«Олененок»

Звук, с которым тяжелая платиновая ручка Montblanc ударилась о полированный черный гранит стола, показался Оливеру оглушительным. Этот сухой, резкий стук эхом отскочил от стеклянных стен и тяжелых деревянных панелей огромного кабинета, прозвучав как щелчок замка на двери тюремной камеры. Оливер стоял, ссутулившись, опираясь дрожащими руками о край стола. Он смотрел на свою подпись, оставленную черными, еще влажными чернилами в самом низу идеально белого листа. Буквы казались ему чужими, кривыми, словно их вывел кто-то другой. Но это был он. Он сам, добровольно, находясь в трезвом уме, только что продал каждую секунду своего будущего, каждое свое дыхание, каждую мысль человеку, который возвышался прямо за его спиной. Спас свою мать. Продал себя. Разум Оливера, и без того истерзанный тридцатью шестью часами без сна, литрами дешевого кофе и запредельным, разрушительным стрессом, внезапно отказался работать. Как будто кто-то перерезал главный кабель, питающий его нервную систему. Адреналин, который последние несколько часов заставлял его сердце биться о ребра раненой птицей, резко, в одну секунду схлынул, оставив после себя тотальную, выжигающую пустоту. Воздух в кабинете внезапно стал слишком густым. Оливер попытался сделать вдох, но легкие словно наполнились тяжелым мокрым песком. Темные пятна начали расползаться по краям его зрения, пожирая тусклый свет торшеров. Комната медленно, но неумолимо накренилась. Он попытался отступить назад, инстинктивно желая разорвать эту удушающую близость с Блэквудом, желая оказаться как можно дальше от этого стола и этого проклятого контракта. Оливер сделал неверный, шатающийся шаг. Его колени, превратившиеся в желе, предательски подогнулись. Он должен был рухнуть на толстый ковер. Должен был удариться, почувствовать физическую боль, которая привела бы его в чувства. Но падения не произошло. Его поймали. Широкие, сильные ладони сомкнулись на его талии с такой стальной, сокрушительной уверенностью, словно ловили не взрослого парня, а невесомую фарфоровую куклу. Хватка была жесткой, почти болезненной. Длинные, ледяные пальцы Райана впились сквозь тонкую ткань измятой белой рубашки прямо в ребра Оливера, мгновенно останавливая его падение. А затем последовал рывок. Райан не просто удержал его на ногах. Он с силой притянул Оливера к себе, впечатывая его спину в свою широкую, твердую, как монолит, грудь. Воздух с тихим свистом вырвался из легких мальчика. Физический контакт был настолько плотным, настолько интимным и всепоглощающим, что Оливера пробила крупная дрожь. Контраст между ними был ошеломляющим. Оливер горел. Его кожа полыхала от стресса и усталости, температура тела казалась запредельной, он весь состоял из лихорадочного жара и слабости. А Райан был воплощением идеального, мертвого холода. И этот холод, проникающий сквозь дорогие слои костюма от Тома Форда, парадоксальным образом не отталкивал. Он обжигал. Голова Оливера безвольно откинулась назад, тяжело опустившись на плечо Блэквуда. Он не мог держать ее сам. Его лицо оказалось обращено к потолку, а шея, с расстегнутым воротом рубашки, выгнулась, открывая пульсирующую яремную впадину и напряженные линии ключиц. В ту же секунду его окутал запах. Это был не просто парфюм. Это была аура Райана Блэквуда. Аромат морозного озона, разреженного воздуха на вершине горы, куда не долетают птицы, горького черного дерева и какой-то темной, первобытной власти. Запах был удушающим, собственническим. Он проникал в ноздри Оливера, заполнял его горло, вытесняя любой другой кислород, заставляя дышать только Райаном. — Тише, Олененок. Я держу тебя. Голос Райана прозвучал прямо над ухом Оливера. Низкий, бархатный, вибрирующий. Эта вибрация передалась прямо в грудную клетку парня, заставляя его сердце, только что едва бившееся, совершить бешеный, болезненный скачок. Оливер с трудом приоткрыл воспаленные глаза и попытался повернуть голову. Его взгляд столкнулся со взглядом Райана. Лицо миллиардера было так близко, что Оливер мог рассмотреть каждую идеальную, хищную линию его скул. Но всё его внимание поглотили глаза Блэквуда. Два бездонных, черных колодца. В них не было зрачков, не было радужки — только чистый, поглощающий мрак. И сейчас на дне этого мрака полыхало нечто такое, от чего у Оливера волосы встали дыбом на затылке. Это был голод. Абсолютный, собственнический голод человека, который наконец-то заполучил то, чего желал до боли в костях. Райан смотрел не в глаза Оливера. Его взгляд медленно, почти осязаемо спускался ниже. На выгнутую белую шею. На пульсирующую жилку. На открытые ключицы. И тело Оливера отреагировало на этот взгляд быстрее, чем разум успел выставить блоки. Волна неконтролируемого, жаркого румянца вспыхнула на груди парня, там, где была расстегнута рубашка. Этот густой, красный цвет, выдающий его абсолютную беззащитность, стремительно пополз вверх. Он залил шею, скулы, кончики ушей. Оливер вспыхнул весь, от макушки до пят, сгорая от невыносимого стыда и странного, больного, пугающего трепета. Его тело предавало его. Оно реагировало на эту жесткую хватку, на этот запах, на эту давящую, доминирующую силу не отторжением, а первобытным, животным подчинением. — Пустите... — попытался прохрипеть Оливер. Он поднял свои трясущиеся руки и уперся ладонями в руки Райана, обхватившие его талию, пытаясь разжать эти железные тиски. Это было всё равно что пытаться голыми руками раздвинуть стальные балки. Пальцы Райана даже не дрогнули. Наоборот, они сжались чуть сильнее, вжимая Оливера в себя так плотно, что парень почувствовал, как вздымается грудь Блэквуда при дыхании. — Куда ты собрался падать, Оливер? — мягко, с пугающей нежностью спросил Райан. Его левая рука оторвалась от талии мальчика и медленно, обжигающе холодно скользнула вверх по животу, по груди, пока его длинные пальцы не обхватили горячую, пылающую румянцем шею Оливера. Большой палец лег прямо на бьющийся пульс. — Тебе больше некуда падать. Мои руки — твой единственный пол. Оливер судорожно сглотнул. Кадык скользнул под большим пальцем Райана. Мальчик зажмурился, не в силах выносить этот пронзительный, сжирающий взгляд черных глаз. — Мне нужно... мне нужно поехать домой, — пробормотал Оливер, слова путались, язык казался ватным. — В Асторию. Мои вещи... одежда... ноутбук. Я соберу их и... Тихий, глубокий смешок Райана оборвал его на полуслове. В этом смехе не было веселья, только снисходительность бога, слушающего лепет неразумного смертного. — Домой? — пальцы Райана на шее Оливера чуть сжались, заставляя его снова открыть глаза. — У тебя больше нет дома в Астории. Тот клоповник с картонными стенами перестал существовать для тебя в ту секунду, как твоя ручка коснулась этого контракта. — Но мои вещи... — в отчаянии прошептал Оливер. Его цепляние за старые, потертые джинсы и дешевый ноутбук было последней попыткой удержаться за свою прежнюю, нормальную жизнь. За ту жизнь, где он был свободным, пусть и нищим студентом. — Мусор, — отрезал Райан. Его голос стал холодным, как жидкий азот. — Всё, что находится в той квартире — это мусор, недостойный того, чтобы к нему прикасаться. Элиас заберет твои документы и уничтожит ключи. Твое прошлое отправляется на свалку, Олененок. В твою новую жизнь ты не возьмешь ни единой нитки из старой. Оливер попытался покачать головой, но рука Райана жестко фиксировала его шею. Смысл сказанного медленно, как яд, проникал в сознание мальчика. Его стирали. Его старую личность, его привычки, его любимую толстовку, кружку с отбитой ручкой, дешевые кроссовки, в которых он исходил весь Нью-Йорк — всё это просто исчезало. Райан не просто покупал его время, он обнулял его существование до сегодняшнего дня. — Вы не можете... это мои вещи... моя жизнь... — слезы бессилия, которые Оливер так старался сдерживать, всё-таки прорвали плотину. Одна горячая капля скатилась по его пылающей щеке. Большой палец Райана мгновенно сместился с пульса. Он провел ледяной подушечкой по коже Оливера, стирая слезу с пугающей, собственнической нежностью. — Твоя жизнь теперь принадлежит мне, — бархатно, гипнотически прошептал Райан, склонившись так близко, что его губы почти коснулись скулы мальчика. — Я одену тебя так, как подобает тому, кто стоит рядом со мной. Я накормлю тебя тем, что считаю лучшим. Я дам тебе дом, в котором тебя никто не достанет. Тебе больше не нужно думать. Не нужно бороться. Просто отдай мне всё. Силы окончательно покинули Оливера. Его руки, упиравшиеся в предплечья Райана, безвольно соскользнули вниз. Колени снова подогнулись, и на этот раз он полностью повис в руках Блэквуда. Сопротивление было сломлено не только страхом, но и этой невероятной, удушающей заботой. Часть измученного разума Оливера — та часть, которая устала от бессонных ночей, от мыслей о долгах, от вечного страха за больную мать — вдруг предательски, жалко заскулила, желая просто сдаться. Утонуть в этой темной, холодной воде, где Райан решал всё. Райан почувствовал, как обмякло тело парня. Он легко, без видимых усилий, подхватил Оливера под колени и спину, поднимая его на руки, словно тот ничего не весил. Оливер охнул от неожиданности. Земля окончательно ушла из-под ног. Он инстинктивно вцепился пальцами в лацканы дорогого пиджака Райана, утыкаясь лицом в сгиб его шеи. Запах озона и власти ударил в мозг с удвоенной силой. — Спи, Олененок, — приказал Райан, вынося его из кабинета. Они миновали пустую приемную — Райан заранее позаботился о том, чтобы на этаже не было ни единой души, — и вошли в персональный лифт. Оливер закрыл глаза. Плавное, бесшумное падение кабины вниз казалось падением в саму бездну. Он знал, что должен сопротивляться, должен кричать, требовать отпустить его. Но он был так измотан. А руки Райана были такими сильными, такими непробиваемо-надежными. Впервые за много лет Оливеру не нужно было быть сильным. Ему не нужно было ничего решать. В подземном паркинге их уже ждал черный Maybach. Маркус, бессменный начальник охраны, стоял у распахнутой задней двери. На его каменном лице не дрогнул ни один мускул, когда он увидел своего босса, несущего на руках бессознательного стажера с растрепанными золотистыми волосами и пылающим румянцем на щеках. Маркус просто опустил взгляд в пол. Райан бережно усадил Оливера на заднее сиденье. Мальчик попытался выпрямиться, заторможенно моргая, но мягкая, обволакивающая кожа сидений словно засасывала его. Дверь захлопнулась, отсекая гул вентиляции паркинга. Салон автомобиля был погружен в полумрак благодаря глухой тонировке окон. Райан сел рядом. Близко. Слишком близко. Пространство огромного представительского авто внезапно сжалось до размеров спичечного коробка. Оливер чувствовал жар, исходящий от своего собственного тела, и ледяной холод, излучаемый Райаном. Блэквуд не отодвинулся на свою половину сиденья. Он сидел так, что их бедра почти соприкасались. Машина плавно тронулась с места. Тишина в салоне была абсолютной, нарушаемой лишь тихим, сбивчивым дыханием Оливера. Он смотрел перед собой стеклянным взглядом, наблюдая, как за тонированным стеклом мелькают огни Нью-Йорка. Города, который он больше не знал. Города, который теперь весь, до последнего кирпича, принадлежал человеку, сидящему слева от него. Глаза Оливера начали слипаться. Свинцовая тяжесть навалилась на веки. Изнеможение брало свое, стирая остатки адреналина. Внезапно он почувствовал прикосновение. Большая, прохладная ладонь Райана легла на затылок Оливера. Пальцы Блэквуда зарылись в золотистые, спутанные волосы, слегка массируя кожу головы. Движение было медленным, собственническим и до одури успокаивающим. — Ты в безопасности, — тихий голос Райана заполнил салон. — Закрой глаза. И тело Оливера подчинилось. Голова мальчика безвольно склонилась вбок, пока не опустилась на широкое плечо Блэквуда. Райан не отстранился. Его рука продолжала медленно гладить золотистые волосы. Оливер сделал последний, глубокий вдох, заполняя легкие запахом своего новоиспеченного хозяина, и провалился в густую, спасительную темноту. Пробуждение не было резким. Оно приходило медленно, словно Оливер выныривал из толщи темной, густой воды, которая не хотела отпускать его на поверхность. Первым, что зафиксировало его сознание, было отсутствие звука. Его мозг, настроенный на частоты дешевой съемной квартиры в Квинсе, инстинктивно ждал привычного шума. Скрипа половиц сверху, где жил вечно пьяный сосед. Воя полицейских сирен, прорезающих ночь. Грохота мусоровоза, забирающего баки ровно в половине пятого утра. Дребезжания старого оконного стекла от порывов ветра. Но здесь царила тишина. Не просто отсутствие шума, а абсолютный, стерильный, дорогой вакуум. Тишина, которая бывает только в герметичных банковских хранилищах или на запредельной высоте, куда не долетают звуки человеческой жизни. Оливер сделал вдох. Воздух был прохладным, идеально увлажненным и пах... не его жизнью. Не было запаха старой пыли, жареного масла из китайской забегаловки внизу или сырости от подтекающей трубы в ванной. Воздух пах озоном. И еще чем-то едва уловимым, горьковато-древесным, от чего по спине Оливера мгновенно пробежал табун мурашек, а сердце, еще не до конца проснувшееся, болезненно сжалось. Это был запах Райана Блэквуда. Оливер распахнул глаза. Мягкий, приглушенный свет, льющийся из скрытых в потолке ниш, не резал зрение. Оливер лежал на спине, уставившись в безупречно белый потолок. Он попытался пошевелиться, и его тело мгновенно отозвалось странными, непривычными ощущениями. Под ним была кровать. Но это была не его продавленная кушетка с торчащими пружинами. Это было нечто огромное, больше похожее на мягкое облако, застеленное бельем такой невероятной, шелковистой гладкости, что кожа Оливера почти не чувствовала трения. Паника, острая и ледяная, начала подниматься от солнечного сплетения. Он рывком сел на кровати, тяжело дыша, и опустил взгляд на себя. Одеяло соскользнуло на бедра. Оливер замер, не в силах осмыслить то, что видел. На нем не было его дешевой, измятой белой рубашки. Не было старых джинсов, ремня, носков. Вместо этого его тело покрывала просторная футболка из невероятно тонкого, мягкого материала — возможно, тончайшего кашемира или шелка — глубокого графитового цвета. И такие же свободные брюки. Ткань ласкала кожу, но для Оливера она ощущалась как наждачная бумага, пропитанная кислотой. Его переодели. Воспоминания обрушились на него лавиной, безжалостно сминая остатки сонной одури. Кабинет. Тьма. Запах Блэквуда. Подписанный контракт. То, как у него подкосились ноги, и стальные руки, подхватившие его в воздухе. Тонированный салон машины. И голос Райана, приказывающий ему закрыть глаза. Дальше была пустота. Он отключился. Уснул, как ребенок, в машине человека, который только что уничтожил его жизнь. А пока он спал... пока он лежал без сознания, абсолютно уязвимый, кто-то снял с него одежду. Кто-то расстегивал пуговицы, стягивал джинсы, касался его кожи. Дыхание Оливера сорвалось. Он судорожно обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от фантомных прикосновений. Кровь прилила к щекам, шея вспыхнула жарким, густым румянцем стыда и животного ужаса. Мог ли Райан поручить это кому-то из прислуги? Или... или миллиардер делал это сам? Оливер вспомнил, как Блэквуд смотрел на его шею в кабинете. Вспомнил этот черный, голодный взгляд, от которого плавились кости. Осознание того, что Райан мог раздевать его, бесчувственного, методично снимая вещь за вещью, изучая его тело, вызвало у Оливера приступ тошноты. Это было вторжение на такой запредельный уровень, от которого не защищали никакие контракты. Его лишили не только свободы действий, его лишили права на собственное тело. Ткань этой дорогой пижамы жгла его, как раскаленное клеймо. Клеймо принадлежности. Оливер сбросил ноги с кровати. Ступни коснулись пола. Это был не холодный линолеум, а теплый, подогреваемый паркет из темного дерева. Оливер встал, его слегка покачнуло — тело всё еще протестовало против пережитого истощения, — но он заставил себя выпрямиться и осмотреться. Комната была колоссальной. По площади она в три раза превосходила всю его квартиру в Квинсе вместе с ванной и коридором. И она была абсолютно стерильной. Никаких личных вещей, никаких фотографий, никаких книг или небрежно брошенных мелочей. Только минимализм, возведенный в абсолют. Дорогие фактуры: матовый черный металл, темно-серое дерево, белые ковры, в которых ноги утопали по щиколотку. Но главным источником ужаса была стена напротив кровати. Она была полностью стеклянной. Панорамное окно от пола до потолка открывало вид на ночной Нью-Йорк. Оливер подошел к стеклу, приложив к нему дрожащую ладонь. Высота была запредельной. Вероятно, это был один из верхних этажей какого-то элитного небоскреба. Город внизу мерцал миллионами огней, машины казались крошечными, как муравьи, а люди и вовсе не различались. Оливер смотрел вниз, и его накрывал приступ агорафобии, смешанной с клаустрофобией. Пространство было огромным, вид — бесконечным, но он никогда в жизни не чувствовал себя таким запертым. Он находился в стеклянной банке, подвешенной в небе, отрезанный от земли, от людей, от реальности. Птица в золотой клетке. Он отвернулся от окна. Ему нужно было что-то сделать. Хоть как-то связаться с миром, чтобы убедиться, что он еще существует. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку из цельного куска темного мрамора. На ней, идеально выровненный по центру, лежал телефон. Это был не его старый, разбитый аппарат с треснувшим экраном. Это была последняя, самая дорогая модель смартфона в матовом черном корпусе. Рядом не было ни зарядки, ни записки. Только телефон. Оливер на негнущихся ногах подошел к тумбочке и взял устройство в руки. Оно не было заблокировано паролем. Экран мгновенно ожил от прикосновения его пальцев. Пустой рабочий стол. Никаких сторонних приложений, ни мессенджеров, ни соцсетей, ни банковских клиентов. Только базовые функции. Оливер судорожно открыл список контактов. Его сердце пропустило удар, а затем забилось так сильно, что отдалось болью в висках. В телефонной книге был сохранен ровно один номер. Одна строчка. Р. Блэквуд. Больше никого. Ни друзей, ни бывших однокурсников, ни экстренных служб. Весь мир Оливера, по мнению создателя этого телефона, теперь состоял из одного человека. Пальцы Оливера затряслись. Он нажал на клавиатуру и быстро, по памяти, набрал номер своей матери. Гудки. Один. Два. Три. Каждый гудок отдавался в его голове набатом. А что, если Блэквуд заблокировал исходящие вызовы на все номера, кроме своего? Что, если он вообще больше никогда не услышит ее голос? — Алло? — раздался в динамике женский голос. Оливер задохнулся. — Мама... — прохрипел он, прижимая трубку к уху так сильно, что пластик впился в кожу. — Мама, это я. Олли. — Олли! Мальчик мой! — голос матери сорвался, но в нем не было того привычного, надломленного звучания, которое Оливер слышал последние годы. В нем не было болезненной усталости. И... Оливер напряг слух. Дыхание. Ее дыхание в трубке было чистым. Не было того тяжелого, свистящего хрипа, который сопровождал каждый ее вдох из-за астмы и плохого отопления в их старом доме в Огайо. — С тобой всё в порядке? — Оливеру казалось, что его горло сжимает железный обруч. — Где ты? Что происходит? — Олли, милый... я просто не могу в это поверить, — сквозь слезы, но это были слезы абсолютно искреннего, звенящего счастья, заговорила мать. — Ты же ничего мне не сказал! Почему ты не сказал, что получил такую должность? Оливер закрыл глаза. Комната вокруг него начала медленно вращаться. — Какую должность, мам? — одними губами прошептал он, хотя прекрасно знал ответ. — Господи, Олли, ко мне сегодня днем приехали люди! Серьезные люди в костюмах. Они сказали, что ты теперь личный ассистент генерального директора какой-то огромной корпорации в Нью-Йорке. Они привезли бумаги... Олли, они перевезли меня! За мной прислали частный медицинский транспорт. Я сейчас... я даже не знаю, как описать это место. Это клиника в Бостоне. У меня отдельная палата, похожая на номер в пятизвездочном отеле. Здесь профессора, они уже провели полное обследование. Они сказали, что твоя корпоративная страховка покрывает абсолютно всё! И новое лечение, и физиотерапию, и... Она разрыдалась. Громко, свободно, сбрасывая с себя груз многолетнего страха перед смертью и нищетой. — Олли, они дали мне новые лекарства. Я дышу, сынок. Я дышу так легко, как не дышала уже десять лет. Господи, как же я горжусь тобой, мой мальчик. Ты столько работал, ты так страдал ради меня, и теперь... теперь ты вытянул этот счастливый билет. Ты спас меня, Олли. Оливер медленно сполз по мраморной стене вниз, пока не оказался на холодном, белом ковре. Он подтянул колени к груди, сжимая телефон в руке. Счастливый билет. Он спас ее. Райан не лгал. Блэквуд выполнил свою часть контракта с такой устрашающей скоростью и эффективностью, что это ломало психику. Меньше чем за сутки он стер долги, перевез его больную мать за сотни миль, оплатил лучшую клинику и заставил ее поверить в то, что ее сын — гений, покоривший Уолл-Стрит. Райан выстроил идеальную, непробиваемую декорацию для остального мира. — Мам... — голос Оливера дрогнул, слезы, которые он так долго сдерживал, наконец, полились по его щекам. Горячие, соленые, обжигающие слезы абсолютного отчаяния. Он зажал рот свободной рукой, чтобы она не услышала его всхлипа. — Олли? Ты плачешь, милый? — ее голос стал обеспокоенным, полным той самой материнской нежности, за которую Оливер только что продал свою душу. — Это... это от радости, мам, — Оливер заставил себя говорить. Он выталкивал из себя слова, каждое из которых резало ему глотку, как битое стекло. Он должен был играть эту роль. Он не имел права разрушить ее мир теперь, когда она наконец-то могла дышать. — Я так рад за тебя. Правда. — У тебя всё хорошо? Они сказали, что ты переехал в новую служебную квартиру, поэтому твой старый телефон недоступен. Как твой новый босс? Он, наверное, очень строгий, раз требует столько внимания? Они предупредили, что ты будешь очень занят. Строгий. Оливер издал беззвучный, истерический смешок. Строгий. Какое нелепое, слабое слово для описания дьявола, который смотрит на тебя так, словно хочет снять с тебя кожу и завернуться в нее. — Он... да. Он строгий, мам, — Оливер впился ногтями в свое колено сквозь мягкую ткань дорогой пижамы. — Но это отличная возможность. У меня... у меня всё просто замечательно. Квартира огромная. И вид красивый. Я просто устал сегодня. — Конечно, милый, конечно. Отдыхай. Тебе нужно набираться сил. Я так люблю тебя, Олли. Ты мой герой. Она отключилась первой, чтобы не отнимать его время. Экран смартфона погас. Оливер остался сидеть на полу в этой колоссальной, пустой комнате. Тишина, которая еще недавно казалась ему просто отсутствием звука, теперь стала осязаемой. Она давила на плечи, ломала кости. Ловушка была безупречной. Блэквуд всё рассчитал. Если Оливер сейчас попытается сбежать — если он просто выйдет за дверь, найдет полицию, заявит о похищении или принуждении — что произойдет? Контракт будет расторгнут. Райан Блэквуд щелкнет своими ледяными пальцами, и его мать вышвырнут из этой элитной клиники на улицу быстрее, чем Оливер успеет добежать до автовокзала. Долги, возможно, не вернутся, но неустойка по контракту, о которой говорила эта жуткая женщина-юрист, раздавит его навсегда. Он не мог сбежать. Он не мог жаловаться. Он должен был улыбаться, носить эти дорогие тряпки, которые пахнут Райаном, и играть роль счастливого личного ассистента, пока внутри него всё кричало от ужаса. Райан забрал у него право на собственный голос. Оливер прижал колени к груди и уронил на них голову. Его плечи затряслись. Тихие, задушенные рыдания прорвались сквозь стиснутые зубы. Он плакал от облегчения — потому что мать будет жить, потому что она больше не будет задыхаться в старом доме. И он плакал от чистой, абсолютной, первобытной паники за себя. Его жизнь закончилась в тот момент, когда он пролил кофе на костюм этого монстра в лобби. Того свободного, дерзкого Оливера больше не существовало. Блэквуд убил его, а на его место посадил красивую, сломанную куклу в шелковой пижаме, запертую в стеклянной башне под самыми облаками. Утро ворвалось в огромную спальню не пением птиц или шумом уборочных машин, а безжалостным, слепящим светом солнца, отраженным от стеклянных фасадов соседних небоскребов. Оливер лежал на спине, уставившись в потолок. Он не помнил, как уснул на полу, но сейчас он снова находился на этой гигантской, неестественно мягкой кровати. Значит, кто-то перенес его. Снова. Он чувствовал себя так, словно его переехал товарный поезд, затем сдал назад и переехал еще раз. Тело ныло от пережитого стресса, в висках пульсировала тупая, глухая боль. Ткань чужой графитовой пижамы, невероятно дорогой и легкой, ощущалась на коже как смирительная рубашка. Тишина квартиры давила на барабанные перепонки. Внезапно этот стерильный вакуум разорвал звук, от которого сердце Оливера мгновенно ухнуло куда-то в район желудка. Тихий, электронный щелчок дверного замка. А затем — размеренные, тяжелые шаги, эхом отдающиеся от паркета. Шаги человека, который никогда никуда не спешит, потому что знает: мир подождет. Оливер судорожно сел на кровати, подтягивая колени к груди. Дыхание перехватило. В проеме огромных двойных дверей спальни появился Райан Блэквуд. Он выглядел безупречно. Темно-синий костюм-тройка сидел на нем как влитой, белоснежная рубашка ослепляла своей идеальной гладкостью, а темные волосы были уложены с хирургической аккуратностью. От него исходила аура абсолютной, подавляющей власти. Запах морозного озона и дорогого дерева скользнул в комнату, мгновенно вытесняя весь остальной кислород. Райан остановился в нескольких метрах от кровати. Его руки были небрежно засунуты в карманы брюк, но поза выражала грацию хищника, зашедшего в вольер к своей добыче. Бездонные черные глаза впились в Оливера, сканируя его растрепанный вид, бледное лицо и позу защиты. — Доброе утро, Олененок, — голос Райана был низким, бархатным, в нем скользила темная, издевательская нежность. — Надеюсь, ты успел восстановить силы. Сегодня у нас много работы. Страх, который сковывал Оливера всю ночь, внезапно, под воздействием этого ледяного, собственнического тона, сдетонировал, превратившись в отчаянную, суицидальную злость. Мальчишка сбросил с себя тяжелое одеяло и рывком поднялся на ноги. Он был босиком, в чужой одежде, его слегка покачивало, но он вздернул подбородок, отказываясь смотреть на Райана снизу вверх. — Кто вам дал право? — голос Оливера дрожал, но в нем звенел металл. Зеленые глаза полыхнули тем самым яростным светом, который Блэквуд так жаждал увидеть снова. — Кто вам дал право прикасаться ко мне? Раздевать меня, пока я был без сознания?! Вы думаете, что раз вы купили этот контракт, то можете делать со мной всё, что вам вздумается?! Райан не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах вспыхнул темный, обжигающий интерес. Дерзость Оливера была подобна раскаленному маслу, выплеснутому на открытый огонь его одержимости. — Я думаю, что могу, — ровно, с пугающим спокойствием ответил Райан. Он сделал один медленный шаг вперед. — И я это делаю. Но, к твоему облегчению, я не раздевал тебя прошлой ночью. Это сделала прислуга. Я не прикасаюсь к тому, что находится без сознания, Оливер. Мне нравится, когда мои вещи осознают, кому они принадлежат. Слово «вещи» хлестнуло Оливера по лицу больнее открытой пощечины. — Я не ваша вещь! — выкрикнул он, сжимая руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Грудь тяжело вздымалась под тонкой графитовой тканью. — Я ваш ассистент. Это работа! Да, вы оплатили клинику моей матери, вы загнали меня в ловушку, но я не ваша кукла! Верните мою одежду. Прямо сейчас. Я переоденусь, и мы поедем в офис, если вы этого хотите, но я не собираюсь носить эти... эти ваши подачки! Райан смотрел на него и упивался этим зрелищем. Оливер был прекрасен в своем гневе. Растрепанный, босой, отчаянно цепляющийся за остатки своей иллюзорной независимости. Он кричал на человека, который мог одним словом стереть его в порошок. В этом сопротивлении была жизнь, та самая пульсирующая энергия, ради которой Райан выстроил эту золотую клетку. Блэквуд медленно, плавно сократил дистанцию между ними. Оливер инстинктивно попытался отступить назад, но уперся икрами в край кровати. Райан остановился вплотную. Его высокая, темная фигура нависла над мальчиком, заслоняя свет из окна. — Твоя одежда, — голос Райана упал до вкрадчивого, парализующего шепота, — это биологический мусор, Оливер. Дешевая синтетика, пропитанная запахом нью-йоркских улиц, пота и отчаяния. Она была сожжена еще вчера вечером. В этот дом, в мой мир, ты больше не пронесешь ни единой нитки из своего нищего прошлого. Оливер задохнулся от возмущения и шока. — Вы сожгли мои вещи? Мой рюкзак? Мой ноутбук?! Там были мои записи, мои фотографии, моя жизнь! — Твоя жизнь началась вчера в полдень, когда чернила коснулись моего контракта, — безжалостно отрезал Райан. Он поднял руку, и Оливер дернулся, ожидая удара, но ледяные пальцы миллиардера лишь мягко, почти невесомо легли на подбородок парня, заставляя его запрокинуть голову. — Ты не моя кукла, Оливер. Куклы ничего не чувствуют. А ты чувствуешь каждое мое прикосновение. Ты дышишь моим воздухом. Ты злишься, и эта злость... — Райан наклонился ближе, его взгляд скользнул к приоткрытым, дрожащим губам Оливера, — эта злость делает тебя невероятно привлекательным. Продолжай огрызаться. Это доставляет мне эстетическое удовольствие. Но не смей забывать, кому принадлежит твой голос. Оливер попытался выдернуть подбородок из захвата, но пальцы Райана сомкнулись жестче. Не до боли, но достаточно, чтобы продемонстрировать абсолютный физический контроль. Зеленые глаза Оливера наполнились слезами бессильной ярости. Он ненавидел этого человека. Ненавидел всем своим существом, но его тело, измученное и загнанное в угол, реагировало на эту близость предательской, предательской слабостью. В этот момент в глубине квартиры раздался тихий, почтительный кашель. Райан нехотя разжал пальцы, отпуская лицо Оливера, и медленно повернул голову. В дверях спальни стоял пожилой мужчина в безупречном костюме, с сантиметровой лентой, накинутой на шею, и молодой ассистент, толкающий перед собой передвижную вешалку, увешанную чехлами из плотной черной ткани. Портной. — Мистер Блэквуд, сэр. Мы готовы, как вы и приказывали, — негромко произнес портной, профессионально игнорируя напряжение, искрящееся в комнате. Он смотрел только на Райана, словно Оливера вообще не существовало. — Проходите, Франсуа, — голос Райана мгновенно сменился на ледяной, деловой тон. Он отступил от Оливера, оставляя мальчика хватать ртом воздух. — Мой ассистент нуждается в полном гардеробе. От нижнего белья до зимних пальто. Всё должно соответствовать корпоративному стандарту. Никаких ярких цветов. Только черный, темно-синий, серый и белый. Оливер стоял, прижав руки к груди. — Я не буду в этом участвовать, — процедил он сквозь зубы, глядя на приближающихся людей. — Я могу купить себе одежду сам. Вычтите это из моей... из моей зарплаты! Райан даже не удостоил его ответом. Он лишь посмотрел на портного и сделал короткий, властный жест рукой. — Раздевайте его. Ассистент портного шагнул к Оливеру. Парень в панике отшатнулся. — Не трогайте меня! — выкрикнул Оливер, его голос сорвался. — Я сам! Я сделаю всё сам! Он судорожно стянул с себя графитовую футболку, оставаясь с голым торсом. Воздух кондиционера ударил по разгоряченной коже, покрывая её мурашками. Оливер стоял перед тремя мужчинами, чувствуя себя абсолютно голым, растоптанным, лишенным остатков достоинства. Портной подошел ближе и начал деловито, холодными руками снимать мерки. Плечи. Обхват груди. Длина рук. Оливер смотрел в пол, его щеки пылали. Но хуже всего был не портной. Хуже всего был взгляд Райана. Блэквуд стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не отрывал своих бездонных черных глаз от тела Оливера. Он изучал его. Каждую мышцу, каждую веснушку на бледных плечах, острые грани ключиц, тонкую талию. В этом взгляде не было пошлости, в нем было нечто гораздо более страшное — абсолютное, тяжелое чувство собственности. Взгляд коллекционера, оценивающего свой самый дорогой, эксклюзивный экспонат. — Ткань — только тонкая шерсть и шелк, Франсуа. Кожа у него чувствительная, — бросил Райан, наблюдая за тем, как Оливер вздрагивает от прикосновения холодной сантиметровой ленты. — Галстуки узкие. Воротники рубашек должны сидеть идеально. Я не хочу видеть ни одной складки. — Разумеется, мистер Блэквуд. У молодого человека прекрасные пропорции. Костюмы будут сидеть как вторая кожа, — закивал портной, делая пометки в блокноте. — У нас есть несколько готовых комплектов вашего размера, которые мы подошьем прямо сейчас. Через двадцать минут кошмара, во время которого Оливера вертели, как безвольный манекен, ассистент подал ему первую рубашку и брюки. Оливер натянул на себя темно-серые, идеально скроенные брюки из тончайшей шерсти. Затем влез в белоснежную рубашку. Ткань действительно была невероятной — она струилась по телу, охлаждая кожу, но каждое прикосновение этого шелка напоминало Оливеру о том, чьи деньги за это заплатили. Он начал застегивать пуговицы, его пальцы слегка дрожали от унижения и стресса. Он дошел до середины груди, когда Райан внезапно отделился от окна. — Оставьте нас, — приказал Блэквуд портным, не отрывая взгляда от Оливера. Мужчины мгновенно, без единого вопроса испарились из комнаты, тихо прикрыв за собой тяжелые двери. Оливер замер, его руки застыли на пуговицах. Он остался один на один с хищником. Райан медленно подошел вплотную. Оливер снова попытался отступить, но Блэквуд перехватил его запястья. Хватка была мягкой, но абсолютно непреодолимой. Райан опустил руки мальчика вниз, заставляя его отпустить края рубашки. — Ты слишком торопишься, — тихо произнес Райан. Его ледяные пальцы, украшенные тяжелым кольцом из белого золота, легли на ткань рубашки Оливера. Блэквуд начал застегивать пуговицы сам. Медленно. Пугающе неторопливо. Снизу вверх. Оливер перестал дышать. Каждое движение Райана было пыткой. Костяшки пальцев миллиардера слегка касались горячей кожи Оливера сквозь прорези для пуговиц. Холодный металл кольца скользил по груди. Райан находился так близко, что Оливер мог пересчитать ресницы на его непроницаемом лице. Запах Блэквуда, этот удушающий, властный озон, теперь пропитывал не только комнату, но и самого Оливера. Когда Райан дошел до верхних пуговиц, его движения стали еще медленнее. Он застегнул предпоследнюю пуговицу у самого основания шеи. А затем его ледяные пальцы скользнули под ткань воротника, ложась прямо на обнаженную, горячую кожу шеи Оливера. Большой палец Райана надавил на пульсирующую яремную впадину. Удар. Тело Оливера предало его с оглушительным, катастрофическим треском. Сердце сорвалось в бешеный, рваный галоп. Дыхание со свистом вырвалось из приоткрытых губ. И румянец. Тот самый жаркий, густой, предательский цвет крови мгновенно залил шею Оливера, поднимаясь на щеки, окрашивая бледную кожу в цвет абсолютного, животного подчинения. Оливер ненавидел себя. Ненавидел свое тело за то, что оно дрожит под этими руками. За то, что в этой парализующей панике, в этом нарушении всех личных границ, рождалось какое-то больное, извращенное тепло. Райан смотрел на этот румянец, и его черные глаза потемнели еще больше. В них не осталось ничего человеческого. Только голод бога, наслаждающегося трепетом своего лучшего создания. Блэквуд не убирал руки. Он медленно провел большим пальцем по линии челюсти Оливера, заставляя мальчика поднять взгляд. Зеленые глаза, полные слез стыда и ненависти к самому себе, встретились с ледяной, поглощающей бездной. Райан склонился так близко, что его губы почти коснулись уха Оливера. Горячее дыхание миллиардера обожгло кожу, заставив парня вздрогнуть всем телом. — Вот теперь, — прошептал Райан, и каждое слово впечатывалось в подкорку Оливера раскаленным железом, — теперь ты выглядишь именно так, как подобает вещи, принадлежащей Райану Блэквуду. Райан отстранился, его лицо снова превратилось в идеальную, непроницаемую маску. Он застегнул последнюю пуговицу рубашки, отсекая горячую кожу Оливера от внешнего мира, пряча её под белоснежным шелком, как драгоценность в сейф. — Поправь манжеты, — ровно, по-деловому приказал Райан, отворачиваясь. — Через десять минут мы выезжаем в офис. У тебя много работы, ассистент. Скоростной лифт несся вверх, проглатывая этажи с тошнотворной легкостью. Цифры на матовом табло сменялись так быстро, что сливались в единую светящуюся линию: 50... 65... 80... Оливер стоял в углу кабины, вжавшись лопатками в прохладный металл стены. На нем был костюм, который стоил больше, чем всё имущество его семьи за последние три поколения. Тончайшая темно-серая шерсть сидела безупречно, словно вторая кожа, белоснежный шелк рубашки приятно холодил разгоряченное тело, а узкий галстук, завязанный идеальным узлом, ощущался на горле как шелковая удавка. Он выглядел как ожившая обложка финансового журнала, но внутри чувствовал себя выпотрошенным, ободранным до костей животным, которое засунули в красивую витрину. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял Райан Блэквуд. Генеральный директор смотрел прямо перед собой на закрытые двери лифта. Его поза выражала абсолютное, расслабленное превосходство. Он не прикасался к Оливеру, не смотрел на него, но его присутствие заполняло собой каждый кубический сантиметр кабины. Запах озона и дорогого парфюма давил на виски. Оливеру казалось, что если он сделает слишком глубокий вдох, то нарушит какое-то невидимое правило и будет немедленно наказан. Дзинь. Лифт мягко затормозил. Матовые створки разъехались, открывая вид на святая святых корпорации — девяностый этаж. — За мной, — бросил Райан, не оборачиваясь, и шагнул на толстый, поглощающий звуки ковер. Оливер на негнущихся ногах последовал за ним. Приемная, как всегда, была полна людей. Личная свита Райана — шесть высокооплачиваемых менеджеров, юристов и аналитиков — находилась на своих местах. Оливер помнил этот этаж по вчерашнему дню. Вчера он поднимался сюда как смертник, как стажер с первого этажа, ожидающий увольнения. Но сегодня всё было иначе. Как только Райан Блэквуд переступил порог, привычный гул работы мгновенно стих. Это было обычным делом. Но когда следом за генеральным директором из лифта вышел Оливер, тишина стала другой. Она стала оглушительной. Плотной, липкой и почти осязаемой. Оливер шел в полушаге позади Райана. Он физически чувствовал, как десятки глаз впиваются в него. Сара, старший ассистент, сидевшая за своим столом с кипой распечаток, замерла. Бумаги медленно выскользнули из ее рук и бесшумно рассыпались по столешнице. Ее рот слегка приоткрылся. Она узнала его. Узнала того самого дерзкого мальчишку-стажера в дешевой рубашке, который вчера пролил кофе на босса. Но теперь этот стажер шел в костюме, сшитом на заказ, с идеальной укладкой, и главное — он шел вместе с Райаном Блэквудом. Взгляд Сары метнулся от лица Оливера к его шее, потом к лицу Райана. В ее глазах читался абсолютный, неконтролируемый шок, который мгновенно сменился другим, еще более страшным чувством — глубокой, скрытой жалостью. Она поняла. Все присутствующие на этаже поняли, что именно произошло. Генеральный директор не уволил наглеца. Он забрал его себе. Сделал своей персональной игрушкой, трофеем, выставленным на всеобщее обозрение. Из коридора вышла Виктория Хейл, сжимая в руках папку. Заметив процессию, главный юрист корпорации остановилась. Ее ледяные глаза цвета зимнего неба просканировали Оливера с ног до головы. Она была единственной, кто знал условия того дьявольского контракта, который Оливер подписал пару часов назад. Взгляд Виктории был профессионально-бесстрастным, но Оливер поклялся бы, что заметил в нем едва уловимую тень сочувствия к мертвецу, идущему на эшафот. Оливеру хотелось провалиться сквозь землю. Румянец стыда, густой и горячий, снова начал заливать его скулы. Он опустил голову, пытаясь спрятаться от этих взглядов, но Райан, словно почувствовав это, резко остановился. — Выпрями спину, Оливер, — голос Блэквуда прозвучал тихо, но в абсолютной тишине приемной он разнесся как раскат грома. — Мой ассистент не смотрит в пол. Оливер судорожно втянул воздух и заставил себя поднять подбородок. Его спина выпрямилась, как натянутая струна. Он смотрел прямо перед собой, чувствуя себя абсолютно голым перед этой толпой вышколенных стервятников. Он был клеймен. Каждый человек на этом этаже теперь знал, что Оливер Хейз — собственность Райана Блэквуда. И никто из них, ни один человек в этой башне, не придет ему на помощь. Райан удовлетворенно кивнул и толкнул тяжелые двери своего кабинета. Оливер вошел следом. Двери закрылись, отсекая чужие взгляды, но легче не стало. Кабинет, который еще вчера Оливер считал залом суда, за ночь изменился. Вчера здесь был только один огромный стол из черного гранита, принадлежащий Райану. Сегодня архитектура пространства была перекроена. Справа от панорамного окна, в зоне прямой, беспрепятственной видимости от кресла генерального директора, появился новый стол. Он был сделан из толстого, абсолютно прозрачного стекла. Никаких тумб. Никаких непрозрачных перегородок. На столе стоял тонкий монитор, лежала стопка девственно-чистых блокнотов и дорогие ручки. Оливер замер, глядя на это рабочее место. Это был изолятор внутри изолятора. Стол был спроектирован так, чтобы человека, сидящего за ним, было видно целиком. С головы до ног. У Оливера не было ни единого шанса спрятаться, укрыться от взгляда хищника, даже просто опустить руки под стол незаметно. Райан, сидя в своем кресле, мог видеть всё, что происходило на экране Оливера, видел каждое движение его пальцев, каждый вдох. — Твое рабочее место, — Райан небрежно бросил свой пиджак на спинку кресла и прошел к гранитному столу. — Садись. Изучи почту. Сара переслала тебе копии всех моих деловых переписок за последний квартал. Ты должен знать, чем дышит эта корпорация. Оливер на ватных ногах подошел к стеклянному столу и опустился в кресло. Оно было пугающе удобным, эргономичным, подстраивающимся под каждый изгиб его тела. Он включил монитор. Руки тряслись так сильно, что он едва попадал по клавишам. Райан сел за свой стол. Оливер физически почувствовал, как тяжелый, немигающий взгляд Блэквуда уперся ему в спину, затем скользнул по плечам, по шее, задерживаясь на затылке. Парень вжал голову в плечи, пытаясь сосредоточиться на строчках текста на экране, но буквы плясали перед глазами. Он был рыбой в аквариуме, на которую безотрывно смотрел сытый, но всё еще скучающий кот. Тишина в кабинете нарушалась лишь тихим гудением кондиционера и редким щелканьем мыши. Так прошло около получаса. Оливер пытался читать про слияния, поглощения, акции и дивиденды, но его мозг отказывался воспринимать информацию. Он чувствовал, что медленно сходит с ума от этого непрерывного, тяжелого наблюдения. Внезапно тишину разорвал резкий звонок настольного телефона Райана. Блэквуд нажал на кнопку громкой связи. — Слушаю. — Райан, это Картер, — раздался из динамика хриплый, напряженный голос мужчины, в котором явно слышалась паника. — Ради бога, скажи мне, что это ошибка. Твои люди только что заблокировали наши поставки в Азии. Наши акции рухнули на двенадцать процентов за последние сорок минут! Оливер замер, боясь пошевелиться. Он перестал печатать. — Это не ошибка, Ричард, — голос Райана мгновенно изменился. Куда делась та пугающая, бархатная нежность, с которой он говорил с Оливером в спальне? Из динамика лился чистый, концентрированный яд. Абсолютный, мертвый лед, лишенный даже намека на человечность. — Вы нарушили условия нашего негласного соглашения. Вы попытались переманить моего ведущего инженера-технолога в свой шанхайский филиал. — Райан, клянусь, это была инициатива отдела кадров, я ничего об этом не знал! — голос Картера сорвался на визг. Человек на другом конце провода явно находился на грани сердечного приступа. — Мы уволим их! Мы отзовем оффер! Пожалуйста, разморозь порты. У меня срывается контракт с правительством. Если до вечера груз не выйдет, моя компания банкрот! Три тысячи человек останутся на улице! Оливер почувствовал, как по его спине поползла липкая, холодная испарина. Три тысячи человек. Судьба огромной компании, судьбы семей, висящие на волоске. Оливер сглотнул, не смея повернуть голову, но боковым зрением он видел профиль Райана. Блэквуд сидел неподвижно. Его лицо напоминало посмертную маску, высеченную из черного мрамора. В нем не было ни капли сочувствия, ни капли сомнения. Только холодная, математическая жестокость. — Твоя некомпетентность в управлении собственными кадрами — это не моя проблема, Ричард, — ровно произнес Райан. — Это слабость. А в моей экосистеме слабые не выживают. — Райан, умоляю! У меня двое детей, у меня кредиты, ты уничтожишь меня! Я отдам тебе двадцать процентов акций, только сними блокировку! — Мне не нужны твои жалкие двадцать процентов. К завтрашнему утру я куплю всю твою компанию за центы на доллар, когда твои акционеры в панике начнут сбрасывать активы, — голос Блэквуда был спокойным, словно он обсуждал погоду на выходные. — А что касается твоих детей и кредитов... Привыкай к бедности, Ричард. Говорят, она закаляет характер. — Ты гребаный монстр, Блэквуд! Ты психопат, ты... Райан одним легким движением пальца нажал на кнопку отбоя, обрывая истерику на полуслове. В кабинете снова повисла мертвая тишина. Оливер перестал дышать. Его пальцы, лежащие на клавиатуре, окоченели. Он только что, в прямом эфире, услышал, как человек за соседним столом хладнокровно, без малейшего сожаления, стер в порошок чужую жизнь. Оставил без работы тысячи людей просто в наказание за мелкую корпоративную дерзость. Мальчик медленно, словно парализованный, перевел взгляд на генерального директора. Райан сидел в своем кресле, глядя в окно. В его позе не было ни напряжения, ни торжества. Он только что разрушил империю и даже не изменил позы. Для него это было рутиной. Уничтожение людей было его работой. И именно с этим чудовищем, с этим социопатом, лишенным эмпатии, Оливер был заперт в одной комнате. Именно этому монстру он продал свою жизнь. Ужас, чистый и первобытный, сжал горло Оливера. Он осознал весь масштаб своей катастрофы. Райан Блэквуд не был просто строгим боссом. Он был хищником на вершине пищевой цепи, для которого чужие слезы, банкротства и разрушенные судьбы были лишь цифрами в таблице. Если он сделал это с Картером из-за какого-то инженера, что он сделает с Оливером, если тот посмеет ослушаться? Раздавит. Сотрет в пыль и даже не моргнет. В этот момент замок на дверях кабинета тихо щелкнул. Вошла Сара. В ее руках был небольшой серебряный поднос. Она быстро, стараясь не смотреть на Оливера, подошла к столу Райана, поставила поднос на край и так же стремительно, словно убегая от пожара, покинула кабинет. На подносе стоял высокий хрустальный стакан, наполненный ярко-оранжевой жидкостью, от которой исходил легкий аромат цитрусов и мяты. Свежевыжатый сок. Оливер сидел ни жив ни мертв, вжавшись в спинку своего стеклянного кресла. Он ждал, что Райан сейчас переключит свое ледяное внимание на него, начнет раздавать новые невыполнимые приказы или продолжит психологическую пытку. Но произошло то, что сломало психику Оливера окончательно. Райан встал из-за стола, взял стакан с подноса и медленно, грациозно подошел к стеклянному столу своего ассистента. Лицо Блэквуда, еще секунду назад бывшее маской безжалостного убийцы, неуловимо изменилось. Жесткие складки в уголках губ разгладились. Ледяной взгляд черных глаз потеплел, наполнившись той самой пугающей, темной, обволакивающей нежностью. Райан обошел стол и встал рядом с креслом Оливера. Он опустил хрустальный стакан на стеклянную столешницу прямо перед парнем. — Ты побледнел, Олененок, — голос Райана был мягким, почти воркующим. В нем не осталось ни следа от того металла, которым он только что разрубил жизнь человека на другом конце провода. — У тебя кружится голова? Тебе холодно? Кондиционер работает слишком сильно? Оливер вздрогнул всем телом, словно его ударило током. Он посмотрел на стакан со свежим соком, затем поднял абсолютно шальной, расширенный от когнитивного диссонанса взгляд на Райана. — Вы... вы только что уничтожили человека, — прошептал Оливер одними губами. Его трясло. — Вы оставили тысячи людей без работы. Райан лишь слегка наклонил голову набок. Он поднял руку и невесомо, тыльной стороной ладони провел по бледной щеке Оливера. Прикосновение было прохладным и невероятно бережным. — Это бизнес, Оливер. Внешний мир состоит из хищников и добычи. Они проиграли, — Райан говорил так, словно объяснял ребенку законы природы. — Но это не имеет к тебе никакого отношения. Ты — не внешний мир. Ты находишься здесь. Со мной. И моя забота — это твое благополучие. Райан взял стакан со стола и поднес его к губам Оливера. — Выпей. Твой уровень сахара в крови слишком низкий после бессонной ночи. Тебе нужны витамины. Оливер попытался отвернуться, попытался оттолкнуть его руку, но хватка Райана на его подбородке стала чуть жестче — ровно настолько, чтобы пресечь сопротивление, но не причинить боли. — Пей, Оливер, — в бархатном голосе проскользнула стальная нотка приказа, спрятанная под слоем удушающей заботы. И Оливер сдался. Он приоткрыл пересохшие губы. Прохладный, сладкий сок полился в горло. Вкус апельсина и мяты был ярким, живым, контрастирующим со вкусом пепла и отчаяния, который стоял у него во рту. Оливер пил, глотая слезы, которые снова застилали глаза. Его разум раскалывался на части. Как один и тот же человек мог быть абсолютным, безжалостным чудовищем для всего остального мира, и в то же время проявлять к нему, Оливеру, такую интимную, маниакальную заботу? Эта нежность пугала его больше, чем крики или угрозы. Она была токсичной. Она проникала под кожу, отравляла кровь, заставляя измученную психику искать утешения у своего же палача. — Вот так. Умница, — тихо похвалил Райан, убирая пустой стакан. Его большой палец мягко стер каплю сока с нижней губы Оливера. — Пока ты принадлежишь мне, никто не причинит тебе вреда. Даже ты сам. Солнце медленно скатывалось за горизонт, окрашивая небоскребы Манхэттена в кроваво-оранжевые, а затем в пепельно-синие тона. Вечер наступал неотвратимо, стирая границы между небом и стеклянными фасадами башен. Для всего остального Нью-Йорка этот час означал свободу. Офисы пустели, клерки высыпали на улицы, спеша в бары, к семьям, в свои маленькие, тесные квартиры, которые они могли назвать домом. Гул на девяностом этаже «Блэквуд Индастриз» тоже постепенно стих. За стеклянными стенами кабинета погас основной свет, погрузив приемную в дежурный полумрак. Личная свита генерального директора покинула свои рабочие места. Оливер сидел за своим прозрачным столом, уставившись в светящийся монитор. Он не шевелился уже больше двух часов. Его спина затекла до невыносимой боли, шея горела от напряжения, а глаза слезились от бесконечных столбцов цифр и букв, которые он должен был «изучать». Но физическая боль была ничтожна по сравнению с той психологической пыткой, которой он подвергался каждую секунду. Он был здесь не один. Райан Блэквуд находился в нескольких метрах от него, за своим монументальным гранитным столом. Миллиардер не уходил. Он работал, читал документы, изредка делал пометки платиновой ручкой, но Оливер кожей, каждым оголенным нервом чувствовал его присутствие. Этот темный, тяжелый, немигающий взгляд периодически отрывался от бумаг и скользил по фигуре Оливера. И каждый раз, когда это происходило, мальчик переставал дышать. Он был экспонатом в стеклянном саркофаге, бабочкой, приколотой булавкой к бархату, которая всё еще трепыхала крыльями, не понимая, что уже мертва. Часы на мониторе показали 20:00. Оливер сглотнул вязкую слюну. Его желудок свело болезненным спазмом. Он ничего не ел со вчерашнего обеда, но чувство голода было атрофировано стрессом. Всё, чего он хотел — это оказаться в темноте. Сжаться в комок под одеялом, закрыть глаза и спрятаться от этого пронзительного, препарирующего внимания, которое сдирало с него кожу слой за слоем. Внезапно тяжелые двойные двери кабинета бесшумно распахнулись. Внутрь въехала сервировочная тележка на мягких, бесшумных колесах. Ее толкал не официант, а Маркус — начальник службы безопасности, чье присутствие здесь, на закрытом этаже, в нерабочее время, подчеркивало статус происходящего. На тележке, накрытой белоснежной скатертью, стояли блюда под серебряными клошами, хрустальные бокалы и графин с водой. Запах жареного мяса, розмарина и свежего хлеба мгновенно заполнил стерильное пространство кабинета. Маркус остановил тележку ровно посередине между гранитным и стеклянным столами, коротко кивнул Райану и так же безмолвно удалился, плотно закрыв за собой двери. Замок щелкнул. Оливер снова остался наедине со своим тюремщиком. Райан отложил ручку. Он плавно поднялся из кресла, его движения были лишены суеты, полны той самой пугающей, гипнотической грации хищника. Блэквуд подошел к тележке, снял один из серебряных куполов. Под ним оказался стейк идеальной прожарки, спаржа и запеченные овощи. Затем Райан взял фарфоровую тарелку, серебряные приборы и направился прямо к прозрачному столу Оливера. Мальчик вжался в спинку своего эргономичного кресла. Его пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Райан обошел стол и поставил тарелку прямо поверх распечатанных писем, которые Оливер пытался читать. Рядом с тихим звоном легли тяжелая серебряная вилка и нож. — Ужин, Оливер, — голос Райана был низким, бархатным, заполняющим собой каждую трещину в измученном сознании парня. Аромат еды, который в любой другой ситуации вызвал бы обильное слюноотделение, сейчас ударил Оливеру в нос, вызвав острый приступ тошноты. Горло сжалось. Он посмотрел на кусок мяса, из которого сочился прозрачный мясной сок, и почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Это была подачка. Очередное напоминание о том, что он сам не контролирует даже то, когда и что ему есть. Остатки упрямой, изломанной гордости, которые еще тлели на дне его души, внезапно вспыхнули короткой, отчаянной искрой. Оливер не мог бороться за свою свободу. Не мог бороться за мать. Но он отчаянно нуждался хотя бы в крошечной, микроскопической иллюзии собственного выбора. Хоть в чем-то, где он мог сказать «нет». — Я не хочу, — голос Оливера прозвучал слабо, хрипло, но он заставил себя поднять взгляд на Райана. — Я не голоден. Райан замер. Его идеальное, холодное лицо не изменилось, но температура в кабинете, казалось, упала на десяток градусов. — Ты ничего не ел больше суток, — ровно констатировал Блэквуд. В его голосе пока не было гнева, лишь металлическая констатация факта. — Твой организм истощен. Ешь. Оливер сглотнул, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. Он балансировал на краю пропасти, но какая-то суицидальная часть его разума заставляла его делать шаг вперед. — Я сказал, что не хочу, — упрямо повторил Оливер, отодвигая фарфоровую тарелку на несколько сантиметров от себя. Фарфор противно скрипнул по стеклу. — Я устал. Меня тошнит. Пожалуйста... я просто хочу уйти. Я хочу побыть один. Отпустите меня в ту квартиру. Он молил о пощаде, пытаясь выстроить границу. Крошечную, смехотворную границу вокруг своего измученного тела. Взгляд Райана потемнел. Черные глаза превратились в две бездонные воронки, затягивающие в себя весь свет. — Побыть один, — медленно, пробуя эти слова на вкус, повторил Райан. Он оперся обеими руками о прозрачную столешницу, нависая над Оливером. — Ты, кажется, не усвоил правила нашего контракта, Олененок. Блэквуд обошел стол. Быстро. Слишком быстро. Оливер даже не успел дернуться, как Райан оказался рядом с ним. Миллиардер схватил спинку офисного кресла и резким движением развернул его на девяносто градусов, заставляя Оливера оказаться лицом к лицу со своим кошмаром. Райан шагнул вплотную, оказываясь между раздвинутыми коленями парня. Он уперся руками в подлокотники кресла, запирая Оливера в абсолютную, непреодолимую физическую ловушку. Воздух мгновенно исчез, вытесненный тяжелым запахом озона и властной, подавляющей мужской энергетики. Оливер вжался в спинку, его грудь ходила ходуном. Глаза расширились, в них плескался чистый, первобытный ужас. — Запомни раз и навсегда, — голос Райана превратился в смертоносный, тихий шепот. Он склонился так низко, что его губы почти касались кожи Оливера. — Твое здоровье, твой сон и твое тело больше тебе не принадлежат. Ты продал их мне. Ты — актив моей корпорации. Ты — моя личная инвестиция. А я никогда, слышишь меня, Оливер? Никогда не позволяю своим активам истощаться или приходить в негодность из-за их собственных глупых капризов. Левая рука Райана оторвалась от подлокотника. Ледяные, длинные пальцы легли на подбородок Оливера. Прикосновение было жестким. Райан безжалостно зафиксировал лицо мальчика, не позволяя ему отвернуться, заставляя смотреть прямо в эту поглощающую, маньякальную тьму своих глаз. Большой палец скользнул по линии нижней губы Оливера, слегка надавливая, заставляя её приоткрыться. — Ты будешь есть тогда, когда я скажу. Ты будешь спать столько, сколько я решу. Если я сочту нужным, я сам буду вливать в тебя воду по часам, — каждое слово Блэквуда вбивалось в подкорку Оливера раскаленными гвоздями. — Твоя мнимая независимость закончилась. Теперь ты дышишь по моему расписанию. Свободной рукой Райан потянулся к столу, не глядя взял серебряную вилку и наколол на нее небольшой кусок нежного мяса. Оливер задрожал. Эта дрожь зарождалась где-то в самом центре его существа и волнами расходилась по всему телу. Его зубы непроизвольно стиснулись, когда он попытался сопротивляться, попытался сжать челюсти, чтобы не впустить вилку. Но Райан был сильнее. Гораздо сильнее. Пальцы миллиардера, держащие его подбородок, сжались чуть крепче. Не до синяков, но до того уровня давления, когда сопротивление вызывает глухую боль. Большой палец Райана снова надавил на нижнюю губу мальчика, скользнув по влажной коже. — Открой рот, Оливер, — приказ прозвучал так мягко, так пугающе ласково, что у Оливера помутилось в голове. Эта извращенная, насильственная нежность была страшнее любого крика. И тело Оливера предало его. Его губы дрогнули и послушно разомкнулись. Райан медленно, не отрывая своего тяжелого, гипнотического взгляда от зеленых глаз мальчика, поднес вилку и вложил кусок теплого мяса ему в рот. Серебро коснулось языка Оливера. Вкус роскошной еды смешался с металлическим привкусом собственного страха. Райан вытащил пустую вилку, но не убрал руку с лица Оливера. Его большой палец начал медленно, поглаживающим движением массировать линию челюсти парня. — Глотай, — прошептал Райан, его дыхание опалило щеку Оливера. Оливер сглотнул. В ту же секунду по его телу ударила волна, от которой у него потемнело в глазах. Это был не просто страх. Это было нечто гораздо более темное, стыдное и разрушительное. Под давлением этой абсолютной, тотальной доминации организм Оливера дал сбой. Его измученная психика, не найдя выхода, попыталась найти спасение в подчинении. Жаркий, густой румянец мгновенно вспыхнул на его шее, заливая ключицы, скрытые под идеальным белым шелком рубашки, и поднимаясь к щекам. Кожа под ледяными пальцами Райана запылала. Но хуже всего было то, что происходило ниже. Внизу живота Оливера вдруг скрутился тугой, тяжелый узел. Горячая волна неестественного, больного возбуждения прошила его пах, отдаваясь пульсацией в бедрах. Его мышцы на ногах дрогнули. Он сидел, зажатый между коленями Райана, насильно накормленный с его рук, лишенный воли, лишенный голоса, и его собственное тело реагировало на этого монстра, на эту удушающую близость пугающим, первобытным трепетом. Оливер издал тихий, задушенный всхлип. Это был звук чистейшего, невыносимого стыда. Он ненавидел себя в эту секунду больше, чем ненавидел Райана. Он ненавидел этот румянец, ненавидел эту слабость в бедрах, ненавидел то, как его тело отзывалось на ласковое поглаживание большого пальца Блэквуда по его скуле. Он был животным, которое только что осознало, что ему нравится рука хозяина, надевающего на него ошейник. Райан почувствовал эту дрожь. Он увидел этот пылающий, отчаянный румянец, увидел, как помутнели зеленые глаза мальчика, как его дыхание стало сбивчивым, поверхностным. Хищник считал эту физиологическую реакцию мгновенно. Губы Блэквуда растянулись в медленной, триумфальной улыбке. Это был оскал дьявола, который только что выиграл душу. — Какая... честная реакция, — бархатным шепотом произнес Райан, склоняясь еще ниже, так, что их носы почти соприкоснулись. — Твой разум может ненавидеть меня, Оливер. Твой разум может кричать и сопротивляться. Но твое тело умнее. Оно уже знает, кому принадлежит. Оно знает, что под моей властью ему не нужно ни о чем беспокоиться. Райан снова наколол кусок еды на вилку и поднес к губам Оливера. На этот раз сопротивления не было. Оливер послушно открыл рот, съедая предложенное. Он жевал, глотая слезы бессилия, которые тихо катились по его пылающим щекам, впитываясь в пальцы Райана, всё еще сжимающие его челюсть. Мальчик больше не пытался выстроить границы. Границы были разрушены до основания, растоптаны дорогими ботинками Блэквуда и засыпаны пеплом. Оливер понял, с леденящей кровь ясностью, что он не сможет сбежать не только потому, что его держит контракт. Он не сможет сбежать, потому что это темное, токсичное болото заботы уже начало засасывать его. Эта удушающая власть давала извращенное чувство безопасности. Ему больше не нужно было принимать решения. Ему не нужно было бороться. За него теперь решал Бог, сидящий напротив. Райан кормил его методично, кусок за куском, пока тарелка не опустела. Каждый раз, когда серебро касалось губ Оливера, Блэквуд наблюдал за тем, как содрогается тело мальчика, как усиливается его румянец, как сдается его воля. Это было интимнее любого сексуального акта. Это было проникновение в самую суть человека, поглощение его личности в прямом эфире. Когда с едой было покончено, Райан бросил вилку на стол. Звон металла прозвучал как финальный аккорд симфонии разрушения. Блэквуд не отстранился. Вместо этого он переместил свою руку с подбородка Оливера на его затылок. Ледяные пальцы зарылись в золотистые волосы, жестко, но бережно притягивая голову парня вперед, пока лоб Оливера не уперся в плечо Райана. Оливер обмяк. Его руки безвольно упали вдоль туловища. Он сидел, уткнувшись лицом в дорогой пиджак миллиардера, вдыхая его запах, и тихо, судорожно всхлипывал. Его тело всё еще дрожало от того больного возбуждения, смешанного со страхом, а мозг тонул в абсолютной, спасительной пустоте. Райан медленно гладил его по волосам. — Умница, — прошептал Райан в макушку мальчика. — Вот видишь? Быть моим совсем не больно, если ты прекращаешь сопротивляться. Оливер зажмурился, чувствуя, как его слезы пропитывают ткань пиджака. Он проиграл.