День сурка

      Бывало ли у вас то липкое, изнуряющее ощущение, будто реальность вокруг незаметно утратила резкость и превратилась в заезженную пластинку? Когда само существование сжимается до размеров унылого, бесконечно повторяющегося цикла, а календарные листы осыпаются с тихим шелестом, не принося с собой ничего, кроме смутного чувства дежавю. Словно ты против собственной воли оказался заперт в пресловутом дне сурка, где декорации неизменны, реплики знакомых заучены назубок, а стрелки часов движутся исключительно по кругу, но никак не вперед.       Именно эти вязкие, серые мысли, похожие на осенний лондонский туман, плотным саваном окутывали сознание Гермионы, пока она добиралась на работу. Втиснутая в плотную, безликую массу пассажиров подземки, она монотонно покачивалась в такт вагону. Один день послушно сменялся другим, точно таким же. Хронос словно издевался, состругивая с её жизни уникальность и оставляя лишь предсказуемую фабулу. Каждое утро начиналось по одному сценарию: мерзкий писк будильника, обжигающий, но уже почти потерявший вкус кофе в бумажном стаканчике, наспех повязанный шарф и этот бесконечный подземный маршрут под грохот колес.       Сегодняшнее утро не посмело нарушить заведенный порядок. Оно явилось точной копией вчерашнего, позавчерашнего и, без сомнения, завтрашнего дня. Внутри у Гермионы не осталось места ни для злости, ни для протеста, лишь глухое спокойствие. Это было не то умиротворение, что дарит гармонию, а скорее глухая ментальная анестезия. Она была до краев, до самой макушки утоплена в этой рутине, погребена под тяжестью повседневных обязанностей и предсказуемых маршрутов. Взгляд её, устремленный в темное стекло вагона, скользил по отражениям, не цепляясь ни за одно лицо, пока поезд мчал её навстречу очередному дню, где всё уже было предопределено.       Единственным оазисом в этой бескрайней пустыне будней, единственной соломинкой, за которую цеплялось её истончившееся терпение, была мысль о предстоящем отпуске. Сама идея скорого побега из замкнутого круга согревала изнутри, точно глоток крепкого выдержанного вина. Гермиона действительно много, порой до изнеможения и звона в ушах — работала. Отдавая преподаванию всю себя без остатка, проверяя бесконечные эссе и выстраивая лекции по актуальным арт-практикам. И вот, наконец, заветная цель была достигнута: на банковском счете лежала бережно скопленная сумма, достаточная для того, чтобы купить себе несколько недель абсолютной свободы. Свободы от расписаний, бесконечных лекций, чужих ожиданий и, главное, от удушающей, липкой рутины. Она заслужила этот глоток свежего воздуха.       Гермиона неторопливо шла по просторному, залитому ослепительным утренним светом внутреннему двору университета. Старинный камень университетских корпусов, обычно казавшийся строгим и неприступным, сегодня словно впитывал в себя весеннее тепло, источая мягкий, едва уловимый уют. Майское солнце, еще не обжигающее, но уже по-настоящему горячее, щедро заливало аккуратные мощеные дорожки и изумрудные пятачки ухоженных газонов.       Гермиона слегка закинула голову назад и зажмурилась, подставляя лицо ласковым, пробивающимся сквозь листву лучам. Золотистые блики плясали на её веках, окрашивая темноту перед глазами в теплые янтарные тона. В этот короткий миг, посреди залитого светом университетского двора, монотонный гул проезжающих за оградой машин и далекие голоса студентов отступили на задний план. На мгновение ей показалось, что рутина бессильна перед этим чистым, звенящим предвкушением скорого лета.       Учебный день катился по привычным, накатанным рельсам. Лекции и семинары сменяли друг друга с усыпляющей монотонностью, и Гермиона уже мысленно вычеркивала этот день из календаря, радуясь, что всё проходит на редкость спокойно. Но иллюзия безмятежности развеялась в прах, едва началась последняя пара.       Занятие шло уже добрых двадцать минут, и в аудитории установилась та особенная, ленивая атмосфера, когда студенты убаюканы мерным голосом преподавателя и созерцанием слайдов с концептуальными инсталляциями. Внезапно тяжелая дубовая дверь кабинета с глухим стуком распахнулась.       На пороге появилась Беллатрикс.       Один её вид заставил Гермиону внутренне напрячься, а в груди глухо заворочалось знакомое, колючее раздражение. Беллатрикс была из тех людей, которые умудрялись бесить одним своим присутствием, транслируя в мир абсолютную, непрошибаемую уверенность в собственной исключительности. Типичная представительница «золотой молодежи», выросшая в тепличном климате вседозволенности. Она прекрасно знала вес отцовского авторитета в этих стенах и пользовалась статусом дочери декана как невидимым, но абсолютно непробиваемым щитом.       Не утруждая себя даже дежурным, формальным извинением за опоздание, Беллатрикс лениво скользнула вдоль рядов. Её шаги, подчеркнуто небрежные, гулко отдавались в притихшей аудитории. На ходу поправляя дорогую сумку, она демонстративно прошествовала в самый конец кабинета и по-хозяйски расположилась за последней партой, всем своим видом демонстрируя скуку и полное пренебрежение к происходящему.       Обычно Гермиона старалась игнорировать эти вызывающие манеры, не желая тратить нервы на избалованную девицу, но сегодня, на пороге долгожданного отпуска, эта высокомерная выходка переполнила чашу её терпения. Накопленная усталость и жажда порядка срезонировали с наглостью студентки, превратившись в холодную, звенящую злость.       Гермиона резко замолчала на полуслове. Внезапная тишина повисла в воздухе, густая и осязаемая. Проектор продолжал высвечивать на стене сложный арт-объект, но все взгляды мгновенно переместились с экрана на преподавательскую кафедру.       — Мисс Блэк, — голос Гермионы прозвучал обманчиво тихо, но в нём отчетливо послышался хруст ломающегося льда. Она медленно повернула голову в сторону последней парты, зафиксировав на Беллатрикс прямой, жесткий взгляд. — Рада, что вы соизволили почтить нас своим присутствием, пусть даже треть лекции уже осталась позади. Раз уж вы считаете, что общие правила пунктуальности написаны не для вас, я вынуждена позаботиться о том, чтобы ваше пребывание здесь имело хоть какой-то смысл.       Беллатрикс, уже приготовившаяся уткнуться в экран смартфона, удивленно вскинула брови. По аудитории пронесся едва слышный шепоток. Обычно деканскую дочку никто не решался осаживать так прямолинейно.       — Будьте добры, отложите телефон, — чеканя каждое слово, жестко отрезала Гермиона, не давая студентке вставить ни слова. — К следующему занятию я жду от вас развернутое, подробное эссе. Тема — концептуальные основы перформанса начала нулевых. Как раз то, что мы детально разбирали и обсуждали первые двадцать минут, пока вы отсутствовали. И поверьте, мисс Блэк, оценивать я его буду с максимальным пристрастием. Без скидок на семейные регалии. Можете приступать к конспектированию.       Беллатрикс лишь недобро, исподлобья зыркнула на неё в ответ. В её темных, подведенных черной подводкой глазах на долю секунды вспыхнуло опасное, почти осязаемое обещание проблем, но развивать конфликт при свидетелях она не стала. Вместо этого губы девицы искривились в едва заметной, презрительной усмешке, и она с подчеркнутым, вызывающим равнодушием снова уткнулась в экран своего смартфона. Демонстративно отгораживаясь от преподавателя и всей этой скучной учебной реальности.       Боже, как же Гермиону злила эта заносчивая сучка с серебряной ложкой в заднице. Внутри у неё всё буквально клокотало от глухой, бессильной ярости, которую приходилось прятать за маской профессиональной беспристрастности. Один только вид этой холеной, безупречно одетой девушки будил в душе Гермионы целую бурю самых темных воспоминаний и застарелых обид.       В голове невольно замелькали картины её собственного студенческого прошлого. Почему жизнь устроена так чудовищно несправедливо? Гермиона до сих пор помнила вкус этого удушающего стресса, когда она не спала ночами, балансируя на грани нервного срыва. Чтобы просто получить право находиться в этих стенах, ей пришлось влезть в кабальный, неподъемный кредит на обучение. Она буквально выжимала из себя все соки, разрываясь между лекциями и двумя изматывающими работами, чтобы вовремя вносить платежи и оплачивать эту чертову учебу. Каждый цент, каждая крупица знаний давались ей через пот, слезы и хроническое недосыпание. А эта выскочка? Беллатрикс не приложила ни малейшего усилия, не пошевелила и пальцем. Она просто родилась в правильной семье, у нужных родителей, автоматически получив VIP-пропуск в эту жизнь вместе с деканским покровительством.       Эта звенящая, монументальная несправедливость окружающего мира на мгновение больно резанула по сердцу, удручая и оставляя горький осадок на губах. На секунду Гермионе захотелось швырнуть мелок в доску и высказать этой избалованной дряни всё, что она думает о её «заслугах». Но, сделав глубокий, медленный вдох, Гермиона усилием воли заставила себя успокоиться. Сравнивать себя с ученицей было дорогой в никуда, ментальной ловушкой, которая лишь сожрала бы остатки её душевных сил. В конце концов, у неё был свой путь, своя гордость и свой честно заработанный авторитет.       Расправив плечи и жестко оборвав поток непрошеных мыслей, Гермиона перевела взгляд на проектор. Голос её снова обрел твердость и уверенность, когда она вернулась к проведению урока, увлекая оставшуюся часть аудитории в хитросплетения современного концептуализма, и стараясь больше не смотреть на задний ряд.       Оставшаяся часть лекции потекла в живом, по-настоящему академическом русле, которое всегда возвращало Гермионе веру в её профессию. Забыв о неприятном инциденте, она увлеченно вела занятие, полностью переключив внимание на увлеченных студентов с первых рядов. Между ними завязалась динамичная, глубокая дискуссия: они спорили о границах дозволенного в современном искусстве, разбирали деконструктивизм и шумно анализировали последние выставки. В такие моменты Гермиона расцветала, её голос звучал искренне и страстно, а рутина отступала, уступая место чистому интеллектуальному азарту.       Однако этот хрупкий триумф педагогики длился недолго. Прямо посреди увлеченного диалога, когда один из студентов увлеченно доказывал свою правоту, пространство аудитории бесцеремонно прорезал залп оглушительных, настойчивых уведомлений. Звук был настолько громким и резким в замкнутом пространстве аудитории, что мгновенно сбил лектора с мысли. По залу прокатилась волна недоуменных смешков и перешептываний.       Гермиона осеклась на полуслове. Медленно подняв глаза к источнику этого цифрового шума, она даже не удивилась. Из груди её вырвался лишь тяжелый, бесконечно усталый выдох, в котором смешались обреченность и глубокое разочарование.       На задней парте, живописно раскинувшись на стуле и подперев голову рукой, безмятежно спала Беллатрикс. Очевидно, концептуальное искусство усыпило её куда надежнее любой колыбельной. А на столе прямо перед ней, точно безумный, содрогался и разрывался от непрекращающихся вибраций и трелей телефон. Экран гаджета то вспыхивал неоновым светом, то гас, транслируя бесконечный поток входящих сообщений в какой-то из социальных сетей. Телефон буквально разрывался от уведомлений, создавая невыносимую какофонию.       Самое поразительное заключалось в том, что виновница этого шума и не думала просыпаться. Ее ухоженное лицо оставалось абсолютно спокойным, ресницы даже не вздрагивали от грохота собственного мобильника. Беллатрикс пребывала в глубоком, эгоистичном и комфортном сне, демонстрируя абсолютное безразличие к преподавателю, к сокурсникам и к правилам приличия в этом университете. Вся её поза словно кричала о том, что этот мир принадлежит ей, и даже во сне она не собиралась подстраиваться под окружающую реальность.       Внутри у Гермионы что-то окончательно перегорело. Тонкая нить педагогического терпения, державшаяся из последних сил, с треском лопнула. Не говоря ни слова, она решительно вышла из-за своей кафедры и медленным, тяжелым шагом направилась вверх по ступеням амфитеатра аудитории, прямиком к задним рядам. В помещении воцарилась гробовая тишина. Студенты затаили дыхание, предвкушая неминуемую бурю.       Гермиона приблизилась к парте, за которой безмятежно спала деканская дочь, и на секунду остановилась, глядя сверху вниз на эту картину абсолютного пиетета к собственной персоне. Затем она уверенным движением протянула руку и перехватила беснующееся, вибрирующее устройство. Экран в последний раз мигнул в её ладони ярким уведомлением. Гермиона жестко зажала боковую клавишу, и назойливый, режущий слух звук наконец-то затих, оставив после себя оглушительный вакуум.       Этот внезапный обрыв цифрового шума, а возможно, и тень, упавшая на лицо, заставили Беллатрикс встрепенуться. Она резко, словно от толчка, открыла глаза, мгновенно выныривая из дремоты. Секунду её взгляд блуждал, дезориентированный, но едва она увидела перед собой стоящую Гермиону с её собственным гаджетом в руках, сонливость как рукой сняло. Лицо девушки исказила гримаса высокомерного возмущения.       — Отдайте телефон, — резко, с вызовом бросила Беллатрикс. Она мгновенно выпрямилась на стуле, подавшись вперед, а в её голосе звенящими нотками прорезался привычный командный тон человека, который не привык, чтобы его личные границы кто-то смел нарушать.       Гермиона даже не моргнула. На её лице не дрогнул ни один мускул, а в глазах застыло ледяное спокойствие человека, который полностью уверен в своей правоте и профессиональном праве.       — После занятий заберешь, — ровным, сухим и не терпящим никаких возражений тоном отрезала Гермиона. В этом коротком, хлестком «заберешь» не осталось места для академических реверансов.       Она круто развернулась на каблуках, спиной почувствовав, как этот жест буквально пригвоздил Беллатрикс к месту. Не дожидаясь ответной реплики и демонстративно игнорируя вспыхнувшую за спиной немую ярость, Гермиона спокойным, размеренным шагом спустилась обратно к преподавательскому столу. Она небрежно опустила конфискованный смартфон на деревянную поверхность кафедры экраном вниз.       Словно ничего не произошло, Гермиона поправила воротник блузки, взглянула на свои записи и продолжила лекцию ровно с того слова, на котором её прервали. Голос её звучал чисто, уверенно и твердо, заполняя пространство аудитории сложными терминами и анализом постмодернистских течений. Она вела занятие, умело вовлекая притихших студентов в обсуждение, и абсолютно осознанно игнорировала прожигающие, полные чистой, концентрированной злобы и недовольства взгляды Беллатрикс, которые та волнами посылала с последнего ряда. Атмосфера в кабинете до самого звонка оставалась наэлектризованной до предела, но Гермиона держала этот удар с безупречным, ледяным изяществом.       Долгожданный звонок, возвестивший об окончании последней пары, разрезал наэлектризованную атмосферу аудитории резким, спасительным звуком. Гермиона устало вздохнула, закрывая ноутбук, но прежде, чем студенты успели с грохотом захлопнуть тетради и сорваться со своих мест, она привычным, хорошо поставленным голосом перекрыла поднявшийся гул. Быстро и четко раздав домашнее задание, она сделала особое ударение на том, что сессия уже неумолимо близится, и настоятельно напомнила о необходимости начать серьезную подготовку к предстоящим экзаменам. Студенты закивали, кто-то обреченно вздохнул, и полноводный человеческий поток наконец хлынул в распахнутые двери, стремясь поскорее раствориться в коридорах университета.       Кабинет опустел стремительно, оставив после себя лишь легкий запах чужого парфюма, исписанную мелом доску и звенящую, непривычную тишину. В которой отчетливо слышался шорох перекладываемых Гермионой бумаг. Она намеренно не поднимала глаз, собирая со стола свои конспекты, хотя прекрасно знала, что в помещении она еще не одна.       Шаги Беллатрикс прозвучали отчетливо. Неторопливые, тяжелые, каблуки отбивали по паркету подчеркнуто ленивый, вызывающий ритм. Она не спешила, давая понять, что никуда не торопится и никого здесь не боится. Девушка подошла к преподавательской кафедре вплотную, остановившись на таком расстоянии, которое едва не нарушало границы дозволенной личной зоны. Между ними словно сгустился невидимый, тяжелый воздух.       Беллатрикс не стала размениваться на приветствия или дежурные фразы. Смерив Гермиону холодным, надменным взглядом из-под густых темных ресниц, она молча, с ленивой грацией протянула вперед руку ладонью вверх. В этом плавном, но требовательном жесте читалась абсолютная, железобетонная уверенность в своей правоте. Это была не просьба, а молчаливый, безапелляционный приказ вернуть то, что принадлежит ей. Серебряное кольцо на её тонком пальце тускло блеснуло в лучах заходящего солнца.       Гермиона, зафиксировав это движение периферийным зрением, не спеша отложила в сторону ручку. Она медленно выпрямилась, расправила плечи и, встретившись с Беллой прямым, ледяным взглядом. Она лишь вопросительно, с легким оттенком искреннего недоумения подняла одну бровь. В её позе не было ни капли страха перед деканской дочерью. Лишь спокойное, монументальное превосходство преподавателя, который не собирается играть по чужим, навязанным правилам.       — Телефон, — бросила Беллатрикс.       Её голос прозвучал удивительно ровно, без крика или явной агрессии. Но в этой сухой, лаконичной требовательности сквозило такое глубокое, въевшееся в подкорку высокомерие, от которого у Гермионы внутри вновь все опасно натянулась как струна. Это единственное слово, выплюнутое сквозь зубы, было лишено даже намека на уважение к чужому возрасту, статусу или банальным правилам приличия. Беллатрикс разговаривала с ней так, словно Гермиона была не преподавателем и магистром искусств, а задолжавшей прислугой, которая посмела взять чужую вещь.       Гермиона не дрогнула. Она медленно перевела взгляд с протянутой ладони на лицо студентки, заглядывая в эти темные, колючие глаза, в которых сейчас читался откровенный вызов. Какое-то мгновение в пустой аудитории слышалось только мерное, тихое гудение остывающего проектора.       — Знаете, мисс Блэк, — Гермиона намеренно перешла на более холодный и жесткий тон, сокращая дистанцию, но сохраняя ледяную ментальную броню. — Вселенная точно не сойдет со своей оси и не остановится, если вы хотя бы ради разнообразия добавите в свой лексикон такие элементарные, базовые слова, как «спасибо» и «пожалуйста».       Она сделала паузу, давая своим словам как следует осесть в звенящей тишине класса, и заставив Беллатрикс едва заметно дернуть подбородком от неожиданного отпора.       — Ваше эго, возможно, понесет тяжелые невосполнимые потери, но окружающий мир вздохнет с облегчением, — продолжила Гермиона, и в её голосе послышалась тонкая, как лезвие бритвы, ирония. — Институты, регалии вашего отца и марка вашей машины, безусловно, производят впечатление на первокурсников, но здесь, в моем кабинете, они не работают. Я настоятельно рекомендую вам научиться разговаривать с людьми, а не отдавать приказы. Особенно тем, от чьей подписи в зачетке зависит ваше спокойное лето.       Гермиона спокойно, без тени суеты повернулась к столу, взяла лежащий экраном вниз смартфон и, удерживая его двумя пальцами, не торопилась выпускать из рук, заставляя Беллатрикс выдержать этот унизительный для её гордости момент до самого конца.       Беллатрикс коротко, пренебрежительно фыркнула. Этот звук, полный искреннего презрения, эхом отскочил от пустых стен аудитории. Она картинно опустила протянутую руку и чуть наклонила голову набок, глядя на Гермиону так, словно перед ней стоял назойливый уличный проповедник, вздумавший читать нотации о морали.       — Я не обязана быть вежливой, — высокомерно процедила она, и на её губах расползлась холодная, торжествующая улыбка человека, который точно знает, куда нужно ударить, чтобы сделать как можно больнее. — А этот кусок пластика... Знаете что? Можете оставить его себе. Считайте это моим благотворительным взносом.       Она сделала выразительную паузу, картинно окинув взглядом скромную блузку Гермионы, её потертую кожаную сумку и стопки недорогих распечаток на кафедре. В этом оценивающем, липком прищуре было столько яда, что воздух в кабинете, казалось, стал осязаемо горьким.       — Я без проблем куплю себе новый смартфон, — лениво продолжила Беллатрикс, закидывая на плечо ремешок своей брендовой сумки. — Ведь, насколько я знаю, зарплата преподавателя в нашем университете не такая уж и большая. Вам, наверное, на подобную модель пришлось бы откладывать пару месяцев? Ну вот, теперь у вас есть один. Пользуйтесь на здоровье, мисс Грейнджер.       Бросив эту хлёсткую, сочащуюся чистым классовым превосходством фразу, Беллатрикс круто развернулась. Она не стала дожидаться ответа, прекрасно понимая, что последнее, самое грязное и точное слово осталось за ней. Её уверенные, торжествующие шаги гулко разносились по паркету, пока она шла к выходу. Дверь за её спиной захлопнулась с тяжелым, демонстративным стуком, оставив после себя лишь шлейф дорогого парфюма с нотами черного перца и ванили.       Гермиона осталась стоять у кафедры в абсолютном, звенящем одиночестве. Изнутри её буквально разрывало, она вся клокотала от глухой, удушающей и бессильной ярости, которая горячей волной прилила к лицу и ушам. Пальцы, всё еще сжимавшие чужой, оставленный на столе гаджет, задрожали от напряжения.       Эта девчонка не просто проявила неуважение — она с легкостью, одним коротким ударом прошлась по самому больному для Гермионы. По годам тяжелого труда, по финансовой уязвимости, по этой вечной, выматывающей экономии, из-за которой Гермиона буквально выгрызала каждый грош на свой чертов отпуск. Осознание того, что для Беллатрикс вещь, эквивалентная её месячному доходу, была лишь расходным материалом, который можно выкинуть ради того, чтобы потешить свое эго, ожгло Гермиону изнутри яростным, праведным гневом. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, а в голове настойчиво стучала одна-единственная мысль: эта маленькая, заносчивая тварь еще пожалеет о том, что решила поиграть с ней в эту войну.       Гермиона едва сдерживала дрожь в пальцах, когда резкими, рваными движениями принялась сгребать со стола свои вещи. Блокноты, маркеры, раскрытый ноутбук и стопки студенческих эссе. Всё это летело в объемистую кожаную сумку в каком-то хаотичном, яростном беспорядке. Замшевый чехол от очков едва не соскользнул на пол, но она перехватила его в воздухе, до боли стиснув зубы.       Щелкнул замок. Гермиона резко выдернула ключ из замочной скважины, и этот металлический скрежет прозвучал в опустевшем коридоре как финальный аккорд её терпения. На ходу поправляя съехавший ремень сумки, она буквально вылетела из кабинета, чеканя шаг паркету. Внутри всё еще горел пожар, но сквозь пелену злости уже пробивался холодный, спасительный голос рассудка. Какая-то избалованная, напыщенная сучка, возомнившая себя центром мироздания, не имела никакого права портить ей этот вечер. Беллатрикс Блэк слишком мелка и ничтожна, чтобы дарить ей власть над своим настроением.       Гермиона сделала глубокий, очищающий выдох, выходя из прохладных, пахнущих старой бумагой и мелом университетских коридоров на свежий воздух. На улице уже вовсю дышала поздняя весенняя прохлада, смешиваясь с теплом нагретого за день асфальта. Дышать сразу стало легче. В конце концов, впереди её ждали долгожданные, законные выходные. А самое главное — спасительный островок тепла и понимания в лице её лучшей подруги, встреча с которой была запланирована на этот вечер. Только там, за бокалом вина и бесконечными разговорами обо всём на свете, она сможет наконец-то сбросить с плеч этот тяжелый, удушающий панцирь преподавательской ответственности.       Успокаивая себя этими мыслями, как проверенной временем мантрой, Гермиона заметно замедлила шаг. Мышцы лица, сведенные от напряжения, начали расслабляться. Она уверенно зашагала по залитому золотистыми предзакатными лучами двору университета, направляясь в сторону школьного стадиона. Чьи высокие осветительные мачты и зеленый ковер поля уже виднелись за ровной линией аккуратно подстриженного кустарника. Мир вокруг снова обретал свои привычные, мирные краски.       Гермиона шла вдоль высокой сетки, огораживающей изумрудный газон университетского стадиона. Над полем разносился заливистый, требовательный свист, а следом — звонкий, до боли знакомый девичий голос, перекрывающий гул вечернего города: «Выше прессинг! Двигайся, двигайся, не спи на фланге!».       Джинни, облаченная в спортивный костюм с эмблемой университета, с завязанными в небрежный хвост огненно-рыжими волосами, металась вдоль бровки. В руке она сжимала тактический планшет, а на груди покачивался хромированный свисток. Джинни была лучшей подругой Гермионы и по совместительству — главным тренером женской футбольной сборной университета. Её обожали за сумасшедшую энергетику и панически боялись за жесткий, бескомпромиссный характер. Стоило кому-то схалтурить на тренировке, и Уизли устраивала нарушителю такой разнос, что бледнели даже видавшие виды нападающие.       Гермиона остановилась у кромки поля, собираясь окликнуть подругу, но слова застряли у неё в горле. Взгляд намертво приковала к себе одна из футболисток, которая только что в подкате, буквально вырывая кусок дерна вместе с мячом, жестко повалила на траву соперницу.       Это была Беллатрикс.       От её недавнего холеного, заносчивого образа в аудитории не осталось и следа. Волосы были растрепаны и мокры от пота, на щеке красовался мазок грязи, а белые гетры понизу окрасились в сочный зеленый цвет травы. Но в глазах горел всё тот же хищный, яростный огонь. Она перехватила мяч, легко и технично обыграла защитника на замахе и мощным, выверенным ударом отправила мяч точно в девятку ворот.       — Хорош, Блэк! — крикнула Джинни, сделав отметку в планшете. — Но, если еще раз опоздаешь на построение — у меня весь твой пафос на кругах вокруг поля выветрится! Живее назад!       Беллатрикс на бегу лишь зло утерла пот со лба и коротко кивнула, возвращаясь в оборону. Было видно, что здесь, на этом поле, авторитет её отца-декана не стоил ровным счетом ничего. Здесь правила Джинни Уизли, а Беллатрикс, вопреки своей заносчивости, почему-то беспрекословно подчинялась этой рыжей фурии, выкладываясь на полную мощность.       Гермиона ошеломленно наблюдала за этой сценой, чувствуя, как внутри зарождается странное, противоречивое чувство. Эта несносная девчонка, оказывается, умела не только хамить преподавателям и сорить деньгами. В ней жил настоящий, темный и опасный азарт.       Джинни наконец заметила Гермиону, круто развернулась и, широко улыбнувшись, зашагала навстречу подруге, на ходу давая свисток об приостановке тренировки.       — Привет, подруга! — лицо Джинни мгновенно озарилось искренней, широкой улыбкой. Она лихо перебросила тактический планшет из одной руки в другую и сделала несколько быстрых шагов навстречу Гермионе. Буквально излучая ту самую безумную, бьющую через край энергетику, которая каждое утро поднимала на ноги всю её футбольную команду. От Джинни пахло свежескошенной травой, разогревающей мазью и солнцем — вечными спутниками её бесконечных дней на стадионе.       — Привет. Ну что, готова к вечеру? — Гермиона наконец-то смогла искренне, тепло улыбнуться, забавным движением поиграв бровями. Весь груз дневных лекций, удушливая атмосфера аудитории и даже этот дикий, неожиданный перформанс на поле на секунду отступили перед лицом родного человека.       — Всегда готова, — Джинни шутливо отсалютовала ей тактическим планшетом, словно заправский офицер, а в её карих глазах заплясали знакомые, опасные огоньки. — Сегодня мы опустошим весь этот чертов бар, даже не сомневайся. Я намерена заказать всё самое крепкое, что у них есть в меню. Мы заслужили.       — О да, абсолютно согласна, — Гермиона выдохнула эти слова с такой экспрессией, словно от этого зависело её ментальное здоровье. — Сегодня мне выпить хочется особенно сильно. До звенящей пустоты в голове.       Джинни, обладавшая феноменальной интуицией на настроение подруги, мгновенно уловила этот надломленный, усталый тон. Она опустила планшет, её рыжая бровь понимающе и вместе с тем иронично взлетела вверх. А взгляд на долю секунды скользнул в сторону футбольного поля, где девушки из сборной уже лениво тренировались.       — Опять Блэк? — спросила Джинни тихо, но в её голосе послышались характерные металлические нотки строгого тренера, готового прямо сейчас выписать кому-то штрафной круг.       — В точку, — Гермиона устало, горько хмыкнула, качнув головой. Ей даже не нужно было ничего объяснять. Джинни знала эту аспирантско-преподавательскую кухню изнутри и прекрасно понимала, каково это — каждый день сталкиваться с неприкасаемыми мира сего. — Сегодня эта холеная дрянь превзошла саму себя. Извинилась за опоздание? Нет. Уснула на лекции? Да. А в финале еще и прошлась по моей зарплате, оставив мне свой телефон как милостыню.       Джинни на секунду нахмурилась, в её глазах промелькнуло опасное выражение, но затем она понимающе хлопнула Гермиону по плечу:       — Так, Гермиона, отставить рефлексию. На сегодня рабочий день официально закончен. Идем переодеваться, и ноги нашей в этом университете не будет до самого понедельника. Пусть деканские дочки спят хоть на головах, сегодня мы пьем.       — Мне всё-таки нужно сначала заскочить домой, — Гермиона бросила быстрый взгляд на свои строгие брюки и классическую блузку, в которых отходила весь этот безумный день. — Сбросить эти строгие латы и переодеться во что-то человеческое. Но знаешь что? Я могу прямо сейчас сбегать, купить нам нормального кофе и подождать, пока ты тут раздашь своим девчонкам последние указания и примешь душ. Как тебе план?       — О, Герми, ты просто святая, — Джинни довольно заулыбалась, и в её глазах вспыхнул искренний восторг кофемана со стажем, истосковавшегося по хорошему эспрессо за долгие часы тренировки. — Мой мозг уже плавится от этих тактических схем. Тащи самый большой капучино на миндальном, и побольше корицы. Я закончу здесь за пятнадцать минут, клянусь!       Получив одобрение, Гермиона почувствовала, как внутри наконец-то начинает отпускать тугая пружина раздражения. Предвкушение хорошего кофе и уютного вечера действовало лучше любого успокоительного. Развернувшись, она легким, уже гораздо более уверенным шагом направилась прочь от стадиона.       Её путь лежал в их любимую небольшую кофейню, которая уютно расположилась прямо через дорогу от монументальных ворот университетского кампуса. Это место было их тайным убежищем: крошечное, скрытое в тени раскидистых каштанов заведение, где всегда пахло свежеобжаренными кофейными зернами, теплой выпечкой с кардамоном и домашним уютом. Там не было пафоса крупных сетевых кофейных гигантов, зато были мягкие кресла, приглушенный свет и бариста, который знал их вкусы назубок.       Миновав кованую арку университета, Гермиона дождалась зеленого сигнала светофора и перебежала оживленную городскую улицу, с удовольствием вдыхая теплый вечерний воздух, в котором уже отчетливо пахло близким летом и свободой. Колокольчик над дверью кофейни приветливо звякнул, впуская её в мир, где не было места ни заносчивым студенткам, ни бесконечным эссе, ни удушающей рутине уходящего дня.