Слепая любовь.

Весенний ветер пах сыростью и чужими голосами. Широ знал: где-то справа цветёт сакура, потому что Хикару вчера сказал, что сегодня — пик. Но сам Широ видел только серый шум за веками — ту самую тьму, которая не становится темнее или светлее, просто есть. — Ты как памятник самому себе, — раздалось слева. Слишком близко. Хикару плюхнулся на скамью, и доски прогнулись под его весом. Широ почувствовал, как колыхание воздуха задело щёку. Он машинально отодвинулся на полсантиметра. — Не садись так близко, — проговорил он сквозь зубы. — Почему?  — Ты пахнешь кофе. И еще — люди смотрят это не.. — Пусть смотрят. У них нет других развлечений? — сказал Хикару, не дав договорить. Широ стиснул пальцы на колене. Вот оно — это невозможное хладнокровие. Хикару всегда говорил «пусть», «неважно», «мне всё равно». Но Широ-то знал: в коридорах перешёптываются. «Зачем он с этим?», «Ему же тяжело», «Какой геройский парень». И хуже всего — Широ слышал их лица. Он не видел, но слышал, как кривятся губы, когда произносят «этот слепой». — Широ. — спросил Хикару, накрывая его руку своей. — Ммм? — Ты снова ушёл в мысли, это плохо. — Я всегда в мыслях, у меня нет выбора. — Из-за слепоты он поникал в себе часто, и из-за этого он сам себя расстраивал своими мыслями. — Пошли поедим, я приготовил карри, — он взял его за ладонь и повел в дом.  Хикару взял его за ладонь и потянул вверх. Широ поднялся неохотно — не потому, что не хотел есть, а потому, что каждый раз, когда Хикару водил его за руку, он чувствовал себя ребёнком. Маленьким, беспомощным, которого ведут через дорогу. — Я могу идти сам, — буркнул Широ, но руку не отдёрнул. — Знаю. Но я хочу держать тебя за руку. Широ стиснул зубы. Вот так всегда — Хикару превращает всё в игру. В лёгкость. В «ничего страшного». А Широ внутри сжимался, потому что знал: со стороны они выглядят как поводырь и слепой. Ученик и инвалид. Герой и его проект. Они шли по улице. Широ считал шаги — всегда так делал, чтобы не споткнуться. Шестнадцать до поворота, двадцать три до столба, потом ещё семь до калитки. Он знал этот путь наизусть. Но сегодня Хикару вёл его чуть быстрее, и ритм сбивался, и Широ чувствовал, как его сердце стучит в такт чужим шагам. — У тебя ладонь влажная, — заметил Хикару. — Это от волнения.  — Ты волнуешься из-за карри? Я вроде не в первый раз его готовил, он должен быть вкусный. — Нет. Я волнуюсь из-за того, что люди смотрят. — Вот оно, страх, что он слабее других, что не может сам. — Пусть смотрят. На вкус карри это не повлияет. Широ хотел огрызнуться, но вместо этого просто выдохнул. Бесполезно. Хикару всегда побеждал в этих спорах — не потому, что был умнее, а потому, что ему было всё равно. А Широ было не всё равно. Широ было слишком много, мысли поедали его изнутри каждый день. Они вошли в дом. Широ узнал его по запаху — дерево, старое, чуть влажное после дождя, и ещё что-то сладкое, что витало в прихожей. Он часто бывал здесь. Слишком часто, наверное. Но Хикару каждый раз говорил: «Это и твой дом тоже». — Садись, — сказал Хикару, подводя его к столу. — Я сейчас принесу. Широ сел на табурет. Провёл рукой по столешнице — гладкая, знакомая, с царапиной справа, где Хикару когда-то уронил нож. Он знал этот стол лучше, чем своё лицо. Потому что лицо он не видел никогда. Вскоре перед ним поставили тарелку. Запах карри ударил в нос — пряный, тёплый, с нотками кокосового молока. И ещё Широ учуял свежий рис. Хикару всегда готовил рис идеально. Широ ненавидел это. И любил одновременно. — Ложка слева, — сказал Хикару, садясь напротив. — Вилка справа. Салат за тарелкой. — Я знаю раскладку, — раздражённо ответил Широ. — Я здесь не в первый раз. — Я просто напомнил. Не злись. Широ ткнул ложкой в тарелку. Попал по краю. Чертыхнулся. Поправил. Наконец зачерпнул немного карри и отправил в рот. Вкус был… идеальным. Острота не обжигала, а согревала. Сладковатое послевкусие оставалось на языке. Широ почувствовал, как его плечи чуть расслабились. Но он не хотел показывать этого. Не сейчас. — Нравится? — спросил Хикару. — Ешь, — огрызнулся Широ. — Я уже поел. Пока ты сидел в парке, я успел и приготовить, и поесть. И убраться. И Брайль повторить. — Зачем ты повторил Брайль? — Чтобы не забыть. А вдруг ты захочешь мне что-то написать? — Я не умею писать Брайлем. Я только читаю. — Тогда я напишу тебе. А ты прочитаешь. Широ замер с ложкой у рта. Это было так просто для Хикару — сказать «я напишу», будто он делал это всю жизнь. Будто не существовало никакой пропасти между зрячим и слепым. Будто это было нормально — выучить чужой алфавит ради одного человека. — Хикару, — начал Широ, опуская ложку. — Не надо. — Что «не надо»? — Не надо говорить, что я должен найти кого-то другого. Или что я трачу время зря. Или что я слишком сентиментальный. Я знаю всё это. И мне плевать. Широ открыл рот, но слова не вышли. Вместо этого он вдруг почувствовал, как его лицо становится горячим. Он не видел себя, но знал — он краснеет. Как идиот. Как подросток. — Ты не можешь просто… — начал Широ. — Могу. И делаю. — Хикару протянул руку через стол и накрыл его ладонь. — Ешь, пока не остыло. Карри лучше есть горячим. Широ послушно поднёс ложку ко рту. Но вкус вдруг стал другим — он чувствовал не специи, а тепло чужой руки на своей. Не рис, а тяжесть в груди. Не остроту, а щипящие слёзы, которые он сдерживал последние десять минут. — Я… — он запнулся. — Я не знаю, как быть с тобой. — Мне не сложно ухаживать за тобой, ведь я.. Широ отложил ложку. Он сидел неподвижно, уставившись пустыми глазами в пространство перед собой. Смотрел туда, где, по его расчётам, должно быть лицо Хикару — чуть левее, на уровне его груди. И впервые за долгое время он не хотел отворачиваться. — Хикару, — сказал он тихо. — Мм? — Ты… не жалеешь? Что встретил меня? — Каждый день, — ответил Хикару, и Широ похолодел. Но Хикару продолжил: — Потому что я мог встретить тебя позже. И потерял бы столько времени. Широ не выдержал. Он сжал пальцы на краю стола так сильно, что побелели костяшки. Он хотел сказать что-то резкое, злое, чтобы оттолкнуть. Чтобы Хикару наконец понял, какой он трудный. Какой неправильный. Но вместо этого он сказал: — Я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что тебе не нужен слепой парень, который не видит твоей улыбки. Наступила тишина. Такая глубокая, что Широ слышал, как тикают часы на кухне. Как где-то на улице лает собака. Как дышит Хикару — ровно, спокойно, будто ничего не произошло. — Широ, — сказал он наконец. — Ты думаешь, я сплю с тобой в одной постели по жалости? Широ вздрогнул. — Мы не спим в одной постели, — сказал он, не поднимая головы. — Но могло бы, — Хикару усмехнулся. — Если бы ты перестал бояться. — Я не боюсь, — солгал Широ. — Ты боишься, — спокойно поправил Хикару. — И это странно. Я тоже боюсь. Я боюсь,Что однажды ты решишь, что я слишком хорош для тебя, и сбежишь, или еще хуже сделаешь с собой что-то. Широ поднял голову. — Ты боишься, что я сбегу? — Каждый день, — проговорил он, смотря на глаза, которые ничего не видят. Широ застыл. Эта мысль никогда не приходила ему в голову — что Хикару мог бояться его потерять. Он всегда думал, что это он — слабое звено. Он — обуза. — Хикару.. — Доедай, — мягко сказал Хикару, сжимая его ладонь. — Потом я покажу тебе, как я выучил Брайль. У меня есть тетрадь с ошибками. Там смешно. Широ поднёс ложку ко рту. Карри остыло. Но ему было тепло. Почему-то ему было тепло. А где-то за окном уже садилось солнце, которого Широ не видел, но которое Хикару обязательно опишет. Позже. Когда они выйдут на крыльцо. Когда он сядет рядом и начнёт говорить о красках, которые Широ никогда не увидит, но которые так хочет понять. И Широ вдруг понял: возможно, в этом и есть любовь. Не в том, чтобы видеть. А в том, чтобы верить, когда тебе описывают мир, который ты не видишь сам. Они вышли на крыльцо. Хикару сел на ступеньку, Широ рядом — но всё ещё на расстоянии. Хикару не настаивал. Он просто начал говорить. — Солнце уже почти село. Небо оранжевое, знаешь, такое... тёплое. Как будто кто-то разлил мёд по горизонту. Облака стали розовыми, тонкими, как паутинка. Широ слушал. Он пытался представить, но мысли путались. В голове была только тьма, голос Хикару и странное тепло в груди. — Хикару, — тихо сказал он. — Мм? — Ты сказал, что спишь со мной в одной постели. — Сказал. — Это был просто... разговор? Или ты серьёзно? Хикару повернулся к нему. Широ не видел его лица, но слышал, как изменилось дыхание — оно стало глубже, медленнее. — Я никогда не шучу о таких вещах, — ответил он. Широ замер. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Он ненавидел этот жест — но не мог перестать.                            *** Время тягуче-медовое, полное сумерек и запаха духов Хикару, разлилось по гостиной. Они лежали на диване вполоборота друг к другу, слушая шум дождя за окном. Широ чувствовал тепло широкой ладони на своем бедре, и каждый сантиметр его кожи под этими пальцами становился гиперчувствительным Он не видел мира, но мир — в лице Хикару — сейчас касался его, и от этого кружилась голова. Он вздрагивал не от неожиданности, а от избытка ощущений, когда кончики пальцев выписывали круги на внутренней стороне ноги, там, где кожа была особенно нежной. — Не нравится? — голос Хикару прозвучал мягко, но с ноткой беспокойства. Широ почувствовал, как рука начинает убираться.  — Замолчи, — выдохнул Широ, ловя руку парня и прижимая её обратно к себе. В следующее мгновение мир перевернулся. Широ почувствовал, как его мягко, но настойчиво опрокидывают на спину, подушка глухо приняла его голову. Пружины дивана скрипнули от чужого веса. Хикару навис сверху, и тьма перед глазами Широ стала еще более плотной, осязаемой, наполненной чужим дыханием. Поцелуи в шею были подобны разрядам тока. Широ запрокинул голову, открывая доступ, доверяясь полностью. Он чувствовал влажные, горячие прикосновения губ, легкий укус, а затем болезненное, но сладкое сосание. Пальцы Широ взметнулись вверх и легли на сильную шею Хикару, скользя по пульсирующей вене, ощущая, как бешено бьется чужое сердце. Он знал, что там, на коже, уже расцветают темные пятна — метки, которые завтра утром он сможет ощутить пальцами, как карту его принадлежности. Руки Хикару скользнули вниз, и Широ услышал шуршание ткани — сначала легкая ткань домашних шорт, затем кружево белья, стягиваемые вниз по ногам, оставляя его полностью открытым, уязвимым перед невидимым взором. Холодок воздуха коснулся разгоряченной кожи, и по телу пробежала дрожь, но не от холода. Когда пальцы Хикару медленно раздвинули его ноги в стороны, Широ замер. Сердцебиение заполнило уши, заглушая музыку. Он не видел, но чувствовал пристальный взгляд, прожигающий его насквозь. Внутри все сжалось от напряжения, потому что он не знал, что там, в этой неизвестности, что будет дальше. Он впервые был здесь, в этом месте, с этим человеком. — Расслабься, — прошептал Хикару, и в его голосе не было приказа, только просьба, исходящая из самого нутра. Широ выдохнул, принуждая мышцы таза отпустить хватку, податься навстречу. Первое проникновение — один палец, медленный, аккуратный — заставило Широ сжать зубы. Чувство было чужеродным, давящим, но не болезненным, а скорее ошеломляющим. Хикару двигал им медленно, изучая его изнутри, и Широ сквозь пелену ощущений улавливал, как напряжены плечи Хикару, как он контролирует каждый миллиметр своего движения, чтобы не причинить боли. Широ втянул воздух ртом, когда палец нашелся на нужной точке, и стон вырвался помимо воли — глубокий, гортанный, пробившийся сквозь зубы. По телу от позвоночника разлилась обжигающая волна, заставляя выгибаться. Его собственное возбуждение стало невыносимым, пульсирующим, сливающимся с ритмом пальцев Хикару. Он не заметил, как его бедра начали двигаться в такт. Это было инстинктивно: он подавался навстречу проникновению, ловя каждое движение пальцев, которые теперь двигались быстрее, увереннее, растягивая его. Широ слышал собственное тяжелое дыхание, смешанное с влажными, хлюпающими звуками, которые казались ему непристойно громкими в тишине комнаты. — Готов? — прошептал Хикару, и Широ лишь кивнул, вцепившись в его плечи. Он услышал характерный шорох упаковки, звон пряжки, и секунды ожидания показались вечностью. Когда Хикару начал входить, медленно, невероятно медленно, Широ почувствовал, как его заполняет горячая, твердая тяжесть. Ощущение было более глубоким, чем пальцы, более реальным. Он почувствовал, как растягивается, как внутренние мышцы сжимаются вокруг чужой плоти, отчаянно пытаясь привыкнуть к этому новому чувству полноты. — Хикару... медленнее, пожалуйста, — выдохнул Широ, хватая ртом воздух. Он не выдержал, впился ногтями в спину парня, оставляя глубокие борозды на коже. Слезы выступили на невидящих глазах от перенапряжения, смешанного с диким, необузданным удовольствием. Хикару замер, давая ему привыкнуть, а затем начал двигаться, подчиняясь просьбе. Плавно, глубоко, выходя почти полностью и снова заполняя его до краев. В комнате, наполненной их прерывистыми стонами и отчаянными вздохами, слышался только ритмичный, влажный звук их тел, звук любви, настолько громкий, что заглушал даже музыку. Широ чувствовал, как с каждым толчком его подбрасывает к потолку, как мир сужается до движений Хикару, до его запаха, до биения его сердца, которое он слышал под своим ухом, когда прижимался к его груди в бесконечном, слепом доверии.