CUPID STUPID

Быть купидоном – занятие не из благородных. Джордж понял это примерно на третьем веке своей небесной карьеры, когда вместо того, чтобы соединять сердца, он проводил дни в бесконечных отчётах, жалобах и разборах полётов. Люди, как оказалось, были существами неблагодарными и невероятно сложными в настройке. Они либо не замечали его стрел, будучи поглощены бытовой суетой, либо упорно игнорировали их присутствие, списывая внезапную влюблённость на голод, усталость или обострившийся гастрит. Некоторые, особенно циничные экземпляры, и вовсе отрицали само существование любви, называя её химической реакцией, социальным конструктом или просто удобной иллюзией для размножения. С такими Джорджу работать не хотелось больше всего – они требовали колоссальных энергозатрат, а результат всегда был сомнительным. Но работа есть работа. Она была его сутью, его дыханием и вековечной обязанностью. И когда начальство – седовласый купидон по имени Тото, который выглядел так, будто лично знаком с динозаврами и вёл с ними долгие беседы о смысле бытия, – объявило о грядущем сокращении штата, Джордж понял: пора браться за дело со всей серьёзностью, на которую был способен. — Твоя норма, – Тото ткнул длинным пальцем в планшет, на котором светилась таблица с фамилиями и безжалостными цифрами. – Сорок пар за квартал. У тебя двадцать три. Ещё семнадцать – и ты на повышении, будешь сидеть в мягком кресле, попивать нектар и руководить молодыми небожителями. Если нет – пенсия. Или изгнание в обычные люди. Джордж вздрогнул, чувствуя, как холодный пот проступает на его виске. Изгнание в обычные люди было страшнее любой гибели и любого небытия. Это означало забыть всё – столетия накопленной мудрости, крылья, которые помнили ветра разных эпох, способность видеть человеческие ауры, переплетения судеб и, что самое ужасное, свою небесную сущность. Он станет просто человеком. Смертным и обычным. Тем, кто платит налоги, стареет, теряет зубы и умирает в одиночестве, так и не вспомнив, кем был на самом деле. Мысль об этом была настолько чудовищной, что у Джорджа свело желудок. — Сделаю, – сказал он с такой уверенностью, что сам себе поверил. Почти. Голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя внутри. Тото хмыкнул, но планшет протянул, и на его экране загорелось новое дело – одно из тех, что висели в архиве годами, переходя от купидона к купидону как наследственное проклятие или неразрешимая головоломка, над которой сломали зубы десятки небожителей. В верхней части горели данные, а внизу красным светилась пугающая статистика. Объект: Макс Ферстаппен Возраст: 29 лет Статус: хронический одиночка Предыдущие попытки: 42 Результат: 0 — Сорок две попытки? – Джордж округлил глаза, чувствуя, как брови сами собой ползут вверх. – Это ж сколько веков ему, Тото? Он что, древнее, чем кажется? — Всего двадцать девять лет, – Тото пожал плечами с видом человека, которого ничем не удивить. – Обычный человек, Джордж. Абсолютно смертный. Просто непробиваемый. Ни одна стрела не берёт. Коллеги жалуются, что он вообще ничего не чувствует, будто его сердце вырезали и заменили на кусок гранита. Прямо как каменная стена, только с пульсом. Джордж вчитался в досье, и его пальцы похолодели. Макс Ферстаппен оказался успешным инженером, владельцем небольшой, но безумно прибыльной компании, занимающейся разработкой гоночных болидов. Он жил один в квартире, где вместо мебели стояли чертёжные столы. Он работал двадцать четыре на семь, забывая о сне и еде. Друзья? Ноль. Хобби? Исключительно работа. Романтический опыт – катастрофически мал и сведён к болезненному эпизоду в университете, когда девушка, в которую он влюбился, разбила его сердце в пух и прах, сказав перед всем потоком: «Ты слишком холодный, Ферстаппен. Ты не умеешь любить. Иди лечись». Она ошиблась, понял Джордж, читая весь психологический портрет и биографию своего нового подопечного. Макс умел и любить – так, как умеют чувствовать только те, кто боится себе в этом признаться. Но он прятал это так глубоко за семью замками собственного разума, что даже купидонские стрелы, пробивающие любые преграды, не могли проникнуть сквозь эту броню. И теперь он сидел на вершине своего одиночества, как король на троне из битого стекла. Джордж вздохнул, чувствуя, как на плечи ложится тяжесть предстоящей задачи. «Семнадцать пар до повышения, – напомнил он себе. – Всего семнадцать. Этот просто ещё один в списке. Трудный, но всего один». На небесах Джордж был известен своим творческим, почти художественным подходом к работе. В отличие от своих менее талантливых коллег, которые палили стрелами наугад, надеясь, что хоть одна попадёт в цель, Джордж предпочитал изучать объекты. Он вникал в их привычки, мечты, страхи, детские травмы и ночные кошмары. Он знал, что каждая стрела должна попасть не просто в грудь – она должна найти ту самую трещину, ту брешь в обороне, то место, где сердце уже было разбито, но так и не зажило до конца. С Максом было иначе. У него не было видимых трещин, только гладкая, отполированная до зеркального блеска поверхность, которую он сам выточил годами одиночества, самодисциплины и бесконечного труда. Он был похож на идеально отшлифованный камень, который когда-то был грубым и шершавым, но годы прибоя и ветра превратили его в нечто абсолютно непроницаемое. Красивое, холодное и бесконечно одинокое в своей совершенной форме. Джордж наблюдал за ним неделю из своего небесного кабинета, который выглядел, как обычная комната с огромным панорамным окном, выходящим в реальный мир, он следил за каждым движением Макса: как тот просыпается в пять утра и, даже не умываясь, садится за компьютер, как пьёт чёрный кофе без сахара, даже не чувствуя его горечи, как проводит часы за чертежами, иногда забывая о еде настолько, что его желудок начинал болезненно урчать, но он игнорировал и это. Или как его лицо остаётся бесстрастной маской даже тогда, когда он смотрит на закат – единственное, что иногда заставляло его отрываться от работы и замирать у окна, погружаясь в какой-то свой невидимый мир. Именно в этих закатах Джордж увидел ту самую трещину, которую искал. Настоящую и настолько глубокую, что она всё ещё кровоточила. Макс любил закаты, но он никогда не смотрел на них с кем-то. Всегда был один, начиная с детства и до своих почти тридцати. И в этом одиночестве, в том, как его пальцы бессознательно касались стекла, как будто он хотел дотронуться до уходящего света, чувствовалась тоска. Такая огромная, всепоглощающая, что Джордж почти физически ощутил её через небесную пелену. Она проникала под кожу, оседала в груди тяжёлым, липким осадком. — Так ты у нас не ледышка, – говорил Джордж, продолжая рассматривать из своего окна ни о чем не подозревающего Макса, и это открытие поразило его сильнее, чем любая статистика. – Ты просто боишься. Боишься, что если полюбишь, тебя снова отвергнут, как в университете. Если привяжешься – снова бросят, не объяснив причин. Так легче – никого не пускать внутрь. Тогда никто не сможет уйти и разбить тебя снова. Джордж взял свою самую острую стрелу. Ту, что была выкована из чистого лунного серебра, с наконечником из света утренней звезды, с оперением из крыла феникса, который сгорел и возродился семь раз. Это было лучшее оружие в его арсенале. Он натянул лук, чувствуя, как тетива вибрирует в пальцах, прицелился точно в сердце Макса, выдохнул, отпуская стрелу... И стрела пролетела сквозь мужчины, как сквозь призрака. Даже не зацепив и не замедлившись, она растворилась в воздухе бесследно, как утренний туман. — Что за чёрт? – пробормотал Джордж, глядя на место, где исчезла его лучшая стрела. Он пробовал ещё. И ещё. И ещё. Сорок семь раз за эту неделю, и каждый раз одно и то же – стрела проходила насквозь, даже не коснувшись сердца. Броня Макса была абсолютной, как стена, которую строили тысячу лет. — Почему ты не поддаёшься? – прошептал Джордж, вглядываясь в монитор, где Макс сидел в своём кабинете, уставившись в чертежи, не замечая ничего вокруг. – Что с тобой не так, Макс Ферстаппен? Как она тебя так сломала, что даже божественное оружие не может тебя достать? Ответ пришёл в виде старого отчёта с предыдущих попыток. Один из купидонов, работавший с Максом пять лет назад, оставил короткую, но убийственную приписку в самом низу: «Объект ментально блокирует любые чувства на подсознательном уровне. Стрелы не проходят из-за психологического барьера, который он возвёл вокруг своей души. Требуется прямое вмешательство в виде личного контакта. Больше никак». Джордж выругался – тихо, совсем не по-ангельски, но очень выразительно, так, что стоящая рядом лампа на мгновение моргнула, явно осуждая такую сквернословность небожителя. Личный контакт означал спуск на Землю в человеческом обличье. А это значит ьез крыльев, без ореола, без возможности мгновенно вернуться на небеса в случае опасности. Это было разрешено небесным уставом, но только в самых крайних случаях, когда все остальные методы были исчерпаны. И это было чертовски унизительно для небожителя его ранга. Купидоны не должны показываться людям. Это нарушало вековые традиции, протоколы безопасности, даже законы физики, потому что присутствие небожителя в человеческом мире создавало искажения. Но, с другой стороны, семнадцать пар. Повышение. Мягкое кресло и нектар, или изгнание в обычные люди, где он будет жить и умирать, даже не вспомнив, кем был. — Хорошо, – сказал Джордж, сбрасывая небесную мантию, которая заструилась серебристым туманом и исчезла в воздухе. Он начал натягивать на себя человеческий облик тщательно и скрупулёзно, как надевают костюм для маскарада. – Отлично, Макс Ферстаппен. Будем знакомиться. Он спустился на Землю в дождливый вторник, когда небо над городом было затянуто тяжёлыми свинцовыми облаками, а капли барабанили по асфальту, создавая ритм, под который хотелось грустить. Джордж выбрал образ, который, по его мнению, должен был вызывать доверие и располагать к себе: молодой человек примерно двадцати семи лет, с мягкими, но в то же время острыми чертами лица, яркими голубыми глазами, которые умели смотреть так, что собеседник чувствовал себя единственным важным человеком в мире, и улыбкой, которая могла размягчить даже самые чёрствые сердца. Он надел простые джинсы, тёплый серый свитер и потёртую куртку, чтобы не выглядеть ни слишком богатым, ни слишком бедным, ни слишком каким-либо вообще. Идеальный баланс между привлекательностью и незаметностью. Естественно, по скромному мнению Джорджа, забывшего о том, что он так-то небожитель. Он нашёл Макса в его офисе – стеклянном кубе на девятом этаже, который был заставлен чертёжными досками, моделями болидов и бесконечными стаканами с остывшим кофе. Тот работал уже четырнадцатый час подряд, судя по его запавшим глазам и небрежно расстегнутой рубашке. Войти в здание не составило труда, Джордж просто постучал в дверь, притворившись курьером из срочной службы доставки. Охрана пропустила его без вопросов – он умел внушать доверие с одного взгляда. Это было частью его работы, одной из многих мелких небесных способностей. — Мистер Ферстаппен? – подал голос Джордж, осторожно заглядывая в кабинет. – У меня для вас срочная доставка. Мне нужна ваша подпись. Макс даже не поднял головы. Он сидел, склонившись над столом, водя пальцем по экрану планшета, чертя что-то невероятно сложное. Его плечи были напряжены, между бровей залегла глубокая складка, доказывающая, что Макс был уже в долгом процессе упорного мыслительного процесса. — Положите на стол, – ответил Макс, даже не взглянув на гостя. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, будто у человека, который давно не разговаривал вслух и привык думать про себя. И в этом голосе Джордж снова услышал то, что уже видел раньше в его печатных взглядах на закаты – глухую, бесконечную тоску. Только теперь она была рядом. Осязаемой. Живой. Она исходила от Макса, как тепло от остывающего угля. — Боюсь, так не получится, – сказал Джордж, делая шаг вперёд. – Документ требует личного присутствия. Инструкция, понимаете. Я не могу просто оставить его на столе. Макс наконец поднял голову, и в это мгновение Джордж почувствовал, как что-то внутри него переворачивается – небесный компас, который никогда не врал, указал на истинный север. Он видел Макса тысячи раз на мониторах, изучал каждую чёрточку его лица, каждую привычку, каждый жест. Но близко, вживую, лицом к лицу – это было нечто совершенно иное. Это было подобно тому, как смотреть на фотографию океана, а затем внезапно оказаться в его центре, чувствуя солёные брызги на коже и слыша рев волн. Макс оказался не просто красивым, он был прекрасен той опасной, почти болезненной красотой, которая бьёт наотмашь и не даёт вздохнуть. Высокие скулы, которые резко выделялись на его осунувшемся лице, обрамлённые тёмными, небрежно спадающими на лоб волосами. Глаза пронзительного голубого цвета, почти прозрачные, как лёд на замерзшем озере, смотрели на мир с такой смесью усталости и глубокого холода, что у Джорджа на мгновение перехватило дыхание. Они были красивыми, но в них не было тепла, только отражение бесконечной пустоты. И губы – полные, но сжатые в тонкую линию, как будто Макс разучился улыбаться и напрочь забыл, как это делается. Нижняя губа чуть припухла, видимо, он закусывал её, когда сосредотачивался на работе. Взгляд Макса задержался на лице Джорджа на мгновение дольше, чем требовалось для простого узнавания. Что-то промелькнуло в этих ледяных глазах настолько быстро, что Джордж едва успел заметить. Удивление? Любопытство? Или просто отражение дождя за окном? — Вы новый курьер? – спросил Макс, откладывая планшет в сторону. – Я раньше вас не видел. У меня редко бывают новые лица. — Первый день, – соврал Джордж, чувствуя, как его голос становится мягче, теплее, словно он сам настраивался на частоту собеседника. – Решил начать с важных клиентов. Знаете, произвести первое впечатление. — Я важный клиент? – голосе Макса послышалась лёгкая ирония, как будто он издевался то ли над самим собой, то ли над Джорджем, который сказал глупость. – Кто же вам это сказал? Мне кажется, я не самый приятный человек для доставки, как клиент первостепенной важности. — Гугл, – парировал Джордж, протягивая Максу лист бумаги. Это был небесный фокус – он виделся любому человеку как важный официальный документ с печатями и подписями. – Здесь написано, что вы – самый занятой человек в радиусе пятидесяти километров. Решил проверить лично. И знаете, гугл не соврал. Макс взял лист, и на одно мучительное мгновение их пальцы соприкоснулись. Джордж почувствовал, как по его коже пробежал электрический разряд – такой сильный, что у него перехватило дыхание. Это было неправильно. Это не должно было случиться. Он был небожителем, а Макс – обычным человеком, и между ними не могло быть ничего, кроме профессионального контакта, и то лишь со стороны Джорджа. Но тело отказывалось слушаться разума. Макс, казалось, ничего не заметил – или просто не подал виду. Он склонился над бумагой, вчитываясь в несуществующий текст, и на его лице появилось выражение лёгкого недоумения. — Вы шутите надо мной? Здесь ничего нет, – сказал он, поднимая глаза. Его взгляд был ясным и без тени сомнения, доказывающий неправоту Джорджа. – Это абсолютно чистый лист. Джордж моргнул, чувствуя, как внутри него всё сжимается в холодный ком. Небесный фокус не сработал. Впервые за три века его карьеры. Обычно люди видели то, что им внушали, потому что они сами хотели верить в реальность документа. Но Макс, казалось, был совершенно невосприимчив к небесным уловкам – его разум отказывался принимать иллюзию, даже самую убедительную. — Прошу прощения, – сказал Джордж, стараясь сохранить спокойствие и не выдать паники. Он быстро забрал лист, заменяя его настоящим, с реальным текстом, который наколдовал прямо на ходу, на грани человеческих возможностей. – Ошибка курьера, понимаете, нервная работа. Вот, пожалуйста. Макс хмыкнул. Он не улыбнулся, но в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на любопытство – искра, которую Джордж заметил и запомнил, потому что она была первой за всё время наблюдения за ним. — Странная у вас работа, – заметил Макс, пробегая глазами по тексту и ставя подпись. Его почерк оказался резким, угловатым, как будто он торопился. – Либо вы слишком старательны, либо слишком рассеянны. Я пока не решил, что лучше. Или, может быть, это просто способ завести разговор с незнакомцами. Джордж почувствовал, как внутри него всё напряглось. Макс был проницательнее, чем казалось на первый взгляд. Он не просто замечал странности – он анализировал их, как свои чертежи, искал закономерности, пытался понять. — Может быть, и то и другое, – парировал Джордж, пряча документ в карман. Он знал, что должен уходить. Его задача на сегодня: проникнуть, познакомиться, выстрелить, исчезнуть. Но ноги не слушались, приросшие к полу каким-то неведомым магнетизмом. —– Вы всегда работаете допоздна? Я заметил, что в здании уже почти никого нет, а вы ещё здесь. Макс снова поднял голову, и его взгляд стал чуть тяжелее, как будто Джордж коснулся чего-то слишком личного. — Всегда, – коротко ответил он, возвращаясь к планшету. — Это не должно вас касаться. Доставка завершена, вы можете идти. — Просто подметил, – Джордж пожал плечами, не двигаясь с места. – Уже почти полночь, мистер Ферстаппен. На улице дождь, холодно, а вы сидите в этом стеклянном аквариуме и даже не замечаете, что мир за окном уже уснул. У вас есть кто-то, кто ждёт вас дома? Кто-то, кто сварит вам чай и спросит, как прошёл день? Голос Макса стал холодным, почти стальным, как будто Джордж нашёл ту самую кнопку, которую нажимать было нельзя. — Это тоже не ваше дело, – сказал он, и теперь в его тоне послышались нотки, от которых у любого нормального человека пропало бы желание продолжать разговор. – Вы не мой друг, не мой психолог и не моя мать. Вы – курьер, который принёс бумагу. Забирайте подпись и уходите. Пожалуйста. Джордж понял, что перегнул палку. Он слишком рано попытался пробить эту стену, слишком сильно надавил на то, что Макс так старательно прятал. Макс был не из тех, кто открывается незнакомцам после пяти минут разговора. Он был похож на крепость, которую осаждали сорок два раза – и каждый раз безуспешно. — Извините, – Джордж ответил мягко, делая шаг назад к двери. Он чувствовал, как его собственное сердце бьётся быстрее, чем должно, и как внутри него разрастается что-то странное – что-то, чему не было места в небесных протоколах. – Я не хотел быть навязчивым. Просто… я увидел, что вы сидите здесь один, и мне показалось, что вам не помешало бы, чтобы кто-то спросил о вашем самочувствии. Хотя бы из вежливости. Чтобы вы знали, что кто-то это замечает. Он уже взялся за холодную дверную ручку, когда голос Макса, тихий, почти удивлённый, остановил его : — Подождите. Джордж обернулся. Макс смотрел на него прямо и открыто, с тем самым выражением, которое Джордж видел на его лице, когда тот смотрел на закаты. Только теперь это выражение было обращено на него. Не на уходящий свет и не на бесконечный горизонт, а на живого человека, стоящего в дверях. — Как вас зовут? – спросил Макс, и его голос потерял стальные нотки, став почти человеческим. — Джордж, – ответил купидон, и его собственное имя прозвучало для него самого странно, как будто он произносил его впервые. – Джордж Расселл. — Джордж, – повторил Макс, пробуя имя на вкус, как будто дегустировал редкое вино. Он произнёс его так, словно впервые в жизни слышал это сочетание звуков, и ему хотелось запомнить каждую букву. – Вы не похожи на курьера. Да и в целом на человека из сферы обслуживания. Вы говорите иначе. Как будто… вы не из этого мира. Джордж замер, чувствуя, как его небесная сущность внутри него сжимается в тугой ком. Макс не должен был говорить такие вещи. Не должен был замечать того, что другие не замечали. Это было опасно. — Я просто человек, который любит разговаривать, – сказал Джордж с той же лёгкой улыбкой, стараясь не показывать, как его трясёт внутри. – Спокойной ночи, мистер Ферстаппен. Он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Но даже за дверью, и даже в коридоре, и даже когда он спускался в лифте, он чувствовал на себе взгляд Макса – тяжёлый, изучающий, совершенно не свойственный человеку, который «ничего не чувствует». Взгляд, который следил за ним, как следит хищник за добычей, ещё не решив, атаковать или пропустить мимо. Джордж вернулся в свою небесную обитель с чувством, что провалил миссию ещё до того, как она началась. Он должен был выстрелить в первый же контакт, в первый же момент, когда их взгляды встретились. Вместо этого он просто поговорил с объектом, поделился с ним теплотой, ответил на его вопросы и дал ему своё имя. И что хуже – объект запомнил это имя. Он произнёс его так, будто оно имело значение, будто оно отпечаталось в его сознании, как автограф на самом важном документе. Джордж не мог позволить себе сближаться с Максом. Это было слишком опасно. Это было против всех правил, против небесных законов, против самой природы его существования. Купидоны не должны были привязываться к подопечным – они были инструментами, орудиями любви, а не её участниками. Но каждую ночь Джордж обнаруживал себя перед монитором, наблюдающим за Максом. Словно его руки сами подносили чашку с нектаром к губам, а глаза сами находили лицо Макса на экране. Он смотрел, как тот работает, как иногда останавливается и смотрит в окно, как его пальцы замирают над клавиатурой, когда он думает о чём-то далёком. И замечал, что Макс стал чаще смотреть на дверь, как будто ждал, что она снова откроется и войдёт тот самый курьер с пустыми бумагами и улыбкой, которая могла размягчить даже каменные стены неприступного Макса. — Ты идиот, – сказал Джордж своему отражению в стекле, которое смотрело на него из дождливой ночи Земли. – Ты здесь, чтобы выполнить работу. Ты здесь, чтобы помочь ему влюбиться, причём в кого угодно. Но только не в тебя. Не в того, кто должен оставаться невидимым для него. Но слова не помогали. Каждый раз, когда он видел лицо Макса на экране, его сердце – тот орган, который теоретически не должен был биться так быстро у ангела любви, – делало то, чего не должно было делать. Оно билось быстрее, громче, настойчивее. Оно напоминало ему о том, что он тоже живой. Что он тоже способен чувствовать. Что он тоже уязвим. Через три дня Джордж снова спустился на Землю. Он придумал предлог, который звучал почти правдоподобно: ещё одна срочная доставка и ещё один важный документ, требующий личной подписи, да ещё и с пометкой "очень срочно" . На этот раз он пришёл днём, когда солнце, пробившись сквозь тучи, залило улицы бледным золотистым светом. Макс был в конференц-зале, и Джордж подождал его в коридоре, притворившись, что просто любуется видом из панорамного окна. Когда Макс вышел, его лицо было всё той же привычной маской усталости и отстранённости. Но увидев Джорджа, он на мгновение замер. Маска дрогнула – и в этом выражении лица читалась искренняя радость тому, что Макс не выдумал себе ночного собеседника из-за недосыпа и хронической усталости. — Опять вы, — сказал Макс без раздражения в его голосе, скорее лёгкое, почти детское удивление, смешанное с чем-то, что Джордж не решался назвать. — Опять я, – согласился Джордж, чувствуя, как его губы сами собой расплываются в улыбке. – Похоже, ваша компания заказала много важных документов на этой неделе. Кто-то там наверху решил, что вы должны быть самым посещаемым человеком в городе. – Еденькая мысль, что этот "кто-то там наверху" – это он сам, грызла сознание. — Или вы специально ищете повод, чтобы сюда прийти, – сказал Макс, и это прозвучало не как обвинение, а как вопрос, в котором сквозила надежда. Он не смотрел на Джорджа прямо – его взгляд блуждал по коридору, по потолку, по полу, как будто он боялся увидеть подтверждение своих слов в глазах купидона. Джордж замер. Макс был прав: он действительно искал повод, но не мог признаться в этом, не мог разрушить ту тонкую грань, которую выстроил между ними. — Мне просто нравится этот район, – ответил Джордж, стараясь говорить ровно. – Спокойно. Чисто. Никто не мешает работать. А ещё здесь отличный кофе в кафе на первом этаже. — Я тоже так думал, – сказал Макс, и в его голосе наконец-то послышалось что-то кроме безразличия, – пока вы не начали появляться. Теперь я стал замечать, как пусто здесь без ваших визитов. — Я вас отвлекаю от работы? – спросил Джордж, чувствуя, как внутри него всё сжимается от этой фразы. Он не должен был радоваться ей. Но это происходило. — Нет, – быстро ответил Макс, и эта поспешность была настолько нехарактерной для него, что Джордж на секунду потерял дар речи. – Вы не отвлекаете. Это странно, я не люблю, когда меня отвлекают. Обычно все так и происходит, и я злюсь. А вы – нет. Вы скорее… успокаиваете что ли. Джордж почувствовал, как внутри него распускается что-то тёплое, что-то, чему не было названия на небесных языках. Это была та самая трещина, которую он так долго искал. Она открывалась. Пускай медленно, болезненно и неохотно, но она была здесь, прямо перед ним. — Я могу уйти, если вам неудобно, – сказал Джордж, делая шаг назад. Он должен был так сказать. Должен был дать Максу возможность отступить, сохранить свою броню, остаться в безопасности. Это был особый психологический приём, используемый лишь в случаях вступления в контакт с объектом. — Не уходите, – в его голосе послышалась едва заметная, почти неосознанная мольба. Он сам, казалось, удивился своим словам – его глаза расширились на долю секунды, прежде чем он взял себя в руки. – То есть… вы же курьер. Вы должны работать. Но если вы не заняты и у вас есть время… я могу показать вам офис. У нас есть кофе. Настоящий, не из автомата. — Я люблю кофе, – сказал Джордж. И это было правдой. Не той, которую он придумал специально для этого мужчины, а настоящей, искренней правдой. Они прошли в кабинет Макса, он показался Джорджу совсем другим – более живым и тёплым, чем в прошлый раз. На столе стояла новая кружка, на подоконнике появился маленький кактус, который явно не был там раньше, а на стене висел плакат с закатом – похожим на те самые, которые Макс так любил. — Вы купили кактус? – спросил Джордж. Он перевёл удивленный и вместе с тем ехидный взгляд на Макса. — Он не требует много внимания, – ответил Макс, отводя взгляд. – И не умирает, если о нём забывают. Что, собственно, вероятнее всего и произойдёт. В этом мы с ним похожи, думаю. Джордж хотел сказать, что Макс не должен умирать, что он заслуживает внимания, что он заслуживает быть замеченным и любимым. Но не мог, потому что если бы он сказал это, он бы наверняка раскрыл себя, потом не имея возможности вовремя замолчать. Вместо этого он просто сел в кресло у окна и позволил себе смотреть, как Макс работает. Три часа пролетели как один вдох. Макс работал, но время от времени поглядывал на Джорджа украдкой – быстро, как будто боялся, что его заметят. Джордж делал вид, что читает книгу, но ни одна страница не отпечаталась в его сознании. Он чувствовал только взгляд Макса – тёплый и осязаемый, в корне отличающийся от того, что был в прошлый раз. — Вы не умеете отдыхать, верно? – спросил он, когда тишина стала плотной и слишком интимной. — Верно, – ответил Макс, не отрываясь от чертежей. – Это – работать – единственное, что у меня хорошо получается. — А что вы делаете, когда не работаете? Макс поднял голову. На его лице промелькнуло выражение, которое Джордж не мог расшифровать. Он смотрел на него так, будто тот задал ему самый сложный вопрос в мире. — Ничего, – сказал он, и в его голосе послышалась горечь, хотя скорее всего она только придумалась купидону. – Я не умею ничего не делать. Это сложно. Когда я останавливаюсь, я начинаю думать. — А когда вы думаете – что происходит? — Когда я думаю, – Макс замолчал, подбирая слова. Его пальцы сжали ручку так сильно, что побелели костяшки. – Я начинаю вспоминать. Что от сломанных людей уходят. Что я не могу дать им того, что они хотят. — А чего они хотят? – спросил Джордж, чувствуя, как его голос становится мягче, как он опускается на ту же частоту, что и голос Макса. — Тепла, – ответил Макс просто. – Умения чувствовать. Меняться. Быть лёгким. Я не умею быть лёгким, Джордж. Я тяжелый, как свинец. И очевидно, что меня никто не хочет носить с собой. Джордж встал и подошёл к столу. Макс поднял на него глаза, которых была бездна отчаяния, и у Джорджа перехватило дыхание. — Может быть, вы просто не нашли того, кто захочет носить вас и эту ношу вместе с вами, – сказал он. Для Макса это звучало как что-то между обещанием и насмешкой, а для Джорджа – чистой правдой. Макс усмехнулся горько и без тени веселья. — Вы так думаете? – спросил он. — Я знаю, _ ответил Джордж. И в этот момент он понял, что не врёт и больше не сможет. Джордж спускался на Землю почти каждый день за прошедшие две недели. Он перестал притворяться курьером – теперь он просто приходил. Сначала с кофе, который Макс пил без сахара, хотя Джордж приносил капучино с корицей, надеясь, что тот когда-нибудь попробует и почувствует разницу. Потом с книгами, которые он выбирал специально – теми, что могли бы заставить Макса задуматься о чём-то, кроме гоночных болидов. Потом просто так – чтобы посидеть рядом, слушать тишину и чувствовать, как между ними растёт что-то, чему не было названия ни на небесах, ни на Земле. Макс становился другим. Он начал улыбаться. Редко, почти незаметно – уголки его губ приподнимались на долю секунды, а затем возвращались на место, как будто он боялся, что кто-то увидит и осудит его за это проявление слабости, но Джордж видел и замечал всё. Он начал говорить больше – о своей работе, о своих мечтах, о том, как в детстве хотел стать космонавтом, но оказалось, что он слишком привязан к земле, чтобы летать. — А вы? – спросил он однажды вечером, когда они сидели на широком подоконнике и смотрели на закат, на который Макс раньше всегда смотрел один. – О чём мечтали вы? — Я, – Джордж замялся, чувствуя, как небесная сущность внутри него сопротивляется правде. Он не мог сказать, что его мечта – когда-нибудь спуститься на Землю и почувствовать, как бьётся чужое сердце рядом с его собственным, синхронно и на одной частоте. Не мог сказать, что он мечтал перестать быть инструментом и иногда думал о том, каково это – стать человеком. – Я мечтал найти место, где я буду нужен. Макс повернулся к нему. Закат окрашивал его лицо в тёплые золотистые тона, делая его почти нереальным – слишком красивым, чтобы быть просто человеком, слишком уязвимым, чтобы быть тем самым каменным сухарем, о котором писали в отчётах. — Вы нужны здесь, – сказал Макс тихо, и в его голосе не было ни капли фальши. Только абсолютная, кристальная искренность. – Если вам нужно место, где вы будете нужны… я здесь. Джордж замер. Слова Макса упали в его душу, как капли дождя на высохшую землю – с шипением, с паром, с болью. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри него всё рушится. — Макс, – сказал он, и его голос дрогнул. – Ты не должен говорить так, – он не заметил, как перешёл с вежливого «Вы» на личное обращение. — Почему? – спросил Макс, и в его голосе послышалась непередаваемая боль, – потому что я не умею любить? Потому что я сломан? Потому что я не заслуживаю того, чтобы меня любили? — Нет, – прошептал Джордж, – потому что я не тот, за кого ты меня принимаешь. Макс посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. И в этом взгляде была такая тоска, такое отчаяние, что у Джорджа заболело сердце по-настоящему и, он уверен, по-человечески, физически заболело. — Я не знаю, кто ты, – сказал Макс, – но я знаю, что ты единственный человек, который заставил меня почувствовать себя живым. Ты единственный, кто остался. Все остальные уходили – родители, друзья, девушки. Все, кому я открывался, бросали меня. А ты остаёшься. Каждый день ты появляешься с этим дурацким кофе, с этими книгами, которые я никогда не прочитаю, с этой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. И я не хочу, чтобы ты уходил. Джордж закрыл глаза. Он должен был сказать правду. Должен был объяснить, кто он, зачем пришёл, что его миссия – не любить, а соединять, помогать людям находить друг друга. Но слова застряли в горле, потому что правда была слишком страшной, чтобы произносить её вслух. Она была в том, что он уже влюбился в того, в кого не имел права. В того, кого должен был отдать другому. — Я никуда не уйду, – сказал он, и это было самым честным, что он произнёс за всё время. – Я не могу. Той ночью Джордж не спал. Он сидел в своём кабинете, глядя на спящего Макса через монитор. Тот впервые за долгое время уснул без напряжения – его лицо было расслабленным, почти безмятежным, как у ребёнка. И Джордж знал, что это его заслуга. Он знал, что Макс впустил его в своё сердце, даже не осознавая этого. Он протянул руку к стреле – той самой, которую не смог выпустить в первый день. Она лежала на столе, переливаясь лунным светом, и ждала. Она была холодной, как вечность, и острой, как правда. — Я должен сделать это, – прошептал Джордж. – Я должен открыть его сердце для кого-то другого, а не для себя. Он сжал стрелу в руке, чувствуя, как её холод проникает в его небесную плоть, замораживая то, что уже начало оттаивать. Он знал, что если выстрелит сейчас, Макс полюбит любого человека, который окажется рядом – курьера, коллегу, случайного прохожего. Он станет нормальным. Он сможет чувствовать, и ему не будет страшно. И Джордж сможет уйти, оставив его счастливым. Это было правильно. Это было по правилам. Это был его долг, его миссия, его суть. Но вместо этого Джордж отложил стрелу и закрыл лицо руками. Его плечи дрожали – беззвучно, бесслёзно, но так, словно он переживает саму страшную утрату за все свои три столетия. — Прости меня, – прошептал он в темноту. – Я не могу. На следующее утро Макс ждал его. Джордж пришёл в тот же час, с тем же кофе и с тем же чувством вины, которое становилось всё тяжелее с каждым днём, с каждым взглядом, с каждой улыбкой, которую он замечал на лице Макса. — Ты рано, – заметил Макс, когда Джордж вошёл. Его голос был спокойным, но в глазах плескалось что-то, чего Джордж раньше не видел – ожидание и надежда. — Я хотел тебя увидеть, – ответил Джордж, и эти слова тут же обожгли его язык, как выплеснутая правда. Он не должен был говорить их, но не мог молчать. Макс улыбнулся той самой улыбкой, которую Джордж больше не мог игнорировать, той, которая растопила его небожительское сердце ещё до того, как он это осознал. — Я тоже хотел тебя видеть, – сказал Макс, поднимаясь из-за стола. Он подошёл так близко, что Джордж почувствовал тепло его тела, запах кофе и бумаги, и что-то ещё, неуловимое, что пахло домом. – Я бы хотел тебя видеть каждый день. Хочу знать наверняка, что ты придёшь, даже если у тебя нет повода или причин. Джордж смотрел в его глаза – голубые, чистые, полные той отчаянной надежды, которую он сам же и создал. И он понял, что больше не может врать. Не может притворяться, что он просто какой-то курьер, зашедший у нему по работе однажды днём. Не может стоять и смотреть, как Макс влюбляется в несуществующего человека. — Макс, – начал он осторожно, чувствуя, как его голос дрожит, – я должен тебе кое-что сказать. Но Макс перебил его: — Я знаю, что ты не курьер. Я знао это с самого начала. Ты слишком хорошо одет для курьера и слишком вежлив. А ещё говоришь слишком правильно. Ты приходишь всегда с тем, что хочется тебе, а не с тем, что нужно было бы мне. И я знаю, что это не случайно. Джордж замер, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. — Но я не хочу знать, зачем ты здесь, – продолжил Макс, и его голос стал ещё тише. – Я не хочу знать, какая у тебя цель. Потому что, что бы это ни было, оно не имеет значения. Значение имеет только то, что мы чувствуем, когда рядом. А я чувствую… я чувствую, что впервые в жизни мне не хочется прятаться от этого странного ощущения. Джордж хотел что-то сказать, но Макс шагнул к нему, и слова застряли у него в горле. — Я не знаю, кто ты, Джордж, – прошептал Макс, и его рука коснулась щеки купидона. – И мне всё равно. Потому что я знаю, что ты – единственный человек, который сделал меня живым. И если ты уйдёшь, я не выживу. Не потому, что я слаб, а потому, что ты стал моим воздухом. Джордж закрыл глаза, чувствуя, как по его лицу текут слёзы – настоящие, человеческие, запретные слёзы. — Я не человек, – выдавил он наконец. Сейчас правда была единственным, на что он был способен, – я купидон. Я спустился с небес, чтобы влюбить тебя в кого-то другого. Сорок две попытки не сработали, и мне пришлось прийти лично. Я должен был выстрелить в тебя стрелой, чтобы ты полюбил, но я не смог. Потому что я влюбился сам. Это не по правилам, и это то, что никогда не должно было случиться. Макс смотрел на него, и его лицо оставалось непроницаемым – той самой каменной маской, которую он носил годами. Но потом маска треснула. И он улыбнулся улыбкой, от которой у Джорджа перехватило дыхание. — Ты думаешь, мне есть дело до правил? – спросил он. – Думаешь, я испугаюсь, потому что ты не человек? – Он взял лицо Джорджа в свои ладони, которые оказались большими и тёплыми. – Я всю жизнь был один, Джордж. Я привык к пустоте. Но когда ты рядом, её нет. И я не отдам это ни за какие ни небесные, ни земные законы. — Если я останусь, – прошептал Джордж, чувствуя, как его небесная сущность начинает таять, как снег под весенним солнцем, – я потеряю всё. Мою работу. Мою суть. Моё бессмертие. — Ты получишь меня, – просто ответил Макс. – И всё то, что есть у меня. Разве этого недостаточно? Ты ведь, как купидон, знаешь ценность любви, верно? Джордж смотрел на него, и в его груди разливалось что-то тёплое, то, чему не было названия на небесах. В его работе не было принято испытывать такие чувства. Большинство небожителей его касты никогда не влюблялись даже в себе подобных, не заводили семьи и лишь посвящали себя работе. — Достаточно, – прошептал он, – более чем, – и впервые за три века своей небесной жизни он позволил себе упасть без надежды на спасение в то человеческое, что осуждал каждый купидон в другом, который поддавался этим человеческим угодьям, что довольно лицемерно с их стороны. Он поцеловал Макса не как купидон, а как человек, который наконец нашёл то, что искал всю вечность. Поцелуй был робким сначала, как будто оба боялись разбить хрупкую реальность. Губы Макса были сухими и тёплыми, и они дрожали под губами Джорджа едва заметно, но Джордж чувствовал её. Он провёл рукой по затылку Макса, притягивая его ближе, и поцелуй углубился – стал увереннее, теплее, настоятельнее. Макс издал тихий, почти беззвучный вздох, и в нём было столько облегчения, смешанного с отчаянием, столько надежды, что Джордж почувствовал, как у него самого подкашиваются колени. Макс целовал с особым остервенением, будто заставляя Джорджа убедиться в том, что он больше никогда не отпустит его, а Джордж принимал это – позволял чужим рукам притянуть его ближе, усадить на край стола и остаться меж его разведённых коленей. Теперь Макс был ближе, он видел Джорджа сверху вниз, и когда поцелуй разорвался, он смотрел на Джорджа с таким выражением, будто только что увидел свет после долгой-долгой тьмы. С нежностью провёл по его осторым скулам, внимательным взглядом следя за своим движением. — Ты сделал меня живым, – шептал Макс, медленно выдыхая через нос. Джордж улыбнулся. — Ты сделал меня человеком. Они стояли в кабинете, залитом золотым светом заката, и держали друг друга за руки. Снаружи шёл дождь – тот, с которого всё началось, – а внутри было так тепло, как не бывает даже на небесах. Тото смотрел на монитор и качал головой. Рядом стоял его помощник – молодой купидон Андреа, который только начал осваивать профессию и ещё не видел таких нарушений. — Что будем делать? – спросил он, чувствуя, как его небесная челюсть отвисает от увиденного. – Это же нарушение протокола. Личный чрезмерный контакт. Несанкционированный роман. Отказ от выполнения задания. Это… — Это лучшее, что случалось за последние сто лет, – перебил его Тото, и на его лице появилась редкая улыбка, смешанная с ухмылкой. Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. – Знаешь, Андреа, иногда даже у старых богов есть чувство юмора. А иногда самое неправильное решение оказывается единственныи верным. Стрела нашла цель. Просто не ту, которую мы планировали. Но цель найдена – сердце открыто и оно бьётся в унисон с другим. Не это ли наша работа? — Но как же повышение? Норма и отчётность? Тото посмотрел на планшет, где горела таблица с двадцатью тремя парами Джорджа. Он задумчиво постучал пальцем по экрану, а затем нарисовал рядом с графой «Макс Ферстаппен» огромную золотую галочку. — Это, – сказал Тото с удовлетворением, – самая важная пара в его отчёте. Идиот. Влюбился в объект, да ещё так искренне, что даже не побоялся уйти в забытьё. Считай, выполнил план. Даже сверхнормы. Он вздохнул и тряхнул головой, чувствуя, как в его древней груди разливается что-то печальное, словно у отца, отпускающего своего ребёнка в настоящий, взрослый мир и в чужой дом, где он построит свою семью. — Чёртовы купидоны... Всегда всё усложняют. Но это вышло красиво, ничего не скажешь, пусть и до ужаса скандально. Ну, хоть одну пару мы закрыли. Идём, Андреа. Оставь их. Пусть живут. Они заслужили. А нам предстоит разбирать всю кашу, которую заварио Джордж.