерно сильно хвалил. Теперь-то уж она не стала бы высовываться, чего бы ей это не стоило! Муза поскорее затолкала телефон на самое дно сумки и накрыла ладонью, словно он был живым зверьком, склонным к побегу. А вот тот, что спросил Брута про телефон, вранья не распознал – или, может, намеренно не захотел? Просто кивнул, и в наступившей паузе другой, который держал Брута за левое плечо, сказал: – Брут, старший научный сотрудник корпорации «Икар», вы задержаны. Сопротивление будет расценено как нападение на представителей закона при исполнении обязанностей. Пройдемте с нами. И все попытались сделать шаг вперед. Кроме Брута, который словно не понял, что надо шагнуть, и поэтому никто в результате никуда не шагнул, задержавшись еще на секунду. В которую Брут проговорил опять очень громко и ненатурально, и волосы у него на затылке сами собой немного взъерошились, как у Бродяги, когда он больше интересовался тем, что происходит у него за спиной, чем спереди, но почему-то не подавал виду: – Эх, жалко, что это произошло прямо сейчас! Пропущу Лиин день рождения! А ведь это так важно – Лиин день рождения! – с нажимом повторил он. И, наконец, шагнул вместе с четырьмя «ими». Дверь щелкнула, и Муза осталась в лаборатории совершенно одна. * Стало как-то странно тихо – раньше Муза, наверное, просто не обращала на это внимания. Тишина как будто нарочно подчеркивала ее одиночество. Чувство было такое, как будто она в этом и виновата, хотя сделать хоть что-нибудь, чтобы Бруту помочь, она, конечно же, не могла. Сначала Муза зачем-то метнулась к шкафу – как если бы спрятаться в нем было ее окончательной целью и она спешила бы доделать начатое. Она даже отодвинула дверцу до конца и шагнула в прогал между халатами, тоже до конца не зная, зачем. Телефон она вытащила из сумки и сжимала в руке, не решаясь ни положить его куда-то, ни изучить. Отчего-то ей казалось, что сама она не сможет разобраться в такой сложной штуковине. Только нажмет что-нибудь не то и все испортит. С другой стороны – разве у нее есть выбор? Муза осторожно села, притаившись между халатами. Ткань щекотно задела ей щеку, но чихать от пыли не хотелось – наверное, тут все было настолько чистым, что ни одной лишней пылинки на одежду не попадало. На телефоне Муза нажала сначала самую большую кнопку – и это сразу подействовало. Вообще всего кнопок она нашла три: ту самую, внизу – она была круглая – и две продолговатые сбоку. Что должно произойти, Муза в принципе представляла: когда Икар показывал ей телефон, она поняла, что вся передняя часть коробочки начинает как бы немного светиться и на ней появляются надписи и картинки. Так произошло и в этот раз, и сердце у Музы вдруг радостно подскочило. С картинки на нее смотрел Икар. Первые полсекунды она видела только его, потому что он тоже как будто видел ее и улыбался ей. А потом она заметила рядом с ним и Брута, а между ними еще девушку – чтобы вспомнить, кто это, Музе потребовалось еще немного времени, но все-таки она ее узнала. Лия. Все трое стояли в обнимку, прижавшись друг к другу, и выглядели такими счастливыми, что Муза сама широко улыбнулась. А потом не удержалась и провела кончиками пальцев по волосам Икара. Он, конечно, был только на картинке и не мог почувствовать или услышать ее, но даже так ее настроение немного сдвинулось от «все плохо» в сторону «все пока плохо». А потом Муза вздрогнула, потому что от ее прикосновения Икар, Брут и Лия на телефоне исчезли. Вернее, не совсем исчезли, а как будто оказались под водой – поверхность телефона размылась, как отражение в луже, а на переднем плане вместо улыбающихся счастливых лиц появилась надпись: «введите пароль». Муза потыкала пальцем в надпись, надеясь, что что-нибудь произойдет, и действительно – снизу загорелся прямоугольник с маленькими буквами и цифрами. Наверное, надо нажимать на них, чтобы ввести этот пароль, – но какой пароль? Первое, что пришло ей в голову, – набрать само слово «пароль», раз уж сказано «введите пароль» – почему-то не сработало. Муза хотела было вернуться в комнату с приборами и поискать там какие-нибудь записи, но тут же вспомнила, как грустно и сиротливо выглядела эта комната после того, как из нее все забрали, и поняла, что вряд найдет там хоть клочок бумаги. Да ничего такого там и не было видно – пишут ли вообще в Полисе на бумаге? Наверное, нет… А тогда никакой пароль она точно не найдет. Она была настолько погружена в мысли, что звук снаружи услышала лишь когда он приблизился настолько, что было уже немного поздно. Такое с ней случалось в лесу, Бродяга всегда ее за это ругал, говорил, что диким зверям все равно, что она замечталась, и ждать, пока она перестанет витать в облаках, они не будут. Сейчас она все-таки успела бесшумно скользнуть за халаты и притаиться там, не дыша, – заметить ее можно было бы только если нарочно посмотреть на шкаф в упор. За это Бродяга бы похвалил. Звук, кстати, больше всего был похож на шаги, но на какие-то очень громкие шаги, как если бы ботинки у идущего были нарочно подбиты гвоздями. Муза выглянула сквозь петлю для пуговицы как раз вовремя, чтобы увидеть, как открылась дверь. И как в комнату вошла Лия. На этот раз Муза узнала ее мгновенно – ничто не отвлекало, Лия была одна. Она шла стремительно, почти бежала, и ее туфли и вправду очень стучали – каблуки у них были длинные и тонкие, в лесу на таких было не пройти и нескольких шагов. Но в целом выглядела она не так, как тогда – когда Муза разговаривала с ней у Икара. И не как на суде. Тогда она была злая, но красивая. Вся блестящая, как роса на листьях в солнечный день. А теперь она была какая-то тусклая и грустная. Она куталась в сероватый балахон, а на лице у нее Муза заметила подозрительные подтеки. «Она плакала, что ли?» – подумала Муза. Чего-то еще этой Лие не хватало – но Муза так и не поняла, чего именно. Лия отдернула шторку, через которую Муза только что подглядывала за происходящим в комнате с приборами, и застыла на пороге. Даже сделала шаг назад, покачнувшись на своих каблуках. – Брут? Она потерянно заозиралась, и Музе стало ее жалко – но выйти из своего укрытия она пока боялась. Надо дождаться удобного момента и появиться не внезапно, чтобы не напугать Лию. Музе вспомнился случай, как она слишком неожиданно выбежала из-за дерева, когда Бродяга шел мимо: он чуть ее не убил (не в том смысле, что ругался, а на самом деле выхватил нож) и потом два дня с ней не разговаривал. Ему было неприятно, что он при ней так испугался и мог причинить ей вред. Лия тем временем облокотилась на стол, как если бы вдруг почувствовала слабость, и достала телефон – точно такую же коробочку, как та, что Муза держала в руках. Она решительно тряхнула головой, откидывая со лба волосы, и быстро нажала что-то на телефоне. И тогда внезапно раздался громкий звук где-то очень близко. Муза чуть не выронила телефон Брута. Лия тоже нервно дернулась и, раньше, чем Муза успела бы что-то предпринять (а она и не знала, что в такой ситуации надо делать), отдернула в сторону халат, за которым пряталась Муза. Почему-то Муза думала, что Лия сейчас пронзительно завизжит. Она, Муза, конечно, не особенно была похожа на паука или мурзика, но внутренне она вся собралась, готовясь именно к этой реакции – она очень сочеталась бы с обликом Лии и с теми представлениями о ней, которые у Музы уже успели сложиться. Вот Бродяга сначала набросился бы на нее, а потом бы обижался. Икар бы разве что удивился, а потом просто был бы ей очень рад. А Лия… Лия вовсе не завизжала. Она, наоборот, сжала губы в тонкую линию, хоть и заметно вздрогнула. А потом процедила сквозь зубы, с такой злостью, что Музе стало грустно: – Ты?! – Здравствуй, Лия. Надо было, наверное, как-то объяснить, что случилось и почему она здесь, но пока Лия так злится, лучше было помолчать. – Дай сюда, – сказала вдруг Лия жестко, но совершенно ровным голосом, и протянула руку. Муза даже не сразу поняла, о чем она говорит, а когда поняла, вложила в протянутую ладонь телефон Брута, продолжавший изо всех сил звонить. Лия что-то нажала – и он затих. Она еще какое-то время смотрела на телефон, будто что-то на нем разглядывала, и, если Музе не показалось, на ее губах мелькнула удивленная улыбка. А потом она медленно подняла на Музу глаза и произнесла как-то устало и даже немного обреченно: – Давай, рассказывай. Под ее тяжелым взглядом Музе стало не то чтобы неловко, но все-таки немного не по себе. Ссориться не хотелось, но, кажется, за нее решили и уже поссорились с ней без ее участия. Муза все равно спустилась из шкафа на пол. С чего-то надо было начинать объяснения. – Ну, Икар улетел… – Я знаю, – отрезала Лия. – А ты почему не с ним? – Потому что я должна выручить брата, – спокойно ответила Муза. – У тебя есть брат? Лия спросила это с отвращением, как если бы бедный Бродяга раздражал ее уже тем, что он Музин брат. Тогда Муза во второй раз за сегодняшний день повторила все то же самое: что Бродяга ее названый брат, что тогда, на площади, его схватили, надели медный браслет и куда-то увели, что она не знает, куда, но Икар посоветовал ей пойти к Бруту, сказал, что он обязательно поможет, и он и правда попытался, но не успел… - …потому что его арестовали, – закончила Муза. Они с Лией так и стояли друг напротив друга, как будто готовились подраться. – Они за ним пришли, их было четверо, они увели его и забрали все… все штуки, которые стояли там, – она махнула рукой в сторону соседней комнаты. – А мне он сказал спрятаться и отдал вот это… телефон. Лия выслушала всю историю молча и ничего не сказала в ответ. Она отошла к столу, небрежно бросила на него один из телефонов (Муза окончательно перестала различать, где чей) и отвернулась, обхватив себя руками за плечи. А потом она заговорила – тихо, себе под нос, наверное, она думала, что Муза не услышит. Но Муза просто не могла не услышать, даже если бы очень хотела: когда всю жизнь живешь в лесу, слух совсем не такой, как у тех, кому приходится ходить по шумным городским улицам. – Арестовали все-таки… – прошептала Лия, – что ж… значит, теперь мы заодно. Она резко обернулась и бросила Музе нарочито громко – все еще с гневом, но уже без презрения: – И что ты предлагаешь? – Не знаю, – честно призналась Муза. Лию было жалко и хотелось ей как-то помочь, но Музе самой нужна была помощь, и она тоже совершенно не знала, что делать. Разве что… просто попытаться немного ее ободрить? – А знаешь что? – она попыталась вложить в голос как можно больше уверенности и спокойствия, – Брут совсем не испугался, когда пришли эти люди. Мне кажется, он знает, что все будет хорошо. Представляешь, он только сказал, что жалеет, что пропустит твой день рождения. Сказал, что это для него очень важно. Муза надеялась, что Лия хотя бы улыбнется – и тому, какой Брут смелый, что совсем не паниковал, и тому, какой он замечательный друг. Но, кажется, не подействовало. - Но мой день рождения был два месяца назад… – начала Лия очень раздраженно, причем раздражение это опять было направлено на Музу. – А… ну-ка стой. Последние слова она произнесла с каким-то необычным выражением, как будто так сильно о чем-то задумалась, что забыла злиться на Музино существование. Дальше Музе пришлось просто стоять и смотреть на нее, потому что она не до конца понимала, что происходит. Лия опустилась на диванчик, положила ногу на ногу (но ничего расслабленного в ее позе не было, наоборот, тонкий острый каблук оказался выставлен в Музину сторону, как оружие) и принялась копаться в том телефоне, который все это время держала в руках. Через некоторое время она прошептала «подошло», и в ее голосе на этот раз Муза почувствовала искреннее восхищение. Еще через какое-то время она сказала «а вот и оно». На Музу все это время она не обращала никакого внимания. А когда обратила, сказала коротко и сухо: – Твой брат на Химзаводе. Работает там. А где Брут – я не знаю. И при этом у нее странно заблестели глаза. И только теперь – хотя прошло, наверное, уже полчаса, если не больше – Муза заметила, какое еще изменение произошло в облике Лии. На ее запястье не было браслета. Никакого. * Муза шла за Лией следом уже минут пять с того момента, как они вышли из стеклянного вестибюля, и, конечно, Лия отлично знала, что Муза за ней идет, но ничего не говорила, а просто быстро-быстро шагала – Муза подумала, что на таких каблуках ей бы ни за что не удалось передвигаться с такой скоростью – и вдруг остановилась и резко обернулась, словно только что заметила сопровождение. Муза тоже остановилась. – Ну и какого фига ты за мной тащишься? – бросила Лия раздраженно. – Мы же идем искать Брута? – уточнила Муза. – Я и ты? – Я – да. А тебе он зачем? Он же тебе все узнал, о чем ты просила, – Лия сделала неопределенный кивок примерно в три стороны света сразу. – Химзавод. Это за западным шлюзом. Твой брат там. Вопрос Музу удивил. – Я все равно не найду этот западный завод сама, – терпеливо пояснила она. – А если найду, как выручить оттуда Бродягу, я тоже не знаю. Мне нужна помощь, а Брут обещал помочь. Это во-первых. А во-вторых, сначала ему самому нужна помощь, потому что его арестовали. И мы с тобой ему поможем. Да? Ты сама сказала, что нам нужно действовать заодно. Лия дернула плечом. – Мы соперницы, – проговорила она тоном, который Муза не поняла. – Соперницы? – Ой, только не говори, что у вас с Икаром ничего не было! – Лия закатила глаза. – А он, между прочим, мой жених, а не твой. Все слова вроде бы были понятны, но смысл сказанного, Муза чувствовала, все равно от нее как-то ускользал, а Лия, словно распаляя себя, все с большим напором продолжала: – И дома ты у него не была, да? и не целовалась с ним, скажешь? Это вот был понятный вопрос, и Муза поспешила честно и быстро вставить: – Не целовалась. – И не хотелось? – Лия фыркнула. – Нет, почему, – тихо ответила Муза. – Хотелось. Мне хотелось. – Вот и ему хотелось, – припечатала Лия. – Что опять приводит нас к слову «соперницы». Икару хотелось ее поцеловать? Муза так обрадовалась этим словам сейчас, что все остальное как-то отошло на второй план. Только когда она снова его встретит, надо будет прямо его об этом спросить, а то вдруг Лие просто показалось. И если он ответит «да» – взять и поцеловать его. Муза даже на минутку представила себе, как это будет, совсем не думая о том, что Лия скажет сейчас – наверное, что Бруту она сумеет помочь и сама, и ничья помощь – тем более помощь «соперницы» – ей не нужна, и все тут. И что тогда делать? Но Лия окинула Музу долгим взглядом с ног до головы, еще раз дернула плечом и сказала: – Ладно. Пошли. И хотя ничего не изменилось – Лия по-прежнему бежала на своих длинных гвоздях так, что едва не высекала искры из мостовой, а Муза держалась чуть в арьергарде, с этого момента они несомненно шли куда-то (пусть пока было и не вполне ясно, куда именно) вместе. * Замок пискнул, когда Лия приложила к нему палец, и Муза снова оказалась в той же квартире, где она впервые встретила Лию – она вспомнила, как глупо колотила тогда кулаками по запертой двери, в отчаянии понимая, что дома, похоже, никого нет (а нужно, оказывается, было всего лишь приложить палец к замку!) – а потом дверь, наконец, открылась. Ведь это был и Лиин дом, а не только дом Икара… Лия меж тем по-хозяйски прошла в середину большой комнаты, уже что-то нажала, и два больших прибора, похожих на те, что стояли в лаборатории у Брута, загудели на столах. – Тогда так: я займусь компьютерами, – (вот как они называются!) возвестила Лия, – а ты пойди пока на кухню, приготовь чай и посмотри, что у него осталось в холодильнике. Все тащи сюда! Нам долго тут сидеть, я думаю. Я же, в отличие от некоторых, не гений, придется поработать головой. Никаких других пояснений она, не иначе как из вредности, не дала, а может, хотела проверить, правда ли Муза тут не бывала, а если бывала – насколько хорошо ориентируется. С «холодильником», впрочем, вопросов не возникло – Бард о них рассказывал, это были такие шкафы, где долго сохранялась еда. Для этого внутри поддерживался холод, а значит – Муза безошибочно поднесла руку к едва заметной решеточке на дверце одной из однотипных серебристых высоких тумб, – снаружи они должны быть горячее, чем все остальное. Девается же куда-то лишнее тепло. Она потянула на себя дверцу и обнаружила внутри не очень много всего – несколько каких-то коробочек из плотной бумаги, потом маленькие белые баночки, в которых, Муза знала, бывает довольно вкусное кислое и тоже белое… нечто, такое ей давали по утрам в той комнате, где позволили жить неделю до похорон… и еще потом несколько дней. Просто пустили пожить, тратили на нее еду столько времени – ведь не могут люди, которые так поступают, быть очень плохими, правда? Еще на боковой полке лежала продолговатая упаковка с золотой крышечкой, ее Муза взяла тоже. И что-то твердое и плоское, завернутое в серебристую бумажку или ткань. А больше не полках ничего не было. Муза сгрузила на обнаруженный в шкафу подносик все, что нашла. С чаем же получилось сложнее. Разумеется, Муза знала, что такое «чай», то, что они готовили в лагере, они тоже называли чаем, и это была смесь сухих трав, которую нужно было залить кипятком, поэтому довольно скоро она нашла в одной из баночек в другом шкафу, не холодильном, приятно пахнущую зеленовато-бурую труху, попробовала щепотку на вкус и решила про себя, что если это заварить в кипятке, получится неплохой напиток. Кажется, в этом чае была даже мята, а значит, он полезный для желудка и успокаивает. Это им сейчас обеим было кстати… Но вот вопрос, где найти горячую воду? Краном Муза пользоваться уже умела, но та горячая вода, что текла из него, была для чая недостаточно горячей. Не заварится в такой. Можно было, конечно, спросить Лию, но почему-то очень-очень-очень не хотелось. И Муза принялась – по любимому выражению Бродяги – за рекогносцировку на местности. Смутно она понимала, что где-то должен быть огонь или то, что в Полисе его заменяет – какая-то мощная энергия, которая может превратить холодное в горячее. Бывают батарейки, а в них электричество. Бродяга приносил их из некоторых походов – а еще как-то принес фонарик, и когда батарейки вставляли внутрь и нажимали кнопку, на конце светился огонек. Огонек был холодный, но ведь чтобы светить, сколько сил надо! Если их потратить на нагрев, можно не светить, а батарейки подойдут, наверное, те же. Может быть, есть какой-то прибор, в котором уже внутри батарейки, и если налить в него воду из-под крана, а потом нажать на кнопку, она станет горячей? Муза внимательно осмотрела кухонный стол. На нем нашлись баночки с солью и перцем – подумаешь, невидаль, у них тоже есть соль и перец! – и баночка побольше, в которой оказался сахар. Тут Муза не удержалась, осторожно вытряхнула несколько крупинок на ладонь, слизнула и даже зажмурилась от удовольствия. У стены стоял большой полупрозрачный кувшин, и в нем на дне плескалось немного воды. Вода была холодная, но самая обычная, она приподняла кувшин с его подставки и попробовала воду, капнув из носика кувшина себе на руку. А еще у кувшина была кнопка! И даже две: одна сверху и одна сбоку. Возможно, одна для того, чтобы нагревать воду, а вторая – чтобы охлаждать? С азартом истинной охотницы, чувствуя себя на верном пути, Муза налила в кувшин из крана воды примерно до половины через носик, сетуя на то, что он узковат, а потом нажала на верхнюю кнопку. Тут же у кувшина – со звуком, показавшимся ей похожим на тихий смешок – откинулась крышка. Ах вот оно что! Муза улыбнулась, поняв, что в Полисе действительно все отлично придумано. Конечно, так было бы наливать куда удобнее! Она аккуратно прикрыла крышку и нажала на кнопку сбоку. Кнопка щелкнула, но больше ничего не произошло. Муза подождала минут пять и пощупала бок кувшина: вода не сделалась ни теплее, ни холоднее. Интересно… Может, батарейки в подставке? Ставишь на подставку, и кувшин работает? На сей раз она попала в точку: стоило установить кувшин на его подставку, привязанную к стене толстым белым шнурком, и нажать все ту же боковую кнопку, как внутри кувшина зажегся красивый сиреневый огонек, а спустя пару минут послышался характерный звук закипающей в котелке воды. Так что Муза, хоть и провозилась долго, ощущала себя победительницей, когда внесла в комнату на подносе две чашки свежезаваренного чая и все свои находки из холодильника и торжественно водрузила провизию на краешке стола, за которым Лия на удивление ловко стукала иногда длинным розовым ногтем в кнопку и наблюдала бег разноцветных цифр и букв на большом экране. На миг оторвавшись от экрана, она окинула поднос взглядом и фыркнула столь насмешливо, что Муза даже немножко расстроилась: ну вот, неужели что-то напутала? А она ведь даже ложечки в ящике нашла, вспомнив, что к тому вкусному, кислому ей приносили ложечку… – Это – не еда, к твоему сведению, а мой витаминный крем для век, – Лия выцепила с подноса длинную упаковку с золотой крышечкой. – Заберу, кстати, я его забыла. И надо же! Это еще мой йогурт для похудения у него в холодосе сохранился, что ли? Надо проверить, не просроченный ли, – с этими словами она взяла в руки одну из белых баночек. Муза немножко обдумала услышанное, а потом спросила с искренним изумлением: – Для похудения? То есть ты что-то ешь, чтобы похудеть? А не проще тогда вообще не есть? – Ого, – Лиины глаза чуть сузились в опасной усмешке, – сарказм по-изгойски? Делаешь успехи, как я посмотрю. * Во время перерыва на еду Лия все так же не сводила глаз с экрана, и, наверное, не очень понимала, что отправляет в рот – белое и кислое из баночки, или оказавшуюся в картонных коробках приятно пахнущую, но совершенно холодную вареную лапшу, похожую на ту, что Муза умела сама делать, раскатывая тесто на железном листе, или сладкую до ломоты в зубах темную массу из серебряной бумажки. Муза видела, что она чрезвычайно сосредоточена, но все-таки спросила: – А какой пароль был у Брута на телефоне? То, что он неправильно сказал про твой день рождения, это он так хотел подсказать нам пароль, да? Сначала она думала, что Лия не ответит. Но она облизала ложечку, сунула ее в опустевшую чайную чашку и ответила: – Тебя это не касается. Все, что тебя касалось, я сказала. На, можешь сама посмотреть, – на секунду оторвавшись от экрана, она выудила из кармана телефон, снова что-то в нем поделала и протянула Музе. На светящемся экране, как на листе бумаги, значилось черным по белому: «Бр.(П.), мед.» – дальше шел непонятный набор из десяти или около того цифр. Потом: «Хим.зав.зап.шлюз» – еще один непонятный набор, и наконец «База бр.», а после этого слова снова непонятное, но тут цифры были перемешаны с буквами, большими и маленькими, словно кто-то сыпанул их горстью, нимало не заботясь, какая с какой упадет рядом. – Я не понимаю, – сказала Муза. – Ну что здесь непонятного, – Лия опять раздраженно оторвалась от своего занятия. – Это – координаты завода. Они нам не очень-то и помогут, потому что через технический шлюз нас, ясное дело, никто не выпустит. Это – твой братик, как там его? Бродяга? «П» – это его человеческое имя, – она пощелкала пальцами. – Персей, – подсказала Муза. – Его зовут Персей. – Она слушала очень внимательно. – Угу. Это – номер его браслета, медного, который ему надели. А вот это – пароль от базы. Сегодняшний – то есть у нас есть время до полуночи. Завтрашний я уже сама не подберу, я тебе не кулхацкер, – непонятно прибавила Лия. – По номеру браслета Брута я могу искать его в базе. Видишь? Вот номера. Вот координаты… – она ткнула в экран компьютера на столе. – Погоди, ты хочешь сказать, что у каждого браслета есть номер? – Ну разумеется, есть. – И вот это – номер браслета Бродяги? Значит, мы может найти его в этой… базе? – Наверное, но зачем? Брут уже его нашел и что мог – извлек. Ты же ему доверяешь? Нам с тобой теперь надо искать не его, а самого Брута. Вот его номер браслета, – Лия быстро натыкала на экране телефона длинную комбинацию цифр, и Музу поразило, что она сделала это по памяти. – Браслет золотой, значит, в базе будет маркирован желтеньким, видишь? – она опять показала на экран. – Вот бегут желтые строки – это золото. Белые – серебро. Медные помечены красным. Синие – это платина, но синих ты тут, понятно, теперь не увидишь, – она мрачно усмехнулась. – Только фигня в том, что это база взломанная. Ну, мальчишки развлекались, Икар с Брутом, и вскрыли ее. Если бы она была полная, можно было бы просто вбить номер Брута в поиск и ждать, когда будет обновление базы, или он сменит локацию, или… ну, короче, когда строчка про него появится. База обновляется минимум раз в час, и если мы пропустим один раз, не страшно, будут повторы. Но видишь, номера не целые, в них то посреди, то по краям звездочки? И никогда не угадаешь, в каких местах. Брут наверное так же искал твоего брата, только он написал какой-нибудь макрос для поиска по маске, чтобы сразу отсечь все варианты, которые не ложатся на его номер, но я такое не умею… Поэтому все, что мы можем делать – просто смотреть. Внимательно – не проскочит ли похожий номер. – Ох, – сказала Муза. Она поняла, но голова у нее немножко распухла от полученных сведений, а главное, от скорости движения строк на экране, а еще оттого, что она осознала, что вот этот десятизначный номер придется выучить наизусть, чтобы он отпечатался даже не в памяти, а на глазах изнутри, иначе ничего не получится. Но Лия глянула на нее с жалостью. – Ты цифры-то знаешь? – «спохватилась» она вдруг достаточно ненатурально-жалостливым голосом. – Конечно, – Муза кивнула. – Мы математику закончили на неопределенных интегралах… Тут голос ее чуть дрогнул, потому что они «закончили» – закончили, да, теперь навсегда уже, потому что без отца все будет бессмысленно, и вся учеба закончилось насовсем-насовсем. – Тогда чего ты сидишь, помогай давай! – преувеличенно бодро воскликнула Лия, тыкнула что-то перед вторым экраном на столе, и по нему побежали такие же символы, как у нее. – Я ищу слева написанный желтым номер браслета Брута, – уточнила Муза. – А что справа? –Справа – координаты… место, где браслет с таким номером сейчас находится, они-то нам и нужны… Если, конечно, мы заметим его номер… – Но я не успею увидеть и запомнить то, что справа! – Тебе и не надо. Тыкаешь вот эти кнопки, – Лия показала, и даже не очень быстро, – одновременно тыкаешь, и у тебя получается скрин. Ну, статичная картинка того, что на экране. Она сохраняется, я тебе потом покажу, где, и можно ее рассмотреть. Можно сохранить до пяти штук. Если видишь что-то подозрительное, тыкай – потом проверим. – Я поняла, – сказала Муза. В глазах ее замелькали цветные строчки. – Ой! А вот это что было? – А что ты видела? - Там была красная строчка, она быстро ехала вверх… и вдруг стала белой! – Какого-то медного повысили, – Лия пожала плечом. – Обычное дело! На такое не обращай внимания. Ищи Брута. – Я поняла, – повторила Муза. Она действительно поняла, но все равно боялась ошибиться и на всякий случай держала пальцы на указанных Лией кнопках, а глаза не отрывала от экрана, вызывая про себя образ цифр, складывающихся в номер браслета Брута. Их рисунок – нужно было узнать номер по рисунку, а не по последовательности цифр «два, пять, три» и так далее, потому что от некоторых номеров ехали только начала и хвосты, а от других середины, и вчитаться в них было никак не успеть. С изумлением она увидела проехавшую снизу вверх синюю строку, начинавшуюся с четырех нулей, и Лия видимо увидала ее тоже, потому что вдруг как-то цокнула языком, покосилась на Музу – но ничего не сказала. Сначала Музе казалось, что следить за строчками просто. Потом она вдруг поймала себя на том, что уже несколько секунд не следит – не то чтоб отвлеклась, а как-то… пропустила их. Она велела себе сосредоточиться, но это удавалось все хуже и хуже. Под веки словно попал колючий песок, очень хотелось потереть глаза, но она боялась отпустить кнопки. Голова загудела, постепенно начинало клонить в сон. Вот почему Бродяга всегда терпеть не мог сидеть в засаде подолгу! Умел, но очень не любил, говорил, что он лучше весь день будет преследовать зверя на пустоши, чем пару часов выслеживать на тропе или у норы. Ох, опять отвлеклась! Теперь из-за Бродяги на тропе – слишком ярко себе его представила, а строчки неумолимо пробежали вверх, вверх, и Муза было погналась за ними, но тогда поняла, что теряет следующие, заметалась взглядом по экрану и вдруг, в какой-то миг, увидела, как это произошло. Рефлексы лесной жительницы дали о себе знать, она немедленно со всей силы ударила по кнопкам, так что они под пальцами даже захрустели, и Лия недовольно обернулась: – Ты что творишь? – Там… Там… – Да что? – Там была строчка желтая. И она вдруг стала красная. А в начале у нее было два, пять, три… – Скрин! – заорала Лия, вскакивая со своего места. – Ты сделала скрин? Успела?? * Лия переписала координаты из правой колонки нужной строки на скрине – в них тоже имелись звездочки, но всего три, и Муза видела, что, открыв карту, она заполняла их цифрами наугад – но не по порядку, а словно о чем-то догадывалась, подставив сперва, чуть поколебавшись, на место первого пробела пятерку, а потом уверенно – шестерку. Наконец, взглянув на флажок, воткнувшийся в какое-то изображенное темным овалом на карте здание, Лия откинулась на спинку стула и проговорила: – Ну, как я и думала. Он сейчас в БэБэ. Нужно мониторить дальше. – Что такое БэБэ? – спросила Муза. – Большая Башня, – отвечала Лия, почему-то понизив голос, словно их кто-то мог услышать. – Ну, там его не оставят. Может, кстати, вообще отпустят! Допросят там сейчас, подписи-печати, неразглашение, туда-сюда, и отпустят домой. Понизили же ему браслет. Возможно, это всё. – Он теперь медный, как и Бродяга, – Муза вздохнула. – Мне его так жалко! Лия покосилась на нее недоверчиво. – Да ну? – О! я видела, как Бродягу вели в браслете. На него было страшно смотреть! Он как будто… погас весь. Как будто умер! Хуже, чем умер… Скажи, а ты свой браслет тоже сняла поэтому? Ну, потому что больше не смогла в нем? Лия быстро схватила себя за запястье, но не так, как если бы хотела скрыть тот факт, что браслета на ней больше нет, а словно испугалась, что обронила его где-то. Но потом убрала руку и сказала: – Да нету на самом деле в браслете ничего страшного. Не знаю, чего твоего братца так перекорежило, с непривычки, может. Медные так всю жизнь живут и не жалуются, и это между прочим для их же блага. Когда меньше нервничаешь и злишься, не так расшатывается нервная система. Статистики пока нет, но по идее медные, – она усмехнулась, – должны дольше жить, чем даже золотые, например. – Не понимаю, – Муза нахмурила брови. – А зачем же ты его сняла? Свой браслет? – Нужно было, – буркнула Лия. – Позарез понадобилось выполнить одно дело, а с браслетом его было нельзя… – И как, выполнила? – Не-а, не успела, – Лия почему-то отводила глаза, расспросы об этом деле ей явно удовольствия не доставляли, и Муза просто из вежливости откликнулась, показывая, что не настаивает на подробностях: – Жалко. Но реакция Лии на это простое слово оказалась удивительной – она вдруг начала смеяться. Сначала будто через силу, но потом все громче и громче, зажимая себе некрасиво исказившийся рот и вытирая глаза, из которых потекли слезы, размазав остатки туши по щекам. Наконец, она вскочила и, издав напоследок неэстетичный булькающий звук, выскочила из комнаты вон. Истерика, поняла Муза. Она потому и говорить не хочет о том деле, что оно было очень-очень важным, и теперь она едва вспоминает, что оно ей не удалось, как ее накрывает эмоциями. И, наверное, они такие сильные тоже потому, что она не привыкла без браслета. Все-таки он подавляет эмоции. Хорошо, что Икар сразу снял свой медный. Один вред от этих браслетов. Лия, впрочем, вернулась достаточно быстро, умытая, с чуть покрасневшими глазами, в целом вполне спокойная. – Извини, – сквозь зубы процедила она. – Не сдержалась. Я… просто думала, ты про другое спросишь – как мне удалось снять браслет. – Я думала, тебе помог Икар. Свой же он снял. – Мне действительно помогли его снять… но не Икар, нет. Мне помог Брут. Хотя, возможно, это та же программа, я знаю, что они оба давно интересовались функциями браслетов. Она у него в телефоне, кстати. Муза с уважением взглянула на маленькую плоскую коробочку. Вот эта штука могла бы спасти ее брата, если бы им удалось его отыскать! – Ладно, притащи еще чаю, что ли, и давай работать. Времени до полуночи много, но если Брута сегодня не выпустят и никуда не перевезут, то мы останемся как идиотки, без доступа в базу, и… нет, не хочу даже думать об этом! Давай работать. Поначалу казалось, что они в шаге от новой удачи – по крайней мере, за первые два часа номер браслета Брута – теперь медного, но все тот же номер – мелькнул трижды, и один раз его нашла Муза, а дважды – Лия. Но координаты справа от него все не менялись, и ближе к одиннадцати, как раз после того, как схлынула эйфория от оказавшегося пустой породой последнего упоминания номера, Лия начала отчетливо паниковать. Она выстукивала что-то на столе длинным розовым ногтем, вертелась, терла уголок глаза, так что он совсем покраснел, и Музе трудно было не отвлекаться на нее, а сосредоточиться на экране. Часы висели прямо на стене напротив, и были не такие, к каким Муза привыкла в лагере, так что она даже не сразу сообразила, что эти перемаргивающие золотистые цифры и есть время, но сообразила, и теперь боковым зрением все время замечала новую цифру минут и десятков минут. С каждой ей будто передавалась Лиина лихорадка, она все судорожней сжимала пальцы над кнопками, все шире распахивала так и норовящие сомкнуться глаза. Возможно, это был не единственный путь обнаружить Брута, но времени поразмыслить о существовании другого у них пока не было. И все равно Музе все еще казалось, что у них в запасе есть время, когда Лия хрипло проговорила: – Без пяти. Секунды капали, как смола, их казалось больше, чем должно было быть, пять минут давно прошли, от них не осталось, не могло остаться еще одной секунды… двух… трех… и пальцы Музы вдруг сами судорожно сжались в последний миг на кнопках, а Лия, тоже щелкнув ногтем по клавиатуре, выдохнула: – Успела? Я тоже. По-моему, там справа другие цифры. * Есть фигня, которая едет. На ней круглые фигни. Есть вторая фигня, которая тоже едет. На ней фигни продолговатые. На них написано «премиум-класс». Надо надевать круглые фигни на продолговатые. Берешь продолговатую, надеваешь круглую, повторяешь повторяешь повторяешь повторяешь повторяешь повторяешь повторяешь повторяешь повторяешь повторяешь Он хочет, чтоб настал вечер или обед. Не помнит, что следующее. Круглые едут золотая белая золотая белая золотая белая золотая белая золотая белая белая белая белая Почему столько белых? Упало. Надо поднять. Напротив него тоже человек. На, держи. Знакомый какой-то. Может, нет. Ладно, надо дальше. Золотая белая золотая белая золотая белая золотая белая золотая белая * Лия переоделась и собрала волосы в тугой пучок. Теперь она прикрепляла на пояс небольшую аккуратную сумку и выглядела до того сосредоточенной, что Музе было страшно ее отвлекать. Но все-таки пришлось, потому что лучше уж обсудить все детали плана здесь, пока они в безопасности, чем потом вдруг осознать, что она чего-то не поняла. – Лия? – М-м-м? Лия даже не посмотрела в ее сторону. Всем своим видом она излучала мысль, что они не подруги и даже почти не знакомые, а всего лишь временная команда, которая пока должна работать вместе, но распадется, как только цель будет достигнута. А цель у них теперь была совсем общая – после того, как выяснилось, что Брута увезли на тот же завод, что и Бродягу. – А что мы будем делать, когда выйдем за купол? – Найдем завод и поможем им сбежать, – дернула плечом Лия. – Посмотрим там по обстоятельствам. Западный шлюз – это значит, завод за куполом. Но через шлюз мы не можем туда попасть, там только грузовые машины пропускают… ну и те, которые везут рабочих, нас туда никто не пустит. Должен же там быть хоть один вход с другой стороны, ну, пусть даже помойка какая-нибудь… А, слушай… Она замерла, и Муза просто ждала, пока она продолжит. – Иди возьми телефон Брута. Свой я не беру, чтобы… ну, ты понимаешь, чтобы нас не выследили, – она поморщилась. Муза, честно говоря, не очень понимала, но на всякий случай кивнула. – А с его телефона мы снимем с них браслеты. Прямо сразу, как их найдем. Муза улыбнулась. Как хорошо, что Лия и об этом тоже подумала! – Ну ты идешь или нет? Муза побежала в комнату Телефона там лежало два, и она уже думала бежать к Лие обратно и спрашивать, который чей, но не пришлось – ткнула в один, и на нем тут же проступила та самая картинка со счастливыми Икаром, Брутом и Лией. Муза улыбнулась Икару, и на сердце у нее снова потеплело. А потом она схватила телефон и бережно положила себе в сумку, в потайной карман. А то эти штуки все-таки на вид такие хрупкие. – Взяла? Точно тот, который надо? – встретила ее колючим взглядом Лия. – Ну тогда можно идти хоть сейчас. И снова Муза шагала за Лией по ровным серым мостовым Полиса. Только теперь все выглядело не так. Во-первых, была ночь. Следующая ночь – поиски нужной цветной строчки дались Музе так тяжко, что она готова была уронить голову и заснуть прямо там, за столом. И Лия, должно быть, ощущала то же. Нужно выспаться и отдохнуть как можно лучше, сказала Лия. За один день ничего не изменится, сказала Лия. И Муза просто кивнула – а потом они ждали темноты, и это был один из самых долгих дней в Музиной жизни. Как и в лесу, в Полисе ночь сильно отличалась от дня – только если в лесу ночь означала, что на тропинки выходят те, с кем лучше не встречаться, в Полисе ночью просто не выходил никто. Ну, кроме патрульных. Но их-то им пока удалось избежать (хотя Муза никак не могла собрать воедино картину, в которой Лия двигалась быстро и бесшумно, без труда предугадывая опасность, а она, Муза, один раз чуть не испортила все дело, замешкавшись). Из тех громко стучащих туфель Лия переобулась в какие-то белые ботинки, низкие и мягкие. Конечно, в таких легче идти. Все-таки Муза чувствовала себя чужой в каменном лесу – ориентироваться получалось только в обыкновенном, с деревьями. Муза еще раз подумала о Бродяге: если ей нелегко осознавать, что способности следопыта ее покинули, то как ужасно, наверное, здесь чувствует себя он… Особенно теперь – в браслете и без Барда… Но Лия шикнула на нее, чтобы она не зависала и шла быстрее, и Муза перестала об этом думать. В конце концов, если думать и грустить – Бродяге не поможешь, а вот если идти вперед и слушать Лию – может быть, все будет хорошо. Вторым, что отличало эту ночную прогулку от той, что была днем, было настроение Лии. Даже если она шипела на нее теперь, то без злобы, примерно как… как Бродяга, когда они вместе пробирались куда-нибудь по лесу. А третьим отличием была их цель. Если днем они через недружелюбные улицы добирались до укрытия, то теперь наоборот – из спокойной тихой квартиры они шли туда, где гораздо опасней. Потом Муза совсем перестала размышлять, потому что они дошли. Она не представляла себе, насколько быстро они дойдут, но оказалось – быстро. Или это просто она задумалась и не заметила. – Стой, – тихо скомандовала Лия. Они замерли подальше от фонарей и прижались к стене – заметить их можно было бы только встав прямо перед ними. А часовой, который прохаживался вдалеке, точно не собирался этого делать. Он же охранял выход из купола, а не окрестные улицы. – План знаешь. Точно справишься? Лия сказала это шепотом, совсем тихо, но даже так Муза смогла услышать в ее голосе строгость и сосредоточенность. Муза кивнула, но потом сообразила, что в темноте Лия, наверное, ее почти не видела. Она же не жила в лесу и привыкла к свету… – Я постараюсь, – сказала Муза тоже тихо и серьезно. Может быть, им лучше было бы поменяться ролями, но Муза решила, что легче иметь дело с человеком, чем с технологиями, которые она увидит впервые. Поэтому ее задача была – отвлечь часового. Муза очень удивилась, когда услышала про часового – нет, он и раньше, кажется, там стоял, следил за порядком, точно, кто-то там был, когда она входила под купол, но теперь – Лия объяснила – все изменилось. После отлета Икара. Из-за его отлета. И теперь из города никого не выпускают без специального пропуска. Которого у них, разумеется, нет. Зато есть Лиин золотой браслет. И вот, пока часовой отвлечется на Музу, Лия должна была пробраться к двери, ведущей за купол, и открыть ее с помощью своего золотого браслета – она просто взяла его с собой, надевать, конечно, не стала. А потом они посмотрят по обстоятельствам – так сказала Лия. В их плане эти слова вообще повторялись достаточно часто. Но надо будет Музе тоже как-то незаметно ускользнуть, чтобы они вышли из Полиса вместе. Одна Лия не справится. Вот такой, в общем, план. Муза почему-то была уверена, что Бродяга долго смеялся бы, если бы его услышал. Даже сказал бы, что это глупо. Не что она глупая, так он никогда не говорил, а что план их – полная глупость. Но Бродяги тут не было. Приходилось как-то самим. Муза выскользнула из темноты и в последний момент почувствовала подбадривающее прикосновение к плечу. Она не обернулась, но сил и уверенности прибавилось. Муза шла прямо в сторону часового, боковым зрением замечая, как скользит за ней еще одна невидимая осторожная тень. Врать у Музы не очень хорошо получалось, поэтому она решила, что скажет все, как есть. Не о том, конечно, что делает сейчас Лия, но обо всем в целом. Ведь это совсем не важно – о чем говорить. Главное, чтобы часовой не обращал внимания на Лию. Часовой оказался молодым парнем, наверное, Музиным ровесником. На руке у него мерцал серебряный браслет. Он смотрел на Музу, приоткрыв рот и расширив от удивления глаза, так что они сделались почти круглыми. Это, а еще золотистые веснушки на носу и на щеках придавали ему такой доверчивый вид, что совсем уж не хотелось его обманывать. – Привет, – сказала Муза. – Знаешь Барда? В смысле, ну… помнишь? – голос у нее совершенно искренне и сам по себе прервался. – Я его дочка. Ты можешь мне помочь? Часовой все так же недоуменно на нее смотрел, только моргал, как если бы надеялся, что от этого она исчезнет. – Бард, – напомнила Муза, делая шаг в сторону, чтобы заслонить от него движение, мелькнувшее у нее за спиной. – Один из основателей Полиса. Они с Тесеем договорились поставить эксперимент… – Изгойский начальник, что ли? – догадался часовой. Он встряхнул собранными в хвост длинными медно-рыжими волосами, не очень сочетавшимися с серебряным браслетом, и уставился на ее запястья, которые она нарочно не прятала. – Да, а я его дочь, – терпеливо повторила Муза. – Мне нужна помощь. Дело в том, что пропал мой брат. Я его ищу. Может быть, ты что-нибудь знаешь? Часовой нахмурился, как будто размышлял, стоит ли ему вообще разговаривать со странной изгойкой без браслета. Потом он, наверное, решил, что ответить можно, но подходить лучше не надо, и даже немного отступил в сторону купола. Это было, с одной стороны, хорошо – туда-то ей было и нужно, но с другой – ей стало немного обидно, что она кажется ему какой-то опасной обманщицей. Они же на самом деле не хотят ничего плохого. Ни ему, ни кому-то другому. – А твой брат… тоже изгой? Муза кивнула. – Его зовут Бродяга, – ей вовремя пришло в голову, что имя «Персей» полисянину будет не очень-то приятно слышать, – его куда-то увели, когда погиб отец… Хотя он ничего плохого не сде… не хотел. Если ей не показалось, в глазах часового мелькнуло сочувствие. Она сделала маленький шажок вперед, и он даже не заметил. – Я твоего брата не видел, извини, – проговорил наконец часовой действительно как-то сконфуженно, как если бы в этом была его вина, – я тут вообще никого не вижу. Мне приказали только никому не разрешать выходить за купол, и чтобы если кто-то попытается выйти без пропуска, я кнопку нажал, она блокирует дверь и вызывает спецотряд, – он дотронулся до висящей у него на поясе черной коробочки с большой красной кнопкой посередине. – Но никто не пытался. Я уже почти всю смену стою, приходил только начальник. И ты вот теперь. Он попытался ей улыбнуться, но вместо этого широко зевнул, поспешно прикрывая рот ладонью. – А как тебя зовут? – спросила Муза, чтобы хоть как-то потянуть время, потому что если бы она на самом деле хотела только спросить о Бродяге, теперь ей было бы пора уходить, но темная фигурка за спиной часового все еще не подавала ей знаков. – Я Муза. Он снова удивленно моргнул. – Я Пирр. – Очень приятно, – Муза протянула ему руку, и тут Лия возле двери выпрямилась в полный рост и поманила ее за собой. Муза ухватилась за несмело протянутую ей в ответ руку Пирра, дернула за нее и прижала остолбеневшего часового к себе – вроде как обняла. Говорить пришлось что-то совсем несуразное: что она очень благодарна за то, что он ее выслушал и попытался ей помочь, а то она тут для всех чужая, и все ее прогоняют, и никому до нее нет дела… Получается, врать она иногда тоже умела. Ну только если очень-очень надо. Вот как сейчас. А то, что она при этом должна была сделать другой рукой, ей удалось гораздо легче. Когда-то Бродяга учил ее проделывать такие штуки ловко и быстро. Он бы, конечно, еще лучше справился. Ей всегда нравилось смотреть, как Бродяга вертит в пальцах плоский камешек так хитро, что тот проходит волной по всей руке. Или как Бродяга завязывает узлы – развязать их потом мог только он сам. Такого Муза, конечно, не умела, но все-таки чему-то научилась. Поэтому Пирру осталось только снова уставиться на нее своими круглыми глазами, когда коробочка с кнопкой осталась у нее в руках. А через секунду Муза уже стояла рядом с Лией – и открытой дверью, ведущей на свободу. На Лию Пирр воззрился и вовсе как на гигантского мурзика. – Молодец, – похвалила ее Лия, кажется, совершенно искренне. – Пошли. Пирр потянулся к кнопке, точнее, к тому месту, где она раньше была, ничего не обнаружил, и глаза у него подозрительно заблестели. Лия нетерпеливо потянула Музу за рукав, но Муза почему-то не могла просто так взять и отвернуться. – Муза, – тихонько попросил Пирр, – не надо. Муза вздрогнула. – Пошл-и-и, – продолжала настаивать Лия, причем уже довольно раздраженно. – Если вы выйдете, а я не нажму на кнопку, мне конец, – вздохнул Пирр. Он даже не пытался остановить их или спорить с ними, и от этого сердце у Музы заныло. – Они все равно узнают, там датчик над порогом, только будет уже поздно, вы уже уйдете. И получится, что я не выполнил приказ. – Так, не слушай, пошли, – Лия дернула ее за руку так сильно, что Муза покачнулась и чуть не шагнула на порог. У Пирра задрожали губы. – У меня просто… серебро совсем недавно. Его отберут, если я… дам повод. И работу тоже отберут. И мама… она очень расстроится… Он отвернулся. – Мы не пойдем, – сказала Муза. – Ты охренела, – сказала Лия. В ее взгляде было очень много от Бродяги. Муза не стала на это отвечать, а просто пошла прочь от двери, обратно в темный переулок. – Вот так ты хочешь спасти своего брата, да? – Лия шла и шипела ей в спину. – И такая у тебя благодарность Бруту за то, что он тебе помогал? – Я так не могу, – отозвалась Муза. – Пирр не сделал нам ничего плохого, мы не должны ему вредить. Бродяга бы тоже не стал. «Я заминировал крыши десятков зданий», – вдруг вспомнилось ей, и в горле стали подниматься слезы, потому что Бродяга, наверное, был бы сейчас все-таки на стороне Лии. Когда они завернули за угол, Муза положила кнопку на землю, чтобы Пирр мог ее подобрать и ему ничего не сделали за потерю. А потом они с Лией побежали. Лия не отставала, и выдохлись они тоже примерно одновременно – Муза понимала это по утяжелившемуся Лииному дыханию, и на кстати подвернувшуюся скамейку под деревом упали тоже одновременно. – Дура, – спокойно сказала Лия, когда ее дыхание окончательно пришло в норму. Она не кричала и даже, кажется, не злилась, просто сидела, обхватив руками колени, и кусала губу. – И что нам теперь делать? * В глубине души Муза была уверена, что Пирр не нажмет на кнопку, и, собственно, именно это она и пыталась Лие доказать последние четверть часа – он поймет, что они не смогли сделать что-то, что испортит ему жизнь, и в благодарность сам не станет делать то, что могло бы испортить жизнь им… и поэтому сирена оказалась для нее полной неожиданностью. Где-то совсем рядом, по соседней улице, ехала – судя по всему, небыстро, размеренно – какая-то машина, шуршали ее колеса, и между резкими визжащими звуками раздавался четкий механический голос: «оставаться на местах вы обнаружены не делать резких движений ожидать прибытия патруля с поднятыми руками оставаться на местах вы обнаружены не делать»… и так по кругу, и Муза успела даже подумать, что из-за неестественности интонации голоса-робота слова теряли смысл и склеивались по смыслу не так, как им положено, когда их говорят люди. После «на местах» была пауза, но зато «обнаружены не делать» прилипло так близко друг к другу, что звучало как что-то осмысленное, вроде «вынуждены предпринять» или «намерены не отказываться». Не говоря уже о «патруле с поднятыми руками». Но Лия поняла все – в который раз! – быстрее, и, увы, вернее. – Бежим! – она сдернула Музу со скамейки, и они опять понеслись куда-то – не обратно, Муза помнила, из какой улицы они вывернули к скамейке, и, конечно, не на механический голос, поэтому прямо по траве, куда-то под деревья. На ходу Лия с короткими обрывками неровного дыхания выплевывала: – Бла… благодарность, да? Не наж… не нажмет, да? У… убедилась? – Стоп! – на сей раз Муза резко дернула Лию, так что та от неожиданности покачнулась и села прямо в траву. – Лия! Если это он нажал – как они нас нашли? Лия смотрела непонимающим взглядом, черные тени листьев, колеблемые искусственным ветерком, нехотя скользили по ее лицу, открывая свету фонаря то искривленную линию губ, то изумленный блестящий глаз. – Лия, он не знал, кто мы! Вернее, я назвала ему мое имя, и пусть даже он его сказал этому своему… спецотряду. Но как они нашли нас сейчас, на скамейке? Мы ведь долго бежали, и никто не следил за нами! Лия молчала, но Муза чувствовала, что она очень внимательно слушает. – Браслет же! Ты приложила браслет к двери, понимаешь? А в базе есть твой браслет. И вот сейчас база, та самая, в которой мы искали Брута, ведет их за твоим браслетом! Ты не взяла с собой телефон, чтобы нас не нашли, но взяла браслет! Реакция Лии была молниеносной. Она раскрыла сумочку таким резким рывком, словно туда только что заполз особенно мерзкий ядовитый мурзик, выхватила золотой ободок и швырнула со всего размаху куда-то в темноту. Видимо, там, под деревьями, была вода – потому что раздался негромкий плеск, и он послужил для них чем-то вроде команды: они опять побежали. И остановились очень нескоро. Лия привалилась к стене. Фонари на улицах – Муза не заметила, в какой миг – погасли, но какой-то свет все же пробивался сквозь купол, и ей пришло в голову, что это, возможно, уже рассвет? Потому что она отчетливо видела Лиино лицо и быстро-быстро вздымающуюся грудь, и даже пульсирующую синюю жилку на шее. – Я… больше… не… могу… – выдохнула Лия. – Пусть ловят, это… безумие… так бегать… – Не поймают, – Муза тоже запыхалась, но чувствовала себя неплохо. Видимо, на коротких дистанциях они могли бы посоревноваться, но на длинной полисянам тягаться с лесными жителями было все-таки не под силу. – Браслета нет, телефона нет. Мы с тобой в безопасности. Только надо понять, где мы, и придумать новый план. Потому что мы же так и не знаем, как добраться до завода. – Где мы – я тебе сейчас скажу… – Лия сползла по стене на корточки, и Муза присела прямо на каменный бортик рядом с ней. – Это окружное шоссе, по которому возят всякие товары, вывозят мусор и все такое. Мы у самого купола, только гораздо западнее выхода. – Восток там, – Муза согласно кивнула, показывая на самую освещенную часть купола над головой. – Угу, а значит… Но Лия не договорила. Странный шум послышался где-то совсем рядом – казалось, прямо за стеной, у которой они остановились, но это не было ни шорохом патрульной машины, ни механическим голосом-предупреждением. Какой-то негромкий и по-своему даже мелодичный скрежет напоминал – Музе пришло в голову странное сравнение – звук, который издал бы, открываясь, огромный железный цветок. В этом звуке был ритм – раз, два, три, четыре – а потом наступала свобода, как от упругого взмаха, причем упругим во взаимодействии было не то, чем махали, оно скорее было твердым и негнущимся, а собственно воздух – он немного пел под напором чего-то крепкого, как если бы кто-то пытался подняться на цельнометаллических крыльях, но не знал, как они действуют, и усиленно махал руками, надеясь поймать восходящий поток. – Что это? – спросила Муза недоуменно. Лия не успела ответить: шорох движущегося объекта сменил первоначальный странный звук, и прежде чем они успели придумать, куда бежать и где прятаться, из-за стены выехала небольшая самоходная машинка. Она была белой с широкой золотой полосой на борту и выглядела совершенно мирно, даже была украшена рекламой. «Кремы «Лилит» – ты достойна именно этого!» – было написано красивыми буквами на машинке, и, шаря слепой передней частью, словно принюхиваясь, она проехала мимо них по шоссе со скоростью уверенного пешехода, не быстрее. Муза проводила машинку глазами и посмотрела на Лию. Та словно была чем-то очень обрадована. – А вот теперь я тебе отвечу на все сразу, – промурлыкала она. – И на «что это», и на «что делать», и на все-е вопросы, про которые ты только подумала, а я уже нашла ответ. Знаешь, что такое кремы «Лилит»? – У тебя был такой в холодильнике, – Муза вспомнила, где видела такое начертание букв и такую золотую полосу. – Точно! А делают их, моя дорогая, на химическом заводе. А потом вот такими машинками везут на склад, как правило именно с утра пораньше. Машинками, заметь, без водителей, просто запрограммированными на нужный маршрут. Шлюз – это вот он сейчас скрежетал – открывается перед кааааждой такой машинкой, – пропела Лия, прикрывая глаза от удовольствия. – И не спрашивает документов у машинки, и не видит, есть ли в ней кто-то лишний, потому что он ав-то-ма-ти-чес-кий! – Оооо! И сейчас кремы выгрузят на складе, и пустая машинка вернется на завод! Лиечка! – от избытка чувств Муза даже прижала Лию к груди. – Тогда за ней, скорее! * – Разгрузилась? – По-моему да. А нет, стой… Сейчас уберут трубу… – Вот сейчас! – Давай! Муза, вспрыгнувшая на белый блестящий корпус первой (и запоздало вспомнившая про хрупкость упрятанного в сумку телефона), протянула Лие руку и помогла вскочить на боковую подножку машинки, а потом и вскарабкаться по округлому боку. Удвоенная ноша не показалась роботу-доставщику чрезмерной, во всяком случае, он, хоть и просел чуть ниже, неспешное движение не прекратил и не замедлил. В верхней части машинки находился широкий круглый люк, ничем не закрытый – действительно, в Полисе, где не было ни дождя, ни снега, дополнительная крышка была лишней и только тормозила бы процесс привинчивая трубы для разгрузки-загрузки (Лия объяснила, что труба пневматическая, то есть готовые кремы улетают по ней, потому что где-то там, выше, создается вакуум – более разреженный воздух. Труба словно высасывает их). Муза заглянула внутрь – на блестящем белом дне не осталось ни одного тюбика, а может, это были и не тюбики, а коробочки или что-то еще, вряд ли на химическом заводе делают только один вид продукции. – Давай влезем? – предложила она шепотом, показывая вниз. – Давай, ты права. А то уже светло, да и размер шлюза по-моему… – Лия, не договорив, махнула рукой и скользнула внутрь, и Муза последовала ее примеру. На самом деле высота емкости, в которой они очутились, позволила бы стоять в полный рост только кому-то одному – голова и плечи торчали бы из люка наверху, а потому обеим пришлось скорчиться, сидя на дне. Зато можно было не волноваться насчет того, как потом выбираться: первую достаточно чуть подсадить, вторая будет вылезать, держась за руку первой и упираясь ногами изнутри в борта емкости. Это Муза сразу прикинула. Она не любила маленьких замкнутых пространств, как и Бродяга, и столь же мало имела с ними дело, но сейчас нужно было просто потерпеть, и все. До шлюза машинка должна добраться минут за двадцать-тридцать, а завод, Лия говорила, сразу за куполом. А на заводе они будут действовать по обстоятельствам. То есть вернутся к первоначальному плану. В полусумраке кузова машины было довольно неплохо видно друг друга, а еще – светлым кружком над головой – маячил кусочек купола. Словно они попали под купол под куполом. Машинка двигалась ровно по той же траектории, по которой приехала сюда, Муза могла точно сказать, где и какой поворот она сделает на этом недлинном отрезке шоссе, и вдруг машинка проделала странное: толкнулась куда-то вправо, хотя здесь нужно было прямо. – Куда это мы? – прошептала Муза недоуменно. Тут-то обнаружилось, что Лия вообще не понимает все те повороты, которые Муза так легко считывала по движениям машинки, и ей стоило некоторого труда убедить Лию, что это вообще возможно и что они точно только что свернули не туда. – Может, пустые идут к шлюзу другой дорогой? – неуверенным голосом предположила Лия, и тут движение прекратилось. Кружочек купола над люком мигнул и погас, и в кузове сделалось совершенно темно. – Ой, – тихо сказала Муза, а больше ничего сказать не успела: со все нарастающим шорохом, доносившимся непонятно откуда, на них с невидимого черного потолка, из, надо понимать, невидимой трубы, присосавшейся к люку, начал сыпаться град каких-то предметов. Предметы были легкие, сухие и мелкие – даже чересчур мелкие, потому что при очередной попытке Музы судорожно вздохнуть (на миг ей показалось, что они тонут в этом странном водопаде чего-то) одна или две крупицы попали ей в нос, чуть не влетели дальше в горло, и она глубоко закашлялась. – На ноги! Вставай! Завалит! – вскрикнула Лия, нашаривая ее руку, и они обе попытались вскочить, стукаясь головами о крышу кузова. Так или иначе, им это удалось, и теперь обе, скорчившись, торчали по сторонам круглого люка, из которого их продолжало засыпать мелким и ничем не пахнувшим, но все же инстинктивно противным. Музе захотелось даже стряхнуть то, что уже попало ей на волосы, и она принялась нащупывать запутавшиеся в прядях маленькие катышки, твердые и никакие на ощупь, когда Лия сказала как-то подчеркнуто спокойно: – Нелепая смерть. – Смерть? – не поняла Муза. Сыпавшееся сверху было противным, но не более. – Сейчас цистерну заполнит доверху, – скучно объяснила Лия. – И мы задохнемся. Только теперь Муза уяснила себе опасность. И вправду – наверху было место только для одного человека, и даже если одна из них успеет, задержав дыхание, вынырнуть из люка в первый же миг отсоединения трубы, вторая останется погребена где-то внизу и вынуждена будет вдохнуть эти странные сухие катышки, будто песок во время песчаной бури, но только чуть крупнее… Песок… – Ткань! – она подергала Лию за блузку. – Надо дышать через ткань, и тогда в нос ничего не попадет, они сыпят неплотно, воздуха на самом деле полно. А как только трубу уберут, будем выкидывать это все наружу! И сама поскорее прижала к носу подол, пока его еще можно было высвободить. Но они зря боялись: содержимое дошло только до двух третей высоты цистерны, труба с чпокающим звуком отсоединилась от люка, и над головами вновь засияло небо. Ну, купол, конечно, но через него все-таки небо! Лия набрала пригоршню странной субстанции, заполнившей машинку. На свету оно оказалось на редкость симпатичным: яркие кусочки каких-то типичных полисных материалов – пластика всевозможных расцветок, в основном в форме мелких почти невесомых шариков, но среди них встречались и плоские квадратики, и невнятные осколки с острыми краями, а в зачерпнутой Музой горсти попалась маленькая зеленая пуговица с обломанной ножкой. – Лом для переплавки, мусор… – Лия высыпала все обратно и отряхнула ладони. – А я думала, обратно пустая пойдет! * Конвейер едет слишком быстро. Если б не браслет, он бы смог, но теперь его тормозит. Вырубает. Нафига нарочно лишать человека быстроты реакции, а потом отправлять работать туда, где нужна скорость? Стой ты! Да черт! Да… Гребаный гребаный гребаный гребаный гребаный гребаный гребаный долбаный Долбаный завод Нет, нормальный И что это он так разозлился? Не надо проявлять эмоции. Тогда эта штука его не тронет. Не превратит в… в то, чем были некоторые вокруг. Нужно работать. Работать – это завинчивать тюбики. Он даже не знает, что там внутри, в этих тюбиках. По запаху не понять. Пахнет всяким, тут химия. Хорошо, что отправили сюда, а не на вредное. На одном конвейере крышки, на другом тюбики. Надо брать и завинчивать. Потом класть обратно. Чтоб ехали дальше. Так быстро, что всегда занят. Не можешь поднять голову. Он тут давно, но так и не посмотрел в лицо тому, который напротив. Зачем это делать руками, нет автоматов? Он бы сделал. Это легко. Может, даже и так сделал бы. По крайней мере, если б надели серебро. Он старается думать аккуратно и не всегда. Чтобы браслет не почуял. Как будто это зверь, а не механизм. Когда-то он мог сделать такой. Или починить. Или выклю… Нет, об этом не думать. Вот лучше про крышки. Крышки двух видов – с позолотой и просто белые. Ему поручено заниматься белыми. Они побольше. С его стороны едут такие тюбики. На них написано «супервыгода» – это он успел прочитать. Можно их считать. Хоть с этого момента. Нет, лучше крышки. Одна, две, три, четыре… десять…пятьдесят четыре… черт, а ведь он и вправду ничего не чувствует. Он думал, это не так… Почему тогда Икар... Когда Икара понизили, почему у него не отрубило эмоции? Он сказал «ты не представляешь, как это унизительно». Угу. Он сейчас правда не представляет. Ему, Бруту, сейчас никак. Только хочется спать. Мозги вот остались почему-то. Наверное, не все. Частично. Семьдесят восемь… сто двадцать две… А у Икара были эмоции. Он сломал диван. Значит, его браслет был ненастоящий. Значит, Тесей… Нет нет нет нет нет нет нет Никакого Тесея Тут нельзя об этом думать Пусть это паранойя, лучше так, чем чтобы мозги забрали тоже. Считаем крышки. Перестал считать, надо сначала. Одна, две… Что сейчас Муза? Она поняла про пароль? Хорошо, если поняла. Он знает, что это хорошо, а если наоборот, то плохо, хотя не чувствует, что это так. Это часть плана. Она должна найти своего брата. А что сейчас делает… Нет! Эту мысль не надо думать, надо остановить. Но не получается. Это что? Бьется сердце. Эмоция. Ли-я. Ли-я. Руку жжет. Он странно щелкает… Браслет… Да чтоб его!.. Не думать, просто не думать. Он возвращается к крышкам. Что-то не так. Неужели прошло больше времени, чем ему показалось? Он пропустил?.. Он тянется к двум белым крышкам, которые уехали уже совсем далеко, и едва удерживается на ногах. Голова кружится. Как же хочется спать… Что-то падает – ему все равно, конечно, что они ему сделают, но рядом какое-то движение, и он поднимает глаза. Рабочий за конвейером напротив протягивает ему упавшие крышки. Где-то он его видел. А. На площади. Это один из волков – кажется, тот самый брат Музы. Получается, он его нашел. Жалко, Музе об этом сказать не получится. * Машинка деловито покачивалась, неспешно продвигаясь вперед, как будто они ехали на небольшом лесном зверьке – точнее, не на нем, а у него внутри. Муза улыбнулась, потому что ей вспомнилась одна из любимых фразочек Бродяги: «хочешь прокатиться у трупоеда в желудке?» Говорилось это обычно, когда кто-нибудь из лагеря нарушал правила безопасности – например, уходил на пустоши один, никого не предупредив, да еще и ночью. Точнее, не один, а одна. «Вот я и катаюсь, – весело подумала Муза, – совсем не страшно! Бе-бе-бе!» Конечно, у настоящего трупоеда в желудке все-таки попротивнее, наверное. Там же у него не цветные шарики перевариваются… Она перевела глаза на Лию и внезапно заметила ее выражение лица – вот так примерно пришлось бы, наверное, выглядеть, окажись они вправду у трупоеда в животе. Лия побледнела и прижимала пальцы к губам. Муза дотронулась до ее руки, но она даже не пошевелилась и только бросила на нее короткий страдальческий взгляд. – Ты чего? – Укачивает, – слабо прошептала Лия. Муза скорее считала ее ответ по полуприкрытым рукой губам, чем услышала. – Еще немного, и меня… Машинка как будто услышала ее: в следующее мгновение их последний раз резко встряхнуло – и они остановились. Лия тяжело выдохнула и помахала себе на лицо руками, пригоняя воздух из отверстия над их головами. Муза тоже посмотрела на это отверстие – и вдруг чуть не подскочила, рискуя снова удариться головой о пластиковый потолок. – Лиечка! Мы с тобой не подумали! Сейчас же они снова разгружать начнут, там, наверное, опять такая труба… Лия поглядела на нее затуманенным взглядом, как будто не то чтобы не понимала, о чем она говорит, а просто никак не могла сфокусироваться на ее лице. – И нас засосет, – на всякий случай пояснила Муза. Это слово отчего-то произвело на Лию впечатление. Она теперь смотрела куда осмысленнее. – Нам надо вылезать! Посмотри, что снаружи! Муза встала, продолжая держать ноги немного согнутыми, чтобы слишком сильно не высовываться, а просто осторожно выглянуть из кузова. Первое, что она увидела, было небо. Оно стало отчетливее и ярче, а купол синел теперь не над их головами, а сзади – правда, совсем близко, так что видно было не весь купол, накрывающий город, как, например, из лагеря, особенно если забраться на дерево повыше, а только его покатый блестящий бок. А ниже купола со всех сторон от них высились какие-то серые угловатые постройки. В открытые двери одной из них их машинка и собиралась въехать – просто пока она стояла в очереди из трех других таких же машинок. Никого живого вокруг не было – значит, можно уже вылезать? Муза жестом позвала Лию за собой и ловко подтянулась, выбираясь на кузов. Даже подсаживать не пришлось. Лия схватила ее протянутую руку и сжала так крепко, как будто кости хотела сломать. Муза кое-как вытянула ее на свободу, хотя это оказалось непросто: вместо того, чтобы упереться ногами в пластиковые борта и встать, как между двумя деревьями, Лия изо всех сил молотила по стенкам машинки, как будто пыталась куда-то бежать, а свободной рукой хваталась не за борт, а почему-то тоже за Музу. Получилось, как в той сказке, которую очень давно, когда она была совсем маленькая, рассказывал папа – там старичок посадил репу, а она мутировала, и пришлось вот так же тянуть ее, чтобы вытащить из земли. Только в сказке тянули всей семьей, еще и ручного трупоеда позвали, а ей пришлось вытягивать Лию одной. Когда они спрыгнули на землю, растирать руки пришлось обеим – чуть друг другу их не поотрывали. Но зато теперь их точно не засосет в трубу и не отправит на переплавку. * Нет, ошиблись, поняла Муза в следующую минуту. Вернее, в послеследующую – первая ушла на то, чтоб спрятаться за какой-то огрызок кирпичного столбика, покрытый осыпающейся штукатуркой. Все сделали неправильно, они ошиблись. Потому что здесь, у самых ворот завода, стоял охранник, которого она в первый миг «рекогносцировки на местности» не заметила. На их счастье, как раз в тот момент, на который пришлось «вытягивание репки», он отвернулся и смотрел, как проезжает в низкие воротца, снабженные по краям какой-то толстой черной бахромой, предыдущая машинка, а за ней еще одна. А вот теперь воротца у них на глазах неспешно поглотили и их машинку. Проводив ее глазами, охранник – толстый, крупный человек в черной форме – лениво развернулся и посмотрел направо и налево, и на тот столбик, за которым, скорчившись, сидели Муза и Лия, и вообще вокруг себя, а потом прислонился спиной к стене. – Надо было остаться в машине, тогда мы уже были бы внутри, – прошептала Муза в самое Лиино ухо. Но та покачала головой: – Внутри тоже может быть человек. Или всасывающая труба. Она была права – хоть машинка и помогла бы им миновать охранника, кто знает, что ждало бы их за этими воротцами? – А что нам теперь делать? Муза беспомощно огляделась. Ее неприятно удивило, насколько вокруг было много мусора. В какой чистоте и аккуратности содержались улицы Полиса – и какой контраст оказался тут, в шаге от купола. Казалось, никому не было дела до этого места. Неужели люди не ходят на завод пешком? Да вон самому этому охраннику – ему не противно? Взял бы да прибрался. Повсюду росли чахлые кусты, а среди них валялись какие-то ржавые железки, куски трубок и обломки кирпичей, причем мусор был не только строительным – были тут и обрывки бумаги, которые трепал ветер, и ломаный пластик (вот его бы измельчить и в ту машинку! но, похоже, это никого не интересовало), и даже какие-то сухие объедки, что ли… Они вот в лагере никогда себе такого не позволяли! Поели – закопали кости и корки поглубже, чтобы не привлекать зверей. Выстрогали палку – смели стружки в кострище. Износились башмаки так, что уж не починишь – тоже в костер их! – Давай стукнем его по башке, – Лия протягивала Музе кусок железной трубы, и та, увлекшись мыслями об уборке, машинально взяла трубу и не сразу поняла, о чем она. О ком она. – Да ты что, – содрогнулась Муза. – Он же… ну… – Высокий? Ну и что? А труба длинная. Ты выше меня. Я буду отвлекать, а ты подкрадись сзади и врежь ему по кумполу хорошенько изо всех сил. Он такой здоровяк, что точно будет не насмерть. Поваляется в отключке, а мы тем временем через дверь проскользнем. Муза поняла, на что Лия показывает. Точно, помимо воротец для проезжающих машинок, тут была и дверь (или калитка?), невысокая и неширокая, с кодовым замком, отчетливо поблескивающим слева от ручки. Охранник своей тушей почти всю ее перегородил. Наверняка замок открывается, если приложить карточку, что висит у него на груди. – Лия, нельзя бить по голове живого человека, – ужаснулась Муза. – Может, попробовать с ним поговорить, упросить нас впустить? Лия только хмыкнула. В принципе, ответ ее был понятен: не нравится моя идея – предложи свою. Муза еще немножко подумала. – Давай подождем следующую машинку? – предложила она неуверенно. – Все-таки в ней мы сможем попасть внутрь незамеченными, а там сориентируемся. – И сколько ждать? Может, они раз в день только ездят. Муза хотела возразить, но не успела. С другой стороны – вовсе не от купола, откуда они приехали, а откуда-то с пустошей – раздался знакомый тихий гул, сопровождавшийся еще одним звуком, неуместным в сочетании с механическим, иначе Муза его бы сразу узнала. Ворчание крупного мурзика. Да не одного, а сразу нескольких. Это было странно: мурзики не нападают стаей. Тем временем из-за кустов показалась машинка, вроде той, в которой они прятались, но у этой вместо кузова была установлена большая сетчатая клеть, открытая сверху. В клетке топталось целых пять здоровенных рыжих мурзиков. Муза почувствовала, как ногти Лии вдруг впились в ее руку, и удивленно взглянула. – М… мерзкие какие, – выговорила Лия. Почему мерзкие, подумала Муза, они не мерзкие, они опасные, но эти вот не опасные, они сидят в клетке и ничего не могут нам сделать. Но зачем они тут? Охранник, разумеется, тоже заметил неспешно трюхающий агрегат. Видимо, ему было очень скучно стоять на посту, потому что оживился он как-то даже чрезмерно. И подошел поближе к притормозившей на повороте машинке – так, что встал совсем рядом с укрытием Лии и Музы. – Что, ребята, попались? – сказал он с каким-то плотоядным удовлетворением. Так Бродяга иногда говорил, выловив особенно крупную рыбу после голодной недели на исходе зимы. Музе это все равно никогда не нравилось, она терпеть не могла, когда он начинал, вытащив из садка какого-нибудь жирного плотварпа, показывать, как тот плавал, пока был жив. Поймал, чтобы съесть – ешь, потому что мясо, рыба – это жизнь, это то, что нам, людям, нужно, чтобы жить. А не чтобы развлекаться или издеваться над кем-то. Муза никому не рассказывала, но часто про себя быстро благодарила рыбу, которую ела – так и говорила, «спасибо тебе, рыба, за твою жизнь». Может быть, это было глупо, но… – Ииии-ииии-ииии! Звук раздался из клетки. Так обычно кричат раненые мурзики, и Муза успела подумать, что, наверное, они передрались, хотя у них это и не в обычае, но вдруг поняла. Охранник, отцепив с пояса дубинку, увлеченно тыкал внутрь клетки, через прутья. С дубинки слетали синеватые искры, и на каждое попадание их в цель охранник реагировал удовлетворенным хохотком. У Музы потемнело в глазах. Они же в клетке! Они не опасны! Они не могут ни напасть, ни убежать, а он… он… – А ну прекрати немедленно! – она выпрямилась в полный рост и широко замахнулась. … – А ты молодец, – Лия уже обшарила повалившуюся наземь тушу, уже снимала карточку-пропуск на длинной ленте. Муза медленно разжала побелевшие пальцы, и труба выкатилась из них на землю, больно стукнув ее по ноге, чего она не заметила. – Я… его… убила? – слабо выдохнула она. – Да щаз! – Лия деловито запихивала в приоткрытый рот охранника его же носок, ботинок валялся рядом. – Сейчас очнется, с минуты на минуту. Там, по-моему, цельнокостяной череп, не иначе. Чем бы связать его… Стянуть руки охраннику удалось его же собственным ремнем, и как раз вовремя: он простонал, зашевелился и, не открывая глаз, попытался всем телом приподняться. – За мной! – Лия уверенно провела карточкой в прорези замка, и дверь с однократным писком отворилась перед ними. * В тарелке лежит какая-то еда. Он совершенно не голоден, но поесть надо. Иначе не сможет работать. И выбраться тоже никогда не сможет. О том, что когда-нибудь он отсюда выберется, он думает, но тихонько. Шепотом. Он ковыряет ложкой – пластиковой – содержимое тарелки. Точнее, разгребает, оно мягкое. Тут тоже продолжение конвейера: проходишь, берешь тарелку, тебе накладывают еду. Садишься за стол, ешь. Столы белые и длинные, и вся комната тоже белая и длинная. Желудок отзывается ленивым протестом на попытку проглотить содержимое ложки. Нет уж, ешь давай. Им тут нет смысла его травить. Все едят – и ничего. Им выгодно, чтоб все хорошо работали. Это вот что такое засохшее на краю тарелки? Он отколупывает неизвестную дрянь ногтями и выкидывает под стол. Аж передергивает. Подожди-ка что? Э-э-э… эмоция? Неужели? Вот как. Видишь, говорит он сам себе. В еде здоровье. Хотя бы половину осилить. Надо. Ловит себя на том, что считает ложки, как считал крышки на конвейере. Привязался же этот счет. Хотя – если помогает… Вот и половина. Он поднимает голову и осторожно смотрит по сторонам. Это-то разрешается? Единственный знакомый человек в столовой – брат Музы. Сидит через стул от него. Черт, как его зовут? Брут не помнит. Странное какое-то имя. А – Персей. Нет, вроде нормальное. Или это не его?.. Ладно, пусть пока будет Персей. Надо же его как-то называть. У себя в голове. Персей сидит над полной тарелкой. Не ест. Просто сидит и смотрит в стол. Ну и дурак, думает Брут. Не поест – не будет сил. В голове появляется мысль, что так ему и надо, потому что он сделал много плохого. Брут помнит даже, что именно он сделал. Но злости не чувствует – браслет не дает. С другой стороны, если с Персеем что-то случится, будет грустить Муза. Даже если жалости Брут сейчас тоже не чувствует. Интересно, какое из этих чувств перевесило бы, будь у него сейчас эмоции? Все-таки эмоции нужная штука. Корректировать слегка можно, но вот так вот – нельзя. Вот вам и фокус-группа. Сколько всего он исправит в системе, если когда-нибудь все станет как раньше. Место между ним и Персеем только что освободилось – рабочий доел и ушел. Вот счастливый – так быстро… – Персей, – зовет Брут. На его голос никто не поворачивается, это хорошо, но сам Персей не поворачивается тоже. Наверное, Брут все-таки напутал с именем. Брут касается его плеча в бежевой рабочей куртке, такой же, как у него самого, только Персею – или как его там – куртка, кажется, великовата. Ему, Бруту, кстати, вроде ничего. Неудобства он не чувствует. На прикосновение Персей не реагирует, Брут трясет его за плечо – и тогда Персей медленно поворачивает голову. Взгляд у него пустой. – Поешь, – говорит Брут. Персей моргает. – Не будешь есть – никогда отсюда не выберешься, – шепчет Брут. Он не удивился бы, если после таких слов на него набросились бы и скрутили, но не происходит ничего. Никто не обращает на них внимания. В столовой нет тишины, стоит негромкий гул. Все переговариваются. Все, кто может, – а могут многие. Этому Персею как будто бы хуже всех. – Давай, бери ложку и ешь. Не такая уж и гадость. Вы в лесу, поди, и не такое ели. Персей смотрит на него непонимающе, и Бруту уже кажется, что все усилия насмарку, когда Персей наконец открывает рот. Но не чтобы есть. – Не хочу. Брут чуть не фыркает. Как будто ты хоть что-то хочешь, идиот. Мы здесь не для того, чтобы хотеть. У нас больше нет такого понятия. – А ты попробуй, –- говорит Брут. – Вдруг пойдет. Пойдет, судя по собственным ощущениям и по выражению лица Персея, скорее в другую сторону, но попробовать, безусловно, стоит. – Не хочу, – повторяет Персей. Тогда Брут берет его ложку и его же безжизненно лежащую на столе руку и соединяет. Сгибает ему расслабленные пальцы, на несколько секунд зажимает в собственном кулаке, потом отпускает. Выронит? Брут чуть дыхание не задерживает в мучительном ожидании, пока Персей тупо смотрит на ложку в своей руке. А потом Персей зачерпывает из тарелки субстанцию и отправляет в рот. Один раз. Второй раз. Третий. У Брута в груди что-то шевелится. Эмоция? * Завод казался бесконечным. Муза видела, что даже Лия – наверняка более привычная к коридорам с их бело-кафельной одинаковостью, к прямым углам и низким потолкам – явственно устала от того, что они все идут и идут, а вокруг – все то же самое, и ничего не меняется. В самом начале им вроде бы повезло: около двери оказалась маленькая незапертая комнатка, где было полно одинаковых халатов и шапочек, и Муза еще не успела сообразить, что к чему, как Лия уже переоделась, и это, конечно, было правильным решением, так что Муза поспешила последовать ее примеру. Лие халат почему-то был к лицу, и тусклая серая шапочка казалась на ней серебристой и со вкусом подобранной. О том, как она сама выглядит в этом всем, Муза предпочитала не думать. Все следующие двери, мимо которых они шли, не открывались. Здание снаружи выглядело одноэтажным, и внутри оказалось ровно таким же, без признаков лестниц вверх, и оно словно вымерло. Зачем въезжали в него машинки, куда они девали то, что привезли? Будто сквозь землю провалились, и впрямь… Сквозь землю? – Лия, а что если… – Муза неуверенно ткнула пальцем себе под ноги. Лия повернула к ней непонимающее лицо. Непонимающим, впрочем, оно оставалось секунду-другую. – Ты хочешь сказать, что надо искать лифт или лестницу вниз? В ответ на ее слова откуда-то вдруг раздалось мерное громкое гудение. То, что казалось ровным полом, вдруг раззявилось ртом четырехугольного люка, со столь ровными краями, что о его существовании раньше было никак не догадаться, и оттуда наверх поднялась платформа, на которой стоял человек. Лия и Муза заметались по коридору, но спрятаться было некуда: рядом не было ни дверей, ни углов, за которые можно было быстро шмыгнуть. Поднявшийся до такой степени напоминал только что оглушенного и, по идее, спокойно лежавшего снаружи охранника, что делалось страшновато. Такой же рослый, крупный, с медным браслетом на руке. Лия вдруг потянула Музу за руку за собою – прямо туда, к страшному человеку в форме. – Стойте-стойте! Не закрывайте, нам вниз, в цех! Сердце у Музы ухнуло вниз и перекувырнулось. Сейчас скажет: «Что за цех? А вас кто сюда пустил вообще?» – и все погибло. – А вас кто сюда прислал, Керкоп? – охранник не без удовольствия обшарил взглядом Лиину фигуру. – Ага, он, – уверенно кивнула Лия. – Мы опаздываем уже, ох нам влетит!.. Здоровяк вжал какую-то кнопку на пульте, висящем у пояса, и платформа, уже совсем было поднявшаяся до уровня пола, начала плавно опускаться – он еле успел шагнуть с нее прочь. Лия дернула Музу еще раз, и вот они уже стояли там, где только что был он. Муза хотела сказать Лие что-нибудь о своем восхищении, или о форме, делающей из человека невидимку, или о том, что охранник все-таки страшный и противный – но не успела выбрать, как спуск закончился. Тут тоже влево и вправо тянулись коридоры, похожие на те, что сверху, только плитка была потемнее и свет потусклее, но в каждой стене, докуда хватало глаз, было полным-полно открытых дверей. И из каждой доносился шум. А еще эти двери были подписаны. – Смотри, крем «Лилит», – хихикнула Муза, узнав знакомую золотистую вязь букв. – А ну-ка, зайдем. С чего-то же надо начинать. Ох. Муза думала, что они войдут – и сразу станет ясно, там Брут и Бродяга или нет. Но за проемом оказался еще один коридор. И слева и справа от него – опять двери, на сей раз закрытые. На некоторых были кодовые замки. На мгновение Лия с Музой остановились. Муза представила, сколько тут коридоров и как у них мало времени до того момента, когда очнется охранник, как все это невероятно безнадежно – и шагнула к первой двери. На ней кодового замка не было. За дверью шумел какой-то агрегат, вроде большой чаши. Чаша вертелась, и звуки получались смешные, не свойственные железным чашам – что-то вроде того же жалобного мурзикового ииии-ииии-иии. Музе на минутку даже показалось, что в комнате пахнет мурзиками – характерный запах, который всегда бывает разлит в воздухе после удачно отраженного нападения муравья-мутанта. Он тогда недоволен, и специальные железы у него на животе выделяют черный густой секрет со странным запахом, который ни с чем не спутаешь. Муза подошла к чаше поближе. На дне нее вертелся – недовольно повизгивая и да, изобильно выделяя черный вонючий секрет – крупный мурзик. Только теперь она заметила то, чего не видела раньше – углубленную в стену клеть, то ли ту, что встретилась им на входе, то ли такую же. Клеть была присоединена к раструбу чаши, так что тряхни ее – и еще один мурзик выпадет на дно. Потом, вспоминая эту сцену, очень ярко отпечатавшуюся перед глазами, Муза никак не могла понять, почему она отреагировала иначе, чем с охранником. Потому что сразу не поняла, в чем тут дело? Потому что этих мурзиков мучил не человек, а машина? Потому что она уже спустила пар, огрев охранника по голове? Так или иначе, обе они стояли и просто смотрели на то, как к чаше придвинулась металлическая рука, каким-то брезгливым жестом, если уместно сказать так о механизме, подхватила уже едва подающего признаки жизни мурзика со дна чаши и вышвырнула его в какую-то бочку у задней стенки. В следующую секунду в чашу скатился следующий мурзик из клети, и одновременно с этим – в дне чаши открылось небольшое отверстие, всосавшее в себя всю черную жижу, оставшуюся от предыдущего. Муза почему-то перевела глаза торопливо – чтобы не смотреть на второго мурзика? – и проследила путь мурзикова секрета по полупрозрачной трубке. Она уходила в стену, и над местом ее входа была приклеена бумажка с надписью «ЦХ ЛЛТ ВВД 4». – А… а… – выдохнула Муза, хватая Лию за руку. Все это было немного чересчур. – Они добавляют это в мой крем? – ошарашенно прозвучал у нее над ухом шепот Лии. – В жизни его больше не куплю! * – А дальше нам куда? Муза и Лия почти одновременно покосились на трубу, уносящую сквозь стену черную субстанцию, которая стоила живым существам таких страданий. – Туда я не полезу, – заявила Лия и даже сделала пару маленьких шагов назад – как если бы Муза намеревалась силой ее туда затащить. Так делать Муза совершенно не собиралась. Труба, наверное, ведет в следующее помещение, где снова какие-то штуковины что-то делают с этой жижей… сами делают. Без помощи людей. А им нужно найти людей. И искать их надо там, где они нужны… – Как ты думаешь, что они делают? Лия не смотрела на нее – она со странной смесью интереса и брезгливости не отводила взгляд от клети с мурзиками. Когда Муза задала вопрос, ее как-то передернуло. – Выделяют что-то… Она прошипела это сквозь зубы и сморщила нос, а Муза сперва даже не поняла, о чем она. – Не мурзики. Я про Брута и моего брата. Что их могли заставить здесь делать? Теперь Лия вздрогнула и как будто очнулась. С осознанием реальности к ней вернулось и раздражение – Муза уже и не думала, что она вспомнит, что все время за что-то на нее злилась и держалась холодно. Лия поежилась, как от озноба, и дернула плечом. – Понятия не имею. Что-то унылое… Да какая разница? Они должны быть где-то здесь. Пошли. И, даже не оглядываясь проверить, идет ли Муза, она устремилась обратно к двери. Муза пошла было тоже: уж очень командно прозвучало это «пошли», так что в первую секунду даже не пришло в голову, что можно не послушаться. Но потом она снова услышала этот писк – и неожиданно для себя бросилась к клетке. Бродяга рассказывал когда-то, что именно это происходит, когда приходится сражаться с каким-нибудь диким зверем: будто кто-то у тебя внутри за тебя решает, что делать, а ты просто наблюдаешь. Сейчас она завороженно смотрела на собственную руку, отодвигающую задвижку и распахивающую дверцу клетки. А потом как издалека она услышала голос Лии: – Ты дура?! Теперь бежим отсюда! И они побежали. * «И все-таки не дура,» – подумала Муза, когда он снова неслись куда-то по коридору. Над ними оглушительно выл какой-то звук, который точно не мог издавать зверь или человек. Примерно такой звук преследовал их тогда, еще в Полисе… И тогда он означал, что их ищут. Но в этот раз все явно было иначе. Их не то что никто не догонял – на них не обращали внимания. Мимо пронеслась целая толпа людей в таких же, как у них, халатах и шапочках – никто даже не поглядел в их сторону. Зато Муза уловила в общем гудении голосов одно главное слово: мурзики. Мурзики сбежали. И теперь, получается, все заняты этим побегом, а ловить двух пробравшихся на завод подозрительных личностей никто не собирается. А подозрительным личностям именно этого и надо. Знать бы еще, куда именно им нужно попасть… Коридор перед ними разделялся на два более узких, и они с Лией чуть не разбежались в разные стороны. А потом Лия просто схватила ее за запястье – довольно грубо – и увлекла за собой в правую сторону. Почему именно туда, Муза не понимала, но нужно же было пойти хоть куда-нибудь. Они толкнули легкие створки дверей, преградившие им путь, и оказались в просторной комнате с высоким потолком. Посреди комнаты был какой-то непонятный длинный стол, который выезжал из одной стены и быстро ехал к другой, как если бы это был бесконечный кусок ткани и его тянули бы из следующей комнаты. По обе стороны стола стояли люди в одинаковой светло-бежевой одежде и с медными браслетами на руках. Пока Муза стояла, замерев, и смотрела, как они монотонно берут со стола предметы, что-то делают с ними и кладут обратно, Лия потянула ее за рукав. – Что встала, пошли! Ты не поняла? Они должны быть здесь! Люди в медных браслетах были так заняты своими однообразными действиями, что не обратили на них никакого внимания. Еще бы, подумала Муза: им же нужно делать все очень-очень быстро, иначе стол уедет. Тут и голову не поднимешь! Бедные… – Давай, пошли, – скомандовала Лия. – Ты с той стороны, я с этой. Заглядывай им в лица! И Муза двинулась вдоль стола. Ей было видно лица тех, кто стоял по другую сторону, через стол. В отличие от костюмов, лица у всех были разные – открытые и мрачные, задумчивые и наивные, сосредоточенные и рассеянные. Интересно, с помощью этого телефона, который они взяли с собой, можно снять браслеты с них всех? Будет как-то нечестно выручить только своих… И вдруг среди всех этих лиц мелькнуло одно… – Бродяга! Музе даже в голову не пришло возвращаться и обегать весь стол, она просто раздвинула двух стоявших спиной к ней медных и вскочила на движущуюся ленту. Она думала, что Бродяга тут же заметит ее, удивится, может быть, обрадуется, если браслет не помешает, и поможет ей спуститься. Но этого не произошло. Он поглядел на нее, даже не на нее, а как будто сквозь, и на его лице ничего не отразилось. И ни на секунду он не прервал свою монотонную работу: вблизи Муза видела, что он прикручивал золотистые крышечки к таким тюбикам, как она видела у Лии в холодильнике. Муза почти наступила на одну из этих крышечек, но Бродяга невозмутимо вытащил ее из-под ее ноги. Она не успела ничего сказать – ее потянуло дальше по уходящей в стену ленте, так что она едва удержалась на ногах. Медные (вернее было бы сказать «остальные медные», но Муза подумала именно так), между прочим, реагировали совсем не как Бродяга: они бросили работу и во все глаза смотрели, как она, расставив руки в стороны, балансирует на быстро бегущей ленте. Если бы все это случилось не при таких обстоятельствах, ехать было бы даже весело. Пустить ленту еще немного быстрее – и чем тебе не полет? Только не вверх, а параллельно земле. Противоположная стена приближалась, и, когда она уже могла достать до нее рукой, ее внезапно потянули вниз, так что пришлось ухватиться за чьи-то плечи, чтобы не упасть. – Муза. Вы нас нашли, – сказал Брут и поставил ее на пол. Лия уже шипела где-то у нее за спиной: – Ты совсем чокнулась? Надо покататься на всех стремных штуковинах, которые ты видишь, да? Но Муза на это отвечать не стала. – Бродяга здесь! Но он… по-моему, он меня не узнал. Когда она это говорила, думала, что Брут и Лия удивятся или даже испугаются, потому что это ненормально – чтобы брат не узнавал сестру. Но их, кажется, было уже ничем не удивить. – Да, вон он, – Брут кивнул в ту сторону, откуда Муза приехала на ленте, и, когда она туда посмотрела, она впервые заметила, что они здесь, вообще-то, не одни. Два десятка человек глядели на них в недоумении. Лия дотронулась до рукава Брута. – Бежим отсюда?.. Это прозвучало как-то тихо и испуганно, совсем непохоже на Лию. Муза понимала, почему Лия вдруг изменилась: сама она тоже очень испугалась за Бродягу и Брута. – Бежим, – спокойно согласился Брут. – Если ты взяла с собой мой телефон, можно будет снять браслеты. Это он тоже сказал очень ровно, как будто речь шла о чем-то не особенно важном и очень далеком, а не о нем самом и полоске меди у него на запястье. Музе вспомнилось вдруг, как такая полоска появилась на руке у Икара. Она тогда так испугалась за него, что чуть не побежала за ним. У него было такое лицо, как будто он сейчас то ли заплачет, то ли кого-нибудь ударит, и это совсем не было похоже на то, как сейчас выглядел Брут. Может быть, у Икара был какой-то другой браслет? – Телефон у нее, – Лия махнула в сторону Музы, и она проверила – телефон действительно лежал в кармане сумки, не потеряла. – Хорошо, – кивнул Брут. – Тогда берите его и пойдемте отсюда, а то сейчас поднимут тревогу. Муза не сразу поняла, но потом догадалась, что «его» – это было не про телефон, а про Бродягу. И в то же мгновение тревогу подняли. Стоявший ближе к ним медный что-то нажал на своем браслете, и к далеким звукам, которые затихли, когда они убежали из коридора, присоединились совсем близкие и громкие. Музе пришлось снова прорываться сквозь толпу, чтобы потянуть Бродягу за руку. – Пойдем! Это я, Муза! Ты меня правда-правда не узнаешь? – Муза. Да. Это ты. Когда Муза услышала его голос, ей очень захотелось его обнять. Вообще обычно он такое не любил, но ей иногда разрешал, когда их никто не видел. Она все-таки не стала обнимать: нельзя было терять времени. – Нам надо идти. А то нас поймают! Он пошел за ней туда, куда она его тянула, но не очень быстро. – Давайте, шевелитесь! – громким шепотом прикрикнула на них Лия, и все они юркнули в какую-то боковую комнатку. Комнатка была совсем-совсем маленькая, они вчетвером еле поместились – а кроме них здесь была целая груда таких же тюбиков, которые ехали на ленте. – Это брак, – объяснил Брут. – Недозаполненные, дырявые и все такое. Складывают сначала все сюда, а потом выгружают вот через ту дверцу. Когда он это сказал, Муза впервые заметила низкие воротца на противоположной стене. В такие вполне могла пройти машинка вроде той, на которой они с Лией сюда приехали. – Так, – Лия встряхнула головой и вернула себе командный тон. – Доставай телефон, будем их освобождать. Она сказала «их», но смотрела при этом отчего-то только на Брута. Муза протянула ей телефон. Лия взяла его, что-то нажала и вздрогнула. Потом долго на него смотрела, нахмурившись, а потом тихо сказала: – Это мой. Муза моргнула. Лия повернулась к ней медленно, как будто ей нужно было время, чтобы выбрать, с каким выражением лица на нее смотреть. – Ты ведь взяла и второй телефон, милая, правда? Телефон Брута? Лия сказала это как-то очень ласково, и Музе стало страшно. Картинка на телефоне… Кажется, только теперь до нее дошло. Фотография, на которой были они все, они трое – Икар, Лия и Брут. Она хотела сказать про это, про то, что картинки на телефонах оказались одинаковыми, выставить это вперед, как щит, как оправдание, но нашла в себе силы только покачать головой. – И что же мы тогда будем делать, моя хорооошая? – пропела Лия совсем нежно, так что Муза подумала, что она прямо сейчас ее убьет. – Слушаю твои предложения. – Вы взяли не тот телефон, я правильно понял? – спросил Брут. Лия поджала губы. – Не мы. Она. – Злиться сейчас лишнее. Есть два плана. Либо мы пытаемся пробраться в город, либо… Он прервался, прислушиваясь. Где-то вдалеке сквозь звуки тревоги, которую включили из-за них, прорывался тихий писк, какой-то очень знакомый. – Либо? – Либо мы попробуем найти Икара. – Уйти за черту отчуждения? – Да. Это не опаснее, чем возвращаться в Полис. Но сначала нам надо как-то выбраться отсюда. Писк снаружи их коморки приближался к дверце, и Лия перестала буравить Музу злым взглядом и повернулась к Бруту: – Скажи, а этот брак часто выгружают? И это происходит автоматически, да? * И снова они ехали куда-то на странной машинке, верхом на куче мусора. Муза смотрела на Бродягу – он сидел, обхватив колени руками, и пустым взглядом смотрел вперед. – Брут, – тихонько позвала она, – а почему ты всех узнаешь и все понимаешь, а он… – Он тоже узнает, просто не сразу. Что-то в мозгу переклинило, – он равнодушно пожал плечами. – Бывает. Муза даже немного обиделась, что ему все равно. Они с Бродягой, конечно, не дружили, но теперь ведь они все заодно… – Тебе его не жалко? – Сейчас нет. Если получится снять браслет, может быть, будет. – А… ой. Извини. – Не извиняйся. Я все равно не могу злиться. Муза погладила его по руке, и Лия почему-то бросила на нее очень сердитый взгляд. Наверное, все еще не могла простить за то, что она перепутала телефоны. Машинка тем временем приближалась к огромной разноцветной мусорной куче. И не успела Муза подумать, что лучше, наверное, вылезать, как кузов приподнялся, и их вывалило прямо на гору мягких и твердых предметов разного размера. Лия как-то странно ахнула, скорее смущенно, чем испуганно, но у Музы не было времени на нее посмотреть, ей самой нужно было скорее выбираться, чтобы не утонуть в мусоре. Она даже не ударилась, потому что успела сгруппироваться, как обычно делала, если понимала, что сейчас упадет на песок или камни. Бродяга сделал то же самое и уже стоял возле горы, задумчиво перебирая погнутые тюбики – его интересовали только те, у которых были золотые крышечки, и он, будто продолжал работу, которую не закончил на заводе, проверял, достаточно ли крепко они завинчены. А вот Бруту и Лие повезло меньше – они-то не умели группироваться. Правда, несмотря на браслет, Брут отреагировал удивительно быстро: он прижал Лию к груди и теперь лежал на спине и тонул в мусорной куче, а Лия тянула его наверх, но ничего не могла сделать, потому что упала на него сверху и ни на что не могла опереться, только на него. Сама Лия в результате даже не коснулась мусора, и это, наверное, было для нее хорошо, потому что там, где они упали, были не только пластиковые предметы, но и какие-то мокрые очистки. Муза подбежала и протянула им обоим руки. Когда они поднялись на ноги, Лия вытащила из волос Брута противные ошметки, и отвращения на ее лице не было – хотя Муза и представить себе не могла раньше, что она станет такое трогать. – Ты сильно ударился? – Ничего. – Спасибо. Лия осторожно коснулась его щеки – на ней алела свежая царапина. Муза почему-то почувствовала себя лишней и повернулась к Бродяге – и как раз вовремя. – Бродяга, стой! Недалеко от них начиналась кромка леса, и Бродяга неспеша ехал в ее сторону. Именно ехал, а не шел: на каком-то странном приспособлении с колесами. Наверное, он выудил его из мусорной кучи: падая, Муза успела краем глаза заметить колесо. – …не забывай, пожалуйста, что я сейчас ничего не чувствую, – услышала она за спиной. – Да. Прости. Оборачиваться она не стала, а побежала за Бродягой, пока он не уехал совсем далеко. Лия и Брут вскоре присоединились к ней. Лия выглядела какой-то необычно встревоженной, зато Брут – совершенно спокойным, и даже бежал он не как обычно бегают по лесу, а как спортсмен на картинке, согнув руки в локтях. Бродяга ехал быстро, потому что ногами нажимал на какие-то штуковины по двум сторонам от колес. Но на опушке он остановился, и они смогли его нагнать. – Велосипед, – произнес он непонятное слово, кивая на колеса, и в его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на огонек. – А вот это – следы трупоеда. Крупного. И он указал на землю. Свежие следы трупоеда Муза тоже узнала тотчас же – их нужно было знать, иначе не успеешь спрятаться. Трупоед – это не мурзик, это гораздо опаснее. Муза еще в детстве запомнила, что с ним нельзя играть, даже если он очень милый и пушистый, даже если маленький. Бродяги тогда не было рядом, и отец еле спас ее – трупоед укусил его за ногу, и с тех пор он всегда немного прихрамывал. Им нужно было спрятаться прямо сейчас, и Муза схватила Лию и Брута за руки и оттащила за ближайшее толстое дерево. Бродяга уже был там вместе со своим ве-ло-си-педом. А в кустах на поляне зарычали. Трупоед был действительно здоровенный, но не очень гадкий, даже довольно симпатичный: гладкая рыжая шерсть, туповатая морда и клыки средней длины, с которых капала слюна. Когда он открыл пасть, зубов там оказалось два ряда, один за другим. Бродяга прислонил велосипед к дереву и – Муза не успела попытаться его остановить – выскочил на поляну прямо перед трупоедом. Выражение лица у него было такое, как всегда в таких случаях, и отточенным движением он потянулся к поясу за ножом. Привычка, видимо, была сильнее любых эффектов браслета. Когда ножа за поясом не оказалось, он подобрал с земли камень. Музе сделалось тревожно. Бродяга, конечно, любого трупоеда сборет, но теперь, в этом противном браслете… – Его надо спасать? – поинтересовался у нее Брут. – Наверное, надо… Бродяга, конечно, будет очень расстраиваться и обижаться, если им придется его спасать, но это ведь все-таки лучше, чем если трупоед его съест. И вообще – это же не его вина, что у него ничего не получилось, а тех, кто надел на него браслет… – Тогда у меня есть идея. Помогите-ка. Брут ухватился за велосипед и принялся отламывать от него что-то блестящее, приделанное к той части, за которую Бродяга держался руками, когда ехал. – Нам нужно зеркало. Она помогла ему оторвать зеркало от велосипеда, это оказалось нетрудно, оно было просто примотано какой-то гибкой веревочкой. А потом Брут поднял зеркало высоко над головой и вышел из-за дерева. Лия тихо ахнула и прижала руки ко рту. – Эй! Ты! Погляди сюда! Трупоед и Бродяга повернулись к нему одновременно, оба с одинаково недовольными выражениями лиц. Бродяга замер, а Трупоед удовлетворенно рыкнул – еще бы, целых два обеда, а не один – и двинулся на Брута. Лия зажмурилась, но тут же снова открыла один глаз и даже немного высунулась из-за дерева, Музе пришлось притянуть ее обратно. – Смотри-ка, что у меня есть! Брут повернул зеркало, ловя яркий луч солнца, и трупоед вдруг слепо моргнул и попытался отвернуться. Тогда Брут снова его окликнул, и снова трупоед принялся жмуриться. – А вот теперь пора применить камень. Бродяга так и стоял неподвижно, и эту спокойную реплику как будто не услышал вовсе. Брут, наверное, понял это, потому что крикнул вдруг резко и громко: – Кидай! И Бродяга кинул. Браслет не повлиял на его меткость – камень попал трупоеду прямо в плоский лоб, а за первым камнем тут же последовал другой. Трупоед закружился на месте, запутался в своих шести ногах и упал. И больше уже не шевелился. Брут подошел к поверженному трупоеду, потыкал его носком ботинка и вдруг уселся на него, как на поваленное дерево. – Выходите, – сказал он без всякого выражения. – Чисто. Куда мы теперь, в город или к Икару? – К Икару, – ответили Муза и Лия практически хором. Это прозвучало забавно, но никто не засмеялся. А Брут прибавил: – Еще понять бы, где его теперь искать… Может, их теперь и не догнать. У них-то крылья! – А у нас велосипеды, – сказал Бродяга вдруг. – Там, в куче, есть еще. Найдите себе, и погнали! – Куда? Где теперь Икар? – В изгойском лагере, ясное дело, – прозвучал ответ, и Муза не сразу сообразила, что это сказала Лия. – Ну там, куда он к вам приходил. Им в любом случае нужно где-то сделать привал, нельзя лететь неведомо куда, не зная, что там ждет. А в лагере есть укрытия, и еда, и какое-то оружие, правильно? – Лагерь там, – Бродяга показал рукой за лес, туда, где сейчас поднималось растрепанное ветром облако дыма. – Видите дым? Это прямо над лагерем. – Ты хочешь сказать, – встревожилась Муза, – что у нас там пожар? – Судя по дыму, уже погас. Дня два. Пепелище, – бесстрастно объяснил Бродяга. Это было странно. Муза нахмурилась, пытаясь припомнить – оставался ли хоть кто-то в лагере, когда волки ушли в город? Да она и не знала, это мог знать Бродяга, и то не наверняка. – Почему вы вообще решили, что это пожар? – нервно спросила Лия, складывая ненужный теперь халат и следя, как Брут, вернувшийся к мусорной куче, вытаскивает из ее глубин второй велосипед, какой-то погнутый и облупленный, на вид похуже первого. – Просто костер у изгоев горит, ведь да? Муза и Бродяга обменялись сочувствующим взглядом, и у Музы в груди на миг потеплело: в этом взгляде было так много прежнего Бродяги! Разумеется, он до ответа не снизошел, и пришлось отвечать Музе. – Лия, это дым черный, даже такой… синеватый. Топливо не дает такого дыма, только мусор, то, что не предназначено для сжигания вообще-то. Но иногда приходится сжигать. Только такие вещи мы никогда не жжем прямо в лагере, они обычно пахнут плохо, когда горят, понимаешь? А этот дым – он прямо над серединой лагеря. Это палатки и хижины горят. – Горели, – равнодушно поправил Бродяга. Брут тем временем взгромоздился на велосипед в подражание Бродяге. Его хватило секунд на десять. Лия непроизвольно вскрикнула, когда всадник и транспорт разлетелись в разные стороны, но Брут быстро поднялся, и, чуть прихрамывая, двинулся к ним. Сесть на велосипед он больше не пытался, просто катил его на колесах. Следующие полчаса они потратили на попытки приручить странные рогатые машины. В принципе, достаточно было бы научиться еще кому-то одному – и можно было бы ехать попарно, у каждого велосипеда оказалось дополнительное место над задним колесом, вроде решетчатой табуреточки. Бродяга не мешал и не помогал – весь его совет был «держи равновесие, и поймешь», данный всем и никому, после чего он отошел к туше трупоеда, пробормотал что-то про качество его шкуры (Муза и так видела, что неважное – рыжие обычно тонкокожие, бросовый материал), уселся и просто ждал. Лия пробовать наотрез отказалась, а вот в Бруте проснулось какое-то упрямство, так что он упал не менее пятнадцати раз, весь измазался и захромал уже всерьез. Наконец (когда у Музы стало уже более-менее получаться!) Бродяга равнодушно изрек: – Глупо, вообще-то. Через лес на них неудобно. Если нужно в лагерь, надо идти пешком. Лия вполголоса выругалась, не глядя на него. Вообще Муза чувствовала, что ее брат раздражает Лию, но та сдерживается изо всех сил. Наверное, понимает все-таки, что это браслет замедлил ему и мыслительный процесс, и способность принимать решения – почти всё кроме совсем уж доведенной до автоматизма моторики. А сам Бродяга ну… не такой. То есть он может конечно быть слегка бесящим, но… Ох, скорее бы найти Икара – он сможет снять эти ужасные штуковины, и все снова будет хорошо. Они сделали уже почти все, они на свободе, осталось дойти до лагеря… На этой мысли Муза нахмурилась. Икар улетел всего-то… позавчера! (это стало для нее откровением – прошли, казалось, если не годы и месяцы, то недели уж точно), Икар, как они решили, сделал привал в лагере… а еще в лагере пожар. Был. Два дня назад. То есть позавчера. Муза даже приоткрыла рот, чтобы поделиться этой мыслью, но потом оглядела всю их компанию – и передумала. Делиться как будто бы было не с кем, разве что с Лией, но она уже снова стала какой-то чужой, гораздо более чужой, чем та девушка, с которой они вместе готовились задохнуться в мусорной машинке или вязали охранника его собственным ремнем. Да и вообще, возможно, беспокоиться не из-за чего. Просто улетевшие с Икаром люди по неосторожности могли что-то поджечь – они же почти все не привыкли к лесной жизни, развели костер слишком близко к хижине, не нарочно, и одна хижина, допустим, загорелась, но ее быстро потушили. И все! Да, наверное, так оно и есть. А Икар сейчас в лагере, и они его скоро увидят. * Лес был как лес, как всегда, и Муза чуть не засмеялась от счастья, втянув носом его знакомый аромат, тревожно-дразнящий, чуточку колючий и сырой. Лес был немного опасен, это правда, но здесь совсем немыслимо было бояться погони, здесь жизнь словно вошла в свою колею, и даже Бродяга сделался почти совсем-совсем нормальным, настороженным, напряженным и – таким, как раньше. Только странная мешковатая бежевая куртка, какой он сроду не носил, выдавала, что с ним что-то было не так. Но все-таки здесь, в лесу, можно было хоть как-то попытаться забыть все, что они пережили за последние дни, а браслет на нем и на Бруте воспринимался теперь как странное недоразумение, что-то вроде небольшой болезни, коротенькой сезонной лихорадки, которая вот-вот пройдет. К тому же у Икара есть от нее таблетки, так что не о чем и переживать. Муза шла второй, а Брут вызвался быть замыкающим, так что ей было видно только спину Бродяги впереди себя, а о Лие и Бруте можно было словно немножко нечаянно позабыть, и она позабыла. Шли молча, только иногда Бродяга давал отрывистую команду, вроде «слева колючки», или «яма, идем по правому краю», и Муза вполоборота передавала ее дальше. Бродяга вооружился большой палкой – отломанным древесным суком – и все подозрительные кусты проверял сначала при помощи нее. Им пока что везло, только в одном обнаружился некрупный мурзик, ему хватило одного удара палкой по голове. Нет, определенно скорость реакции вернулась к Бродяге полностью! Муза переступила через тело мурзика и услышала за спиной приглушенное Лиино «ну ты даешь!» Она обернулась. Лия стояла перед дохлым мурзиком с непередаваемой гримаской на лице и не шла дальше. – Ты чего застряла? – Муза смотрела на нее непонимающе. Это был всего лишь мурзик, точно такой, каких они видели на заводе, и даже мельче. – Тебе его ничуточки не жалко? – спросила Лия, уставившись на нее. – Он мог напасть, – объяснила Муза. – Бродяга все правильно сделал. – А когда ты огрела охранника трубой – это потому что тебе стало этих вот жалко, да? – Они же были в клетке! Они не могли напасть. А он над ними издевался. – Никогда мне не понять ваши изгойские мозги, – заявила Лия. А потом добавила, глядя на Брута: – Мммм… ты не мог бы его как-то… – и Брут послушно отпинал дохлого мурзика с тропы. Больше, собственного говоря, происшествий никаких и не было – один раз только что-то зашумело над лесом, свистяще, будто кто-то пропел на три голоса негромкое «зззззззьььь», звук был незнакомый, так что Муза окликнула Бродягу, показывая пальцем вверх. Он понял вопрос. – Горные кровососы. Обычно так на юг далеко не забираются, но это они. Видел таких. Над лесом не опасны. Музе интересно сделалось взглянуть на такую тварь, которой она ни разу не встречала за всю свою жизнь, но плотная листва над головой почти не оставляла прогалов, и рассмотреть она ничего не успела. Только мелькнули какие-то тени. Без остановок шли часа три, и Лия вдруг резко начала отставать. Музу окликнул Брут: – Далеко еще? Может быть, сделаем привал? Она обернулась. Лия, с видом и впрямь донельзя утомленным, повисла на руке Брута. Зря: так, случись что, он будет ограничен в движениях и не сможет их защитить с арьергарда, а ведь сам вызвался быть замыкающим. Муза хотела ответить, что не знает, далеко ли еще, потому что она и вправду не знала – от завода идти было не то что от главного входа, через который она попала под купол, они до сих пор не вышли на основную тропу и, видимо, делали изрядный крюк, – но тут вдруг уловила что-то особенное в воздухе. Дым! Еще еле ощутимый, но уже достаточно противный, именно такой и мог выглядеть как синевато-черные клубы. А поскольку они уже некоторое время явно шли по ветру, а не против – лагерь должен был быть теперь где-то совсем рядом. И тут она узнала дерево – дерево с раздвоенной верхушкой, на которое им с Бродягой случалось залезать в детстве. Теперь она понимала, где они находятся. Да, это то самое дерево! Они еще строили на нем в детстве домик, вон там, где сейчас что-то синим поблескивает. Да, точно: за один из верхних сучьев зацепилось обломанное крыло. * Бродяга стоял на краю поляны и мрачно обводил ее взглядом. Муза вынырнула у него из-за плеча, а за ней и Лия с Брутом. Муза смотрела на место, которое с самого ее рождения было ее единственным домом, и не узнавала его. Ей почему-то вспомнилось, как Бродяга рассказывал про какую-то дальнюю пустошь, на которой он охотился, а потом долго не был – и, придя, обнаружил, что на ней буйно разрослась волчья кровянка, и он в первый миг не узнал эту пустошь вообще. Место стало другим, ему больше нельзя было доверять, следуя своей памяти и своим инстинктам. Из друга оно стало врагом. Нет, сгорело не все. Только четыре центральные хижины, и палатка Барда, и несколько деревьев. И дерево нового года. И аптечный домик, где она сушила лекарственные травы. И… И Муза с изумлением поняла, что плачет. Никогда в жизни она не плакала над вещами, только над людьми – ну или от обиды, но это вообще-то тоже в каком-то смысле «над людьми». А вот теперь слезы брызнули сами собой, и она не знала, как это объяснить. Может быть, места – это не совсем вещи? Посреди пепелища лежало еще одно отломанное крыло, а еще подальше, ближе к закопченной стене, уцелевшей от одного из домов – несколько странно поблескивающих кольцеобразных предметов, и Брут за Музиным плечом спокойно проговорил: – О, браслеты. Они сняли их прямо здесь, значит. И сделал несколько шагов вперед. Лия дернулась было – Муза уловила ее движение – но осталась стоять, и Бродяга тоже. А Брут поднимал браслеты один за другим, и до Музы вдруг дошло, что он их считает. – По-моему, народу улетело больше, – проговорил он, поднимаясь, а потом сделал еще шаг – в сторону обгоревшей стены. И прибавил, тоже совсем-совсем спокойно: – А, вот они. Лия, Муза, вы сюда не ходите, зрелище так себе. – Жмуры? – бодро уточнил Бродяга, и тоже присоединился к Бруту, что-то за стеною разглядывая. Муза успела еще порадоваться его живому интересу – совсем как раньше! – и тут до нее дошел смысл слов. Не может быть… сломанные крылья… пожар… произошла катастрофа, и они все разбились? – Икар, – прошептала Муза одними губами и пошла вперед, не очень ощущая попытку Лии удержать ее на месте и вообще не очень чувствуя собственное тело, а только почему-то – остро и болезненно – разъеденные соленой влагой глаза, словно готовившееся ослепнуть от того, что увидят через несколько секунд. – Не надо, Муза, – снова сказал Брут неуверенно, но Муза глубоко вздохнула – и заглянула за стену. Там тоже были крылья, изломанные и целые, много – пять пар… шесть… может, больше. А еще там были люди. Три незнакомых парня. Музе бросилось в глаза, что у одного из них на лице сохранились совершенно целые очки. Икара среди них не было. Только теперь вместе с бессовестным облегчением, накатившим при виде незнакомых, совершенно незнакомых мертвых людей до Музы дошло, что кто-то же снял с людей браслеты, те, что сосчитал Брут. Значит, при приземлении погибли не все, и уж точно не Икар, а она просто дура, и, как говорил иногда Бродяга, когда особенно на нее сердился – истеричка. – Они разбились? Не справились с крыльями? Да? – это Лия, тоже уставившаяся на тела широко раскрытыми глазами. Лия на грани истерики. Муза обняла ее за плечи. – Вероятно, но… – начал Брут, наклоняясь над телом парня, тем, что был в очках. – По-моему, я его знаю. Тогда, в суде… – Да щаз! – Бродяга как раз перевернул второго погибшего и деловито ощупывал его затылок, а потом вытер руки об штаны и объяснил: – У этого вот проломлена голова. Ладно, можно предположить, что он упал, хотя тут нету камней. А вот этому, например, всадили нож в живот. Лия зажала себе рот рукой – не то чтобы не заорать, не то чтобы не стошнило, а Муза перевела взгляд туда, куда показывал Бродяга, и увидела. Это был ее нож – лучший нож для разделки рыбы, Бродяга притащил его пару лет назад откуда-то из развалин. Он тогда кучу всякого оружия нашел… А еще на этих людях не было браслетов, поняла вдруг Муза. Они приземлились более или менее удачно и успели их снять. А потом… – Они что, поубивали друг друга после отключения браслетов? – Брут почесал в затылке, привычным жестом разлохмачивая собственную прическу, впрочем, и так после лесного маршрута далекую от совершенства. – Но почему? Лия издала вдруг странный звук, похожий на всхлип, и бросилась прочь. Стошнит, значит, все-таки. Муза присела на корточки и потрогала холодную рукоять своего любимого ножа, от которого умер незнакомый человек. – У третьего тоже дыра в брюхе, – сунулся откуда-то исчезнувший было из поля зрения Бродяга. – Повезло, что трупоеды не учуяли, они дыма не любят. – Брут, как же так? – спросила она в полном недоумении. – Неужели снимать браслеты опасно? Но ведь мы всю жизнь прожили без них, и ничего! Икар снял свой браслет – и ведь никого не убил. Лия сняла – и тоже никого не убила. Почему? – Я не знаю, – быстро пробормотал Брут сквозь зубы. – Я… прости, я пытаюсь думать, но почему-то от этой темы у меня что-то делается с нервами, и тогда медный браслет мне прикручивает эмоцию, и это… неприятно. Давай подождем. Давай я об этом подумаю потом, когда мы найдем Икара и снимем мой браслет. Обещаю, что не стану кидаться ни на кого с ножом, – прибавил он, и Музе показалось, что попытался улыбнуться. Ты не можешь этого знать, подумала она печально. Это все очень странно и… только если мне скажут, что Бродяга бросится на меня с ножом, едва с него снимут браслет, я все равно скажу – «снимайте!» Ну где же, где же Икар? Он был в лагере, раз браслеты брошены кучей на поляне, но куда ушел? И словно отвечая ей, в поток ее мыслей вклинился голос Бродяги: – Уходили сегодня утром, двумя группами. Одна – обратно в сторону купола, там человек десять. И человек двадцать – в противоположную, к горам. Думаю, Икар с ними. – Почему? – обрадовалась Муза, чисто для порядка задавая вопрос – Бродяга всегда любил прихвастнуть подробностями следопытской кухни. – Вот, – вместо ответа он показал ей маленькую плоскую коробочку, в верхней части которой застыло пульсирующее белесое пятнышко, а от него разбегались во все стороны глубокие змеистые трещины. – Показал ей, – он кивнул куда-то вбок, имея в виду Лию. – Она говорит, это его те-ле-фон. * «Икар что-нибудь придумает.» Эта фраза стучала в голове у Музы, когда она искала по всему лагерю лопаты («А, точно. Закопать тела. Я читал, так делали в древности», – сказал Брут, принимаясь с методичностью машины за рытье ямы), когда выбирала из оставшихся домов тот, в котором им предстояло провести ночь (почему-то ей ужасно неловко было входить под чужую крышу, тем более что она отлично знала хозяев; она предпочла бы любой из общих домов, даже сарай, если бы он не сгорел), когда бросала в котел собранные другими людьми связки сушеных грибов, чтобы приготовить ужин. Да, телефон Икара разбит. Но ведь не может быть, чтобы браслеты вообще нельзя было снять никак, правда? В конце концов, у них есть телефон Лии, он цел и работает – может, он тоже пригодится? Да, защелка браслета теперь подчиняется только внутреннему чипу (это Брут сказал такими словами, не сама Муза) – но металлическую полоску, в конце концов, можно перепилить как-то, наверное… Если только этот самый «внутренний чип» не настолько коварен, что возьмет – и успеет как-нибудь ужасно повлиять на человека, почувствовав грубые физические попытки избавиться от браслета. Инструменты она на всякий случай собрала в мешок: нужно будет взять их все с собой. Похлебка закипела, и Муза отправилась созывать остальных. Вернее, только парней: Лия уже давно лежала в домике на постели, прижав руку к животу, и на предложение поесть фыркнула оскорбленно, словно ей предложили отведать ягод волчьей кровянки. Брут нашелся все там же, неподалеку от свежего холмика земли, рядом с браслетами, сваленными на землю кучей. Сейчас Муза увидела, что браслеты не сломаны, а лишь раскрыты – значит, их точно снимали с помощью специальной программы, и сделать это мог только Икар. Брут вертел в руках поблескивающий ободок, но сразу его отложил и встал. – Да, конечно, нужно поесть, я понимаю. Нужны силы на завтра. И ел он так же, как говорил, как копал – механически, ложку за ложкой, наверняка не чувствуя вкуса. Днем в нем было куда больше энергии и даже чего-то вроде живых эмоций, и, наверное, подумала вдруг Муза, это было логично: может ведь у браслетов быть разная суточная активность? А если так, то разумно пригашивать эмоции людей именно к вечеру. Потому что ночью надо спать, а утром бодро вставать и приниматься за работу. «Я, наверное, рассуждаю как Тесей», – вдруг подумала Муза. Бродяга пришел сам где-то через четверть часа, и тоже какой-то погасший, словно его выключили кнопкой. «У меня и сравнения как у браслетницы уже», – сообразила Муза, глядя, как он принимается за еду с таким же отсутствием интереса, как и Брут. Впрочем, во время своего отсутствия Бродяга времени зря не терял и успел вооружиться привычным для себя образом. С содроганием Муза заметила торчащую из кожаных ножен на его поясе рукоятку все того же рыбного ножа. Он, значит, вытащил его из тела того мертвого человека. Бр-р. Впрочем, Муза не сомневалась, что он тщательно оттер лезвие: Бродяга всегда был очень бережен с оружием и инструментами. Муза не понимала, как так случилось, что к концу дня она осталось единственной… какой? Бодрой? Да нет, она устала, наверное, не меньше остальных от этого бесконечного дня и его впечатлений. Адекватной? А что значит – быть адекватным в таких обстоятельствах? Может, это они все адекватные, а не она? Деятельной – вот, наверное, правильное слово. Лия лежала с закрытыми глазами, то ли спала, то ли нет. Бродяга заснул, едва проглотив последнюю ложку супа, не разуваясь и не отстегнув пояс с ножнами. Поразило в этом Музу главным образом то, что ему не пришло в голову выставить дозорных – ни попросить ее подежурить, ни попытаться сделать это самому. Брут тоже лег на постель, где она ему указала, и даже – тоже после напоминания – снял обувь. На небе, хорошо видном над поляной, зажглись первые звезды, а Муза все сидела и сидела у угасшего костра. Если бы можно было подняться над поляной на крыльях – она бы, наверное, смогла отыскать Икара. А уж он точно поможет. Икар что-нибудь придумает. * С утра, точно, все были пободрее, кроме, пожалуй, Лии, что было неудивительно, поскольку она единственная не ужинала, и от завтрака она тоже отказалась. С неба капало – до дождливого сезона оставалось еще время, но такое бывало и раньше, иногда он наступал на две-три недели раньше, и это не означало, что он раньше закончится. Просто несколько лишних дней сырости. Муза упаковала с собой столько еды и инструментов, сколько можно было унести, и распределила мешки между всеми, исключая Лию, но Бродяга неожиданно заартачился и заявил, что разведчик и носильщик – две разные функции в отряде. – Давай я понесу, – покладисто предложил Брут, который уже нацепил свою ношу на спину и теперь протягивал руку за вторым мешком. – Еще чего, – Лия выдернула у него поклажу и сердито закинула лямки за плечи. – Что ты туда напихала, камни? На сей раз Муза шла замыкающей. Перед ней маячил растрепанный затылок Брута, чуть дальше шагала Лия, а Бродягу, ориентировавшегося по ему одному понятным приметам, ей было даже не видно. Но он сказал, что отряд Икара пошел именно сюда, по этой тропе, к горам – значит, так оно и есть. Бродяга в таких вещах не ошибался никогда. Она ощупала в сумке разбитый телефон Икара. Интересно, пришло ей в голову, а какая там раньше была картинка? Почему-то она не обратила тогда внимания, когда он учил ее фотографировать… Такая же, как у Лии и Брута, их общая фотография? Она вдруг вспомнила, что он сфотографировал ее тогда, в крыльях, в тот первый раз. Интересно, любую фотографию можно установить как главную картинку на телефоне? Если бы у нее был телефон, там не было бы людей. Просто лес, просто зеленое нечто. Потому что хотя ей всегда было приятно видеть Икара, смотреть на него на замершей картинке совсем не то, что смотреть на него. Интересно, что случилось с крыльями. Они проверили с утра все, что нашли, и среди них было несколько пар целых, но ни одни не работали. Брут сказал что-то про удаленность от источника подзарядки, но ведь они с Икаром летали в лагере на тех, первых крыльях, и это было ровно такая же «удаленность». Лия впереди оступилась и вскрикнула, Брут несколько неуклюже попытался подхватить ее под локоть. Тропа, действительно, была уже порядком размыта, поскользнуться на ней было легко. В целом было хорошо, что идет дождь, никакие лесные твари не любят дождь. Может, именно поэтому в дождь так приятно дремать – срабатывают древние инстинкты, и человек понимает, что сейчас бояться нечего, все хищники попрятались. В сторону гор Муза ходила редко и не очень представляла себе местность в этом направлении. Это были охотничьи угодья, а не поисковые, и за руинами старинного поселка, которые вот уже полчаса как остались позади по левую руку, она не бывала никогда. Они шли уже долго, и ей хотелось нагнать Бродягу и спросить его, продолжает ли он видеть признаки того, что тут прошел отряд – что тут прошел Икар. И вдруг лес кончился. Произошло это как-то внезапно, будто его обрубили лопатой, и даже один куст на опушке выглядел как разрезанный пополам острым лезвием. А дальше произошло разом несколько вещей. Бродяга сделал еще шаг вперед, пропуская остальных на отрывшуюся впереди пустошь, а потом раздался тихий, но отчетливый щелчок, затем еще один, и вдруг Бродяга закричал. Его лицо покраснело, будто от гнева, и выкрикивал он самые черные матерные ругательства, некоторых Муза никогда и не слышала, и просто догадалась о том, что они – ругательства, потому что остальные были ругательствами. Лия замерла, раскрыв рот, и ладони ее поползли по щекам вверх, чтобы зажать уши. И тут Брут подскочил к Бродяге и с размаху влепил ему две пощечины. – Прекрати! Совсем сдурел? Тут же девушки! А ну прекрати истерить! Бродяга и впрямь прекратил, но по всей видимости не так, как ожидал от него Брут – он мгновенно по-кошачьи развернулся, легко опрокинул Брута, утяжеленного поклажей, на спину, и миг спустя уже придавил его к земле, высоко занеся над его шеей выдернутый из ножен тот самый рыбный нож. – Нет! Перестаньте! Бродяга, остановись! Не тронь его! – Лия и Муза кинулись на дерущихся с обеих сторон, и два их вопля слились воедино. Совместным резким усилием они сумели в последний момент выбить нож из руки Бродяги, и теперь все втроем, со слабыми попытками помочь со стороны поверженного в грязь Брута, оттаскивали и отпихивали оскаленного и рычащего Бродягу в сторону. Это им никак не удавалось – и вдруг удалось так же разом, внезапно, и Муза отлетела в сторону, не разжимая рук, вместе с братом, и обхватила его как можно крепче. Она гладила, гладила и гладила его по плечам и голове, шептала что-то вроде «тссс, тссс, все хорошо», а Лия тем временем поднимала насквозь промокшего Брута и делала жалко смотревшиеся попытки отряхнуть его одежду и волосы. Бродяга постепенно затихал в Музиных объятиях, она чувствовала это по его дыханию. Успокаивался. Бруту тем временем удалось сесть и снять порвавшийся мешок, из которого торчало что-то из инструментов (падать на это спиной было, наверное, неприятно). – Ну вот, – проговорил он с каким-то неожиданным удовлетворением в голосе. – Дошли. И с этими словами он легко щелкнул на браслете каким-то креплением, стянул его с руки и отшвырнул в сторону. * – Почему? А вот теперь Муза чувствовала себя так, будто это на ней нажали кнопочку и велели расслабиться и упасть лицом в траву. Вместо того, чтобы обустраивать привал – чем, к ее удивлению, слаженно занялись ничуть не устыдившийся своего буйного поведения Бродяга и наконец-то проголодавшаяся Лия, – она подсела на бревно к Бруту, вертящему в руках два разомкнутых металлических кольца. – Потому что, я полагаю, именно здесь проходит Черта ИКС. У Икара была такая гипотеза, что воздействие мозгового центра, на котором построен Полис, не уменьшается постепенно, но обрывается резко при некотором пороговом значении сигнала, и это место он предлагал назвать Чертой ИКС. Мы вышли за нее – преодолели ее физически – и браслеты отключились сами. – Я не это хотела спросить, – Муза покосилась на брата, но тот был вроде как занят дровами и их не слушал. – Почему Бродяга вдруг стал… таким, каким стал, и мог бы даже… убить, – она внутренне содрогнулась, но это слово надо было выговорить все же, – а с тобой ничего не случилось, просто ты стал легче себя чувствовать и свободнее выражать эмоции? – Со мной тоже случилось в первый миг. Видела, как я ему заехал? – виновато пробормотал Брут. – Он – мне, – фыркнул от костра Бродяга. – Если бы вы не полезли, он бы пикнуть не успел. – И ты так спокойно об этом говоришь? – не выдержала Муза. – Ты вообще понимаешь, что чуть не убил, как те, в лагере? – Конечно, понимаю. А вот понимают ли браслетники, какую страшную вещь они делают с людьми? Я это, между прочим, еще когда говорил – взорвать там надо было все к чертовой матери, этот ихний купол. Резать, не дожидаясь пуритинита, – чуть поколебавшись, прибавил он, и Муза узнала одну из загадочных поговорок Барда, смысла которой она никогда не понимала. – Но это означает, что браслеты нельзя так разом снимать со всех людей! Тебе на то, чтобы прийти в себя, потребовался час – но ты и носил медный браслет всего-то несколько недель, и привык без него обходиться. Брут раньше носил золото… – Все равно неприятно, – подал голос Брут. – Я в некоторой степени ощутил тот же эффект, хотя, полагаю, ослабленный – тряхнуло эмоционально, да. Поэтому в драку и полез. Я ведь тоже виноват в том, что Бродяга чуть не сделался убийцей. – Вот ты сейчас доболтаешься, – холодно и зло заметила Лия. Она крошила грибы и полоски сушеного мяса в котелок. – Кто в ответе за все? Кто самый виноватый? Брут, конечно, кто же еще! – Не ссорьтесь, пожалуйста, – устало проговорила Муза. – Мы – это все, что у нас есть, и нам еще идти и идти вместе. – С чего бы это? – Бродяга небрежным движением запалил сухую траву, подоткнутую под хворост, и, даже не удосужившись убедиться, что пламя занялось, подсел к ним. – Дальше наши пути расходятся, так, сестренка? Вы направо, мы налево. То есть куда вы – я не знаю, наверное, в свой Полис, а нам надо вернуться в лагерь и попробовать все там починить. Много работы. – Нет. Нам надо найти Икара, – твердо сказала Муза. * Они снова шли, шли и шли. Сначала через пустошь, потом по горному отрогу, потом по довольно зеленой долине между двух скальных выступов. Бродяга, в конце концов нехотя признавший ее правоту, по-прежнему возглавлял маленький отряд. Он показывал: тут вот трава примята, видишь? След обуви? Да-да, вот этот крохотный отпечаток на кочке. Нитка – ты заметила нитку на той ветке? Это нитка из одежды, какую носят в Полисе. Лия и Брут опять были замыкающими. Муза разок обернулась к ним, как раз неудачно совпав с непонятной приглушенной репликой Лии: «но вот сейчас ведь уже чувствуешь?» – и больше на всякий случай не оборачивалась. К вечеру набрели на место привала: тут следы отряда, за которым они шли, оказались очевидными и осязаемыми для всех. Забытая кружка (из лагеря, Муза ее узнала). Какие-то обрывки, вытоптанная трава, затушенный костер. Ей чуть не хватало зримого присутствия именно Икара, но было очень легко поверить, что он был тут вот только что. – После привала они опять разделились, – Бродяга приник к траве, только что носом в нее не уткнулся. – Сюда пошло человек пять. Сюда – остальные. – И как нам понять, где Икар? – расстроилась Муза. – Да без разницы. Нам хорошо бы найти их всех. Ты права, лишние руки в лагере не помешают. Бывшие браслетники или нет, а новую стаю из кого-то формировать придется. – Нам надо найти Икара, – заявил вдруг Брут, глядя в глаза Бродяге. – Ты лесной человек, ты умеешь ориентироваться. Можешь определить, куда пошел именно он. – Да не, ему слабо, – заметила Лия. – Мне слабо? – взвился Бродяга. * Муза так никогда и не узнала, как он определил направление – почему-то на сей раз отказался делиться секретом. Возможно, ткнул наугад. Но так или иначе, выбранная Бродягой дорога шла в гору, и подъем был довольно резким. Что люди прошли здесь до них, было очевидно – там камень сброшен со своего давно пролеженного места, тут обломана ветка. – Думаю, что они идут к южному входу в пещеру, – заявил Бродяга, дождавшись, пока пыхтящий Брут вскарабкается следом за Музой и подаст Лие руку. – Откуда им знать про пещеру? – Вход виден от кромки леса, и даже от места их привала, если присмотреться. Наверняка они на этой почве и поругались. Одни – ох и ах, умный в гору не пойдет, умный гору обойдет! – а вторые: а вон там укрытие, надо дойти до него засветло. Тогда мы идем правильно, подумала Муза. Икар не из тех, что будет обходить гору. – Хорошо бы их до пещеры перехватить, – добавил Бродяга небрежно. – В ней дряни всякой полно гнездится. Кровососы эти, еще тем… разное. Не надо бы им в нее лезть. Подъем занял довольно много времени, и иногда даже Брут и Лия, не говоря уж о Бродяге, замечали, что их предшественники прошли не самым рациональным способом. Метр влево или вправо – и подъем был бы более пологим, а объектов, за которые можно удобно ухватиться, было бы больше. Но нет, след упорно вел по кратчайшему маршруту, только вперед, только вверх. Наконец, на одной из более-менее широких ступеней Лия взмолилась: – Посидим пять минут! Я больше не могу! Брут уселся рядом с ней, а Бродяга заявил, что пойдет на разведку. Муза тоже присела ненадолго, нужно было экономить силы, как бы им ни хотелось немедленно оказаться на вершине. Результат их восхождения отсюда смотрелся несерьезным – так, холмик, на который и ребенок легко взбежит. Но это было обманчивое впечатление. Бродяга легко, пружинисто спрыгнул рядом с ними. – Все что вы хотели знать о вашей готовности к неожиданностям в пути, – заявил он ворчливым тоном, но Муза видела, что он доволен донельзя, застав их врасплох. – Эти олухи из Полиса проперлись напрямки, как еще не посрывались все, а нам – туда. Отличный пологий обход. … Зев пещеры был мрачен и огромен – в два, в три человеческих роста. Внутри царила темнота, причем начиналась она как-то резко, словно солнечному свету вообще был заказан путь через порог. Ррраз – и ночь. Муза поежилась. Входить в пещеру не хотелось, но было надо: на пороге они нашли лоскут золотистой ткани и рассыпанные бусы из маленьких радужно-голубоватых стеклянных шариков (Муза видела такие у некоторых девушек в полисе, смотрелись они здорово). Она аккуратно собрала шарики в сумку: вдруг хозяйке будет приятно получить их обратно. Бродяга несколько раз ткнул в темный зев длинной палкой, а Лия, та просто взяла и прокричала, сложив руки у рта воронкой: – Эй, Икааааар! Ты туууут? Это мыыыыы! Бродяга выразительно покрутил пальцем у виска. Можно подумать, что своей палкой он бы не взбаламутил гнездившуюся в пещере живность. Постояли еще минуты три. Все было тихо. Пещера, по правде сказать, выглядела необитаемой. – Ладно, пошли, – сказал Брут и первым шагнул вперед. И они вошли в пещеру. Непонятно было, далеко ли она простирается вглубь горы; пол ее слегка понижался, а темнота не позволяла разглядеть подробности. У одной из стен Муза нашла еще странные голубоватые ломкие пластинки, чем-то похожие на шарики от бус, но явно не рукотворного происхождения. Это могло бы быть крыльями насекомых, например, если бы у насекомых были крылья с ладонь величиной или больше. – Бродяга, а что ты там говорил насчет кровососов? – негромко позвала Муза, но он не отвечал. – Икар с остальными явно тут были, наверное, переночевали, но почему не разводили костер? – Брут тем временем высек искру и запалил небольшой огонек на конце взятой для растопки лучинки. В свете этого маленького факела стало видно гладкий потолок пещеры, отдельностоящий выщербленный камень у дальней стены – а еще сделанный чем-то острым рисунок на стене. Скорее, даже чертеж, потому что в нем были только совершенно непонятные линии и значки. Чертеж – и несколько букв и цифр. – О, точно, формула порогового значения с поправкой на удаленность Черты ИКС. Интересно, а как они-то ее почувствовали, если все поснимали браслеты? – Не все, – Лия подала Бруту подобранный у самого камня ободок. – Смотри: они взяли один с собой. Наверняка Икар его выключил, потом включил с телефона – чтобы проверить. – Да, он бы не упустил такую возможность, проверить гипотезу Черты ИКС. Потому что в его позапрошлогодней статье… Но закончить мысль Брут не успел. Тонкое, нарастающее «Зззззьььь» зазвенело в воздухе, и Бродяга, невесть где пропадавший, налетел на Музу, чуть не повалив ее на каменный пол. – Скорее! За мной! Это их гнездо! Муза подумала, что им никак не успеть выбежать наружу – серая тень уже надвигалась на зев пещеры, от которого они удалились на приличное расстояние, это выглядело так, словно кто-то пытается заложить вход, но не камнем, а плотным дождевым облаком. Но Бродяга тоже это понимал, во всяком случае, он потащил ее за собою куда-то в темную глубину, и судя по вскрику Лии, они с Брутом повторили их маневр. За зазубренным камнем пещера, оказывается, продолжалась, но разглядеть ее было нереально. Лучинка, подожженная Брутом, осталась лежать где-то там, под формулой, да она, наверное, при падении сразу погасла. За камнем пол понижался гораздо ощутимее, и Муза вдруг поняла, что на следующем быстром шаге не чувствует опору под ногой. Надо было слегка отклониться назад всем телом и сделать совсем маленький шаг в обратном направлении, и она бы его непременно сделала, если бы сзади на нее вдруг не налетел кто-то живой, перепуганный, не завопил коротко и звонко, и Музе ничего не оставалось, как ухнуть куда-то вниз, все-таки сделав этот лишней проклятый полушажок туда, где пол пещеры обрывался на краю неразличимой во мраке гигантской дыры. * Кажется, она изрядно стукнулась головой при падении, потому что следующая минута сознания настала через какую-то затянувшуюся паузу. Муза припомнила, как не удержалась и полетела вниз, как кричала что-то падающая за нею следом Лия, и, возможно, Брут, как в следующий миг ей показалось, что ноги ее встали на какую-то скользкую наклонную поверхность и понеслись, как по озерному льду зимой, а потом внизу мигнул на долю секунды яркий свет, и все пропало. Она попыталась пошевелиться. Затылок чуть-чуть болел, но ничего страшного. Будет большая шишка. Лежала она между тем на чем-то мягком, а вокруг – вот удивление! – разливался желтоватый неяркий свет. Муза приподнялась на локте. Под ней оказалось что-то вроде упругого матрасика, обтянутого тонкой коричневой звериной кожей. Она безусловно находилась в комнате, но какой-то странной: у нее было полно окон, во всю стену, и матрасик тоже тянулся и тянулся, словно на этой постели должен был ночевать какой-то невероятно длинный змей. Напротив, на таком же матрасике, сидела Лия и еще одна девушка, незнакомая, в желтом комбинезоне; чуть поодаль парень, которого она тоже никогда раньше не видела, тоже одетый в комбинезон полисянина, помешивал содержимое кружки. – Очнулась, подруга? – Лия обернулась к ней, видимо, услышав, что она пошевелилась. – Ощущаю себе виноватой на все сто, каюсь – в лучших традициях Брута. Это мы с ним на тебя приземлились, ты уж прости, – она развела руками, – но выбирать не приходилось. Куда летели, туда и прилетели. – Выпейте, – приготовлявший напиток полисянин протянул ей кружку. На его руках не было браслета. Муза послушно глотнула теплый напиток с острым травяным ароматом. Было похоже на успокоительный сбор ее собственного приготовления, но едва ли это мог быть он… хотя… почему бы и нет? – Мы вас нашли, да? – спросила она, садясь на матрасике и отставляя кружку. – Вы – те, кто улетел с Икаром? – Это Антея, мы с ней вместе учились. Это Линкей, он врач, – быстро представила Лия. – помимо нас, тут семнадцать человек. – А… – начала Муза. – С нашими все в порядке, не волнуйся! Говорю же, мы с Брутом на тебя очень удачно спланировали, а брательник твой даже и не падал, как-то по-паучьи по стенкам приполз следом, вниз головой. Ты не волнуйся, ты недолго без сознания была. Часа три, может быть, или около того. Брут с Бродягой удостоверились, что ты живая, и как раз пошли тут все тут разглядывать – вниз по тоннелю. Это очень странное место, ты удивишься! – Лия хихикнула. – А Икар? – слабо спросила Муза, не в силах больше выносить неизвестность. – Да тут он, тут, жив и здоров! – Икар после обеда пошел на разведку, обещал вернуться к вечеру, – сообщил тот, кого Лия назвала Линкеем. – Мы пока не можем понять, что это за место, мы сами отыскали его только недавно. Правда, к счастью, за нами не было погони, и мы достаточно аккуратно спустились сюда – если бы вы имели время присмотреться, тоже заметили бы ступени. – Свет, – Муза подняла взгляд к потолку. Голова почти не кружилась. – Откуда свет? – Икар тоже первым делом уцепился за это обстоятельство! – радостно воскликнул Линкей, словно Музино недоумение подтверждало разумность реакций их лидера. – Откуда, говорит, свет, что за резервный чудо-генератор такой на много десятилетий! Из-за этого и побежал куда-то, не терпелось выяснить. – Как будто свет – самое странное! – подала голос Антея. – А бесконечная комната на колесах, зарытая под землей, недостаточно странное ему? – Или голос, – добавил Линкей. – Какой голос? – Муза ничего особенного не слышала. – Скоро будет. Не пугайся. Он прорывается иногда, словно из другого мира, а потом опять затихает. Мы уже раз двадцать слышали. – А Икар куда пошел? – спросила Муза настойчиво. – Да кто ж его знает, – Антея пожала плечами. – Может, туда, – она махнула рукой в одну сторону комнаты. – А может, туда. А может… – жнодвриаюца, – вклинился неожиданно в ее реплику сопровождаемый потрескиваниями голос, судя по всему, принадлежавший немолодому мужчине, так что Муза вздрогнула, первым делом подумала о Барде, и у нее сжалось сердце. – жныприходеыходеледнегоформы. – Во, опять! Теперь другое что-то говорит, да? – Исходит вот отсюда, – Линкей постучал по небольшой решетке рядом с дверью (оказывается, помимо окон тут были еще и двери, на вид прочно закрытые, будто сжатые губы, и в них тоже были небольшие застекленные оконца, за которыми царила непроглядная тьма). – Но мы пока не можем понять, что это такое. Похоже на ИИ. – Икар разберется, – беспечно заметила Лия. Удивительно, но в этом странном месте она чувствовала себя как рыба в воде. Муза еще на минуточку прилегла – голову все-таки немного вело куда-то. Сейчас, конечно, она встанет и пойдет искать Икара… вот прямо сейчас. Над Лииной головой на стене был наклеен плакат, изображавший красивую девушку, чем-то неуловимо похожую на саму Лию. «Новая весенняя коллекция», было написано под ней. Все слова вроде были знакомые, а смысл ускользал. Коллекция – это когда что-то собирают… долго, что-то одно, по своим интересам. Как Бард собирал книги, а сама Муза – камешки странной формы и ничего не открывающие ключи, которые приносил ей из своих вылазок Бродяга. Как коллекция может быть новой, и, тем более, весенней? Что можно коллекционировать только весной? Первые листики? Они завянут… Лучики солнца… Да… Первые лучики солнца, солнечных зайчиков, как смешно, что их зовут зайчиками, ведь это просто пятнышки, почему не солнечные мурзики… как жалко, что она никогда не видела настоящего живого зайчика… и на этой мысли голова Музы совсем отяжелела и она, расслабленная и теплым травяным напитком, и тем, что ни о чем, кажется, можно было больше не волноваться, задремала. Проснулась она на том же месте. Сколько времени прошло, было не понять; на потолке все так же горел неяркий свет, а голос из-за решетки, видимо, больше не доносился (хотя Муза не была уверена, что он бы сумел ее разбудить). Рядом с ней никого не было. Муза села, а потом встала на ноги. Ей показалось, что ее чуточку качнуло, но это было не головокружение, а будто что-то в самом помещении, где она находилась. Что там говорила Антея, комната на колесах? Бесконечная комната на колесах. Узкая и невероятно длинная, она простиралась направо и налево, и действительно, казалось, нигде не заканчивалась. Куда пошел Икар? Где его искать? Куда подевались все остальные? С одной стороны комната-коридор словно изгибалась под углом, и разумно было предположить, что все где-то там, неподалеку, но Муза почему-то покачала головой и зашагала в другую сторону. Скоро она поняла, что это все не одна комната, а несколько одинаковых, соединенных друг с другом. Одна была приделана к другой чем-то вроде гибкой гармошки, в которой не было окон. В некоторых комнатах было темно, но Муза не боялась, а быстро пробегала через них, и в следующих неизменно оказывалось посветлее. Иногда ей попадались странные разрозненные предметы. Ботинок. Книга. Маленькая кожаная сумка. Стеклянная бутылка. Плакаты тоже были, иногда такие же, про коллекцию, иногда другие – спустя некоторое время она уверенно запомнила самые часто встречающиеся: «Удар по ценам» с изображением большого молотка, разносящего вдребезги круглую розовую игрушку в виде какого-то животного, и «Построй идеальное тело к лету». На нем тоже была девушка, похожая на Лию, только блондинка. Два раза за все время, пока она шла, раздавался снова тот самый мужской голос, и один раз женский, но он только невнятно булькнул и сказал странное слово «цевуюли». И вдруг комната кончилась. Просто ничем, торцевой стеною – и открытой дверкой в ней. Муза чуть помешкала, обернулась на миг – и шагнула вперед, на маленькую лесенку. Она оказалась в темном тоннеле, достаточно высоком, но узком – оставшаяся за спиной комната-червяк почти целиком занимала его по ширине. Откуда-то пробивалась струя свежего холодного воздуха, а потом она увидела, как впереди мелькнул огонек. Он сразу погас, но этого крошечного знака было достаточно, чтобы Муза сделала еще шаг, и еще, и еще, и все быстрее пошла вперед по темному тоннелю. Под ногами хлюпала вода, но ее было не очень много, и ноги она не промочила. Вот огонек мелькнул снова, и больше не погас уже, словно хотел подбодрить Музу – давай же, смелее, я тебя жду! Муза прибавила ходу – и оказалась в самом удивительном месте на свете. Это был огромный подземный зал, волшебный чертог, как в сказках, которые Бард читал ей в детстве – чертог в горе, полный чудес и самоцветов. Коридор не входил в сам зал, а словно огибал его сбоку, но Муза быстро нашарила рукой у самого края поручень еще одной лесенки, и через полминуты уже стояла в неярко освещенном пространстве с высокими белыми стволами ненастоящих, каменных, но очень красивых деревьев. По деревьям вверх вились причудливые серебристые узоры, но прекрасней всего в подземном чертоге был потолок: глубокого синего-синего цвета, которого очень редко, но все-таки бывает небо в самой середине летней ночи, он был весь испещрен крошечными лампочками звезд, складывающихся – как на настоящем небе – в маленькие узнаваемые созвездия. А в самой середине зала, под синим куполом, стоял Икар, и не отрываясь смотрел и смотрел на бесчисленные мириады звезд над своей головой.