«Олененок»

05:14 утра. Суббота. Время, когда Манхэттен внизу, у подножия башни, погружается в самую глубокую, предрассветную кому. В эти часы замолкают даже сирены, а неоновые вывески кажутся болезненными пятнами на теле уставшего города. Но здесь, на высоте птичьего полета, в абсолютной, стерильной тишине пентхауса Райана Блэквуда, время подчинялось иным законам. Райан не спал. Он не сомкнул глаз ни на секунду с того самого момента, как принес свою изломанную, сдававшуюся добычу в эту спальню. Его тело, привыкшее функционировать на микродозах сна и лошадиных дозах кофеина, сейчас даже не требовало отдыха. В крови бурлил чистейший, синтезированный самим мозгом эндорфин — наркотик абсолютной, безоговорочной власти. Этот химический коктейль делал его зрение острее, а мысли — кристально ясными. Он лежал на спине, подложив одну руку под голову, а другой властно, по-хозяйски обнимал то, что теперь принадлежало ему по праву победителя. Оливер спал. Мальчик лежал на боку, почти полностью закинув ногу на бедро Райана, уткнувшись лицом в его грудь. Его тонкие пальцы были намертво, до побелевших костяшек вцеплены в черную шелковую простыню, словно даже во сне он боялся сорваться в пропасть. Он дышал глубоко, но неровно. Иногда его грудная клетка вздрагивала, а из приоткрытых, искусанных губ вырывался тихий, надломленный всхлип — фантомное эхо вчерашней панической атаки. Райан медленно, стараясь не разбудить, повернул голову и посмотрел на свое творение. В слабом, синеватом свете предрассветных сумерек, льющемся сквозь панорамные окна, Оливер казался произведением искусства эпохи Возрождения. Бледная кожа светилась на фоне темного, почти черного графитового шелка постельного белья. Золотистые волосы, обычно непокорные, сейчас разметались по ключицам и груди Райана мягким ореолом. Длинные, пушистые ресницы отбрасывали глубокие тени на впалые щеки. Он был идеален. Сломлен, выпотрошен, лишен всего человеческого, но именно в этой абсолютной уязвимости Райан видел наивысшую форму эстетики. Хищник не мог оторвать взгляда от своей жертвы. Вуайеризм, который зародился в нем несколько дней назад перед мониторами камер наблюдения, теперь эволюционировал в нечто гораздо более темное и всепоглощающее. Смотреть на Оливера через экран было упоительно, но владеть им физически, осязать его тепло, чувствовать, как бьется его пульс под твоей рукой — это был экстаз, граничащий с безумием. Ледяные пальцы Райана медленно, невесомо скользнули по золотистым прядям мальчика, убирая их с бледной шеи. И там, в самом центре, прямо над яремной впадиной, во тьме спальни пульсировало клеймо. Гематома, которую Райан оставил своими зубами в служебном лифте музея, за ночь потемнела. Она приобрела глубокий, багрово-чернильный оттенок, а края налились тяжелой синевой. Красные полукружья отпечатков его зубов врезались в кожу так глубоко, что казались выжженными каленым железом. Райан смотрел на это уродливое, жестокое пятно, и его грудь расширялась от глубокого, собственнического вздоха. Это была его подпись. Автограф творца на законченном шедевре. Он вспомнил тот момент в лифте. Вспомнил, как вспыхнул рассудок от одной только мысли, что грязные пальцы Себастьяна Вейна касались талии Оливера. Эта ревность была иррациональной, первобытной. Райан никогда раньше не испытывал ничего подобного. Люди всегда были для него ресурсом, инструментами, которые можно использовать и выбросить. Ни одна женщина, ни один мужчина, делившие с ним постель в прошлом, не вызывали в нем желания разорвать кому-то глотку за один лишь взгляд. Но Оливер... Оливер был другим. Оливер был проектом его жизни. Райан прикоснулся подушечкой большого пальца к самому краю багрового синяка. Кожа мальчика даже во сне отозвалась легкой дрожью, а температура в этом месте была заметно выше. Он горел. Горел меткой Блэквуда. «Люди называют меня социопатом», — холодно, отстраненно подумал Райан, продолжая гипнотически очерчивать клеймо. — «Они думают, что власть — это нули на банковских счетах, политические марионетки и способность разрушить чужой бизнес одним звонком. Идиоты. Они мыслят категориями грязи». Для Райана истинная власть всегда заключалась в контроле над реальностью. И вчера, в своем кабинете на девяностом этаже, он совершил акт истинного божественного творения. Он не просто разрушил старую жизнь Оливера. Он заставил мальчика своими руками сжечь мосты. Заставил его оттолкнуть единственного друга, отказаться от своего прошлого, изолировать себя в вакууме. Райан прокручивал в голове сцену вчерашней панической атаки, смакуя каждую секунду. Как Оливер задыхался, как он рыдал, упершись лбом в стеклянный стол. И тот самый, кульминационный момент, когда рухнули последние бастионы сопротивления. Момент, когда руки Оливера сами обвили грудь Райана. Мальчик искал спасения у своего же палача. Это был идеальный парадокс, алгоритм, выведенный Райаном с математической точностью. Чтобы заставить гордую, дикую птицу полюбить клетку, нужно убедить её, что небо снаружи отравлено. Райан отравил небо Оливера. Он уничтожил всё, что давало ему кислород: кофейню, долги, Майка, возможность заботиться о матери. И когда Оливер начал задыхаться, Райан стал его единственными легкими. Он почувствовал, как Оливер во сне чуть сильнее прижался к нему, пряча лицо в ткани его черной рубашки. Мальчик искал тепло. Его подсознание уже перестроилось, идентифицируя Райана не как источник угрозы, а как источник абсолютной, безальтернативной безопасности. Губы Райана растянулись в медленной, хищной усмешке во тьме. Он выиграл. Золотой ошейник защелкнулся намертво. Юридически, физически, морально — Оливер Хейз принадлежал Райану Блэквуду до последней капли крови. Никто не придет его искать. Никто не задаст вопросов. А даже если попытается — Элиас Вуд сотрет их в порошок быстрее, чем они успеют произнести имя мальчика. Оливер изолирован. Поглощен. Но по мере того, как триумф растекался по венам миллиардера, он начал осознавать нечто пугающее. Райан смотрел на вздымающуюся грудь мальчика, чувствовал его пульс, бьющийся синхронно с его собственным, и понимал, что насыщения не наступило. Победа не принесла покоя. Напротив, она разверзла внутри него черную, зияющую дыру ненасытного голода. Обычная жажда контроля диктовала бы ему наслаждаться результатом. Оливер подчинен. Он сидит у его ног, выполняет команды, позволяет одевать себя, кормить себя, носить свои метки. Что еще нужно? «Всего», — прошептал внутренний голос Райана. Его ледяная ладонь медленно, собственнически скользнула по спине Оливера, оглаживая выступающие позвонки сквозь тонкий кашемир пижамы. Ему было мало юридического контроля. Мало того, что Оливер выполняет приказы из страха или безысходности. Мало даже этого физического подчинения, когда тело мальчика предательски вспыхивает румянцем от его прикосновений. Райан смотрел на закрытые глаза Оливера и чувствовал, как внутри зарождается маниакальное, безумное желание вскрыть его черепную коробку и залезть внутрь. Он хотел контролировать его сны. Он хотел знать, какие образы проносятся в голове мальчика, когда тот спит. Он ненавидел тот факт, что прямо сейчас, в эту самую секунду, подсознание Оливера может блуждать где-то в Квинсе, или вспоминать лицо матери, или видеть океан. Все эти мысли, не санкционированные Райаном, были кражей его собственности. Синдром Бога — это болезнь, которая не знает стадии ремиссии. Она только прогрессирует. Райан поймал себя на мысли, что хочет переписать нейронные связи Оливера. Он хочет стать единственным синапсом, который вспыхивает в его мозгу. Он жаждал, чтобы Оливер забыл свое собственное имя, забыл концепцию свободы как таковую. Чтобы в его сознании не осталось ни одного концепта, кроме «Райан». Это была клиника. И Блэквуд, будучи гениальным аналитиком, прекрасно осознавал, что его одержимость приобретает патологические формы. Но он не собирался с ней бороться. Он собирался дать ей сожрать себя и Оливера целиком. Он приподнялся на локте, нависая над спящим парнем. Лицо Райана оказалось в нескольких сантиметрах от лица Оливера. Он мог пересчитать каждую веснушку на этом бледном носу. Он втянул воздух, наполняя легкие запахом мальчика. Цитрус, дождь и легкий, едва уловимый аромат страха, который теперь смешивался с запахом самого Райана. Оливер пах им. Его шампунем, его постельным бельем, его кожей. Симбиоз. — Ты думаешь, что ад закончился, Олененок? — беззвучно, одними губами прошептал Райан, глядя на вздрагивающие ресницы мальчика. — Ты думаешь, что сдался, и теперь я оставлю тебя в покое? Его пальцы мягко, дразняще очертили линию губ Оливера. — О нет. Мы только начинаем. Вчера я разрушил твой внешний мир. Сегодня... сегодня я начну разбирать на части твой внутренний. Я вытащу из тебя каждую мысль о свободе. Я вытравлю из тебя гордость так тщательно, что ты сам будешь умолять меня запретить тебе дышать без моего разрешения. Райан чувствовал, как от этих мыслей тяжелеет низ живота. Желание взять Оливера прямо сейчас, разбудить его грубостью, вмять в этот дорогой матрас и заставить стонать свое имя, было почти невыносимым. Он вспомнил, как дрожали бедра мальчика вчера вечером, когда он кормил его с вилки. Вспомнил тот жаркий, густой румянец, заливающий шею. Оливер был гиперчувствителен. Его тело было настроено на Райана, как сложный, идеально откалиброванный инструмент. Но Райан заставил себя остановиться. Не сейчас. Если он возьмет его сейчас, это будет просто акт физического доминирования. Изнасилование воли. А Райану нужна была абсолютная, добровольная капитуляция на уровне инстинктов. Он хотел, чтобы Оливер проснулся, осознал свое положение, осознал ту бездну, в которую он упал, и сам потянулся к нему за спасением. Он должен выдрессировать его. Как дрессируют дикого зверя. Жесткими рамками и удушающей, парализующей лаской. Оливер должен усвоить, что любая самостоятельность причиняет боль, а покорность — приносит абсолютный, божественный экстаз. Свет за окном начал неумолимо светлеть. Серость сменилась бледным золотом утреннего солнца. Первые лучи скользнули по стеклам небоскребов, пронзая спальню острыми лезвиями света. Один из лучей упал прямо на лицо Оливера. Мальчик поморщился во сне. Его брови сошлись на переносице, он издал тихий, протестующий звук и попытался отвернуться от источника света, еще сильнее вжимаясь в Райана. Его рука, покоившаяся на груди Блэквуда, инстинктивно сжалась, комкая черную ткань рубашки. Райан замер. Каждое движение Оливера отзывалось в нем пульсацией контроля. Он смотрел, как просыпается его собственность. Как медленно, с трудом поднимаются тяжелые веки, открывая миру мутные, лишенные фокуса зеленые глаза. Райан знал, что сейчас произойдет. Он знал алгоритм пробуждения жертвы после тяжелой психологической травмы. Сначала непонимание. Дезориентация в пространстве. Затем — удар памяти. Вспышка осознания того, что всё, что произошло вчера, не было кошмарным сном. И, наконец, паника. Оливер моргнул раз, другой. Его взгляд заскользил по черным шелковым простыням, по белой стене, по панорамному окну. А затем он поднял голову и встретился взглядом с черными, немигающими глазами Райана, который нависал над ним, как монолит. Райан физически почувствовал, как тело мальчика окаменело. Дыхание Оливера мгновенно остановилось. В его расширенных зрачках вспыхнул тот самый первобытный, животный ужас, который Райан так жаждал увидеть. Оливер осознал, где он находится. Он лежал в постели своего мучителя, прижимаясь к нему всем телом, уткнувшись носом в его грудь. Резкий, инстинктивный рывок Оливера был подобен трепыханию птицы, чьи лапы уже намертво увязли в клее. Мальчик попытался отшатнуться, вжаться в спинку кровати, спастись бегством от осознания того, где именно он проснулся. Но Райан был готов. Его реакция, отточенная годами беспощадной корпоративной войны, сработала быстрее, чем мысль успела сформироваться в голове жертвы. Железная хватка Райана на талии парня не просто остановила его — она вжала Оливера обратно, с силой сминая тонкий кашемир пижамы, вдавливая хрупкое тело в твердую, лишенную всякого сострадания грудь миллиардера. — Доброе утро, Олененок, — пророкотал Райан. Его голос, низкий, хриплый после бессонной ночи, был пропитан темной, ядовитой лаской. — Куда ты так спешишь? Наш день только начинается. Оливер замер, тяжело, прерывисто дыша. Его грудная клетка ходила ходуном, ударяясь о грудь Райана. Зеленые глаза, огромные, влажные от невыплаканного ужаса, расширились до предела, глядя в поглощающую черную бездну зрачков Блэквуда. Райан упивался этим взглядом. Он физически чувствовал, как пульс мальчика колотится под его пальцами — быстрый, рваный, как у загнанного кролика. Этот страх был чистейшим нектаром. Он доказывал, что иллюзии прошлой жизни окончательно разрушены. Оливер больше не строил планов на побег. Он смотрел на Райана так, как смертный смотрит на древнее, безжалостное божество: с абсолютным, парализующим ужасом и пониманием собственной ничтожности. — Я... я... — губы Оливера дрогнули, но слова застряли в пересохшем горле. Он попытался упереться ладонями в плечи Райана, чтобы хоть на дюйм увеличить дистанцию, но руки Блэквуда были несокрушимы. — Тише, — Райан медленно поднял свободную правую руку. Ледяные, длинные пальцы скользнули по пылающей щеке мальчика, заставляя его вздрогнуть. — Тебе больше не нужно никуда бежать. Тебе не нужно ничего решать. Твоя единственная задача на сегодня, на завтра и на всю оставшуюся жизнь — это позволять мне заботиться о тебе. Райан смотрел, как от этих слов лицо Оливера искажается от болезненного когнитивного диссонанса. Слово «заботиться» в устах Райана звучало как смертный приговор. И Блэквуд намеревался привести этот приговор в исполнение прямо сейчас. Он откинул тяжелое шелковое одеяло, обнажая их сплетенные тела. Прохладный утренний воздух спальни коснулся кожи Оливера, заставив его поежиться, но Райан не дал ему времени на адаптацию. Миллиардер плавно поднялся с постели, потянув мальчика за собой. Ноги Оливера, ослабевшие от стресса и ночной истерики, едва коснулись ворса белого ковра, как тут же подогнулись. Райан знал, что так будет. Он ждал этого. Не дав Оливеру упасть, Райан одним легким, властным движением подхватил его на руки. Одна рука миллиардера легла под колени мальчика, вторая крепко обхватила его за спину. Оливер тихо вскрикнул от неожиданности, инстинктивно вцепившись пальцами в ткань черной рубашки Райана на его плечах. Райан прижал его к своей груди. Мальчик был пугающе легким. Райан нес его так, словно тот ничего не весил, и это физическое превосходство пьянило хищника еще сильнее. Оливер был полностью, абсолютно в его власти. Если Райан разожмет руки — он упадет. Если Райан решит сжать их сильнее — сломает ему ребра. Жизнь этого упрямого, прекрасного создания теперь зависела от каждого движения мышц Блэквуда. — Райан... отпустите... я могу идти сам, — слабо, почти жалобно прошептал Оливер, уткнувшись раскрасневшимся лицом в изгиб шеи миллиардера. Запах озона и горького дерева вновь окутал его, парализуя волю. — Нет, не можешь, — холодно и безапелляционно отрезал Райан, шагая по мягкому ковру в сторону огромной, утопающей в утреннем свете ванной комнаты. — С этого момента ты не делаешь ничего, что я могу сделать за тебя. Твоя самостоятельность — это иллюзия, которую мы сейчас будем искоренять. Райан внес его в просторную ванную, отделанную черным мрамором и хромом. Он подошел к широкой, прохладной столешнице у гигантского зеркала и бережно, но бескомпромиссно усадил Оливера на мрамор. Мальчик инстинктивно сжался, обхватив себя руками за плечи. Его босые ноги не доставали до пола, и эта поза лишала его последних остатков устойчивости. Он сидел перед Райаном, маленький, изломанный, с растрепанными золотистыми волосами и расширенными от паники глазами. Райан встал между его раздвинутых коленей, отрезая пути к отступлению. Он навис над ним, блокируя собой отражение в зеркале, становясь для Оливера единственным объектом в этой стерильной комнате. Блэквуд включил воду, идеально отрегулировав температуру до приятного, расслабляющего тепла. Шум льющейся воды заполнил помещение, создавая интимную, изолированную атмосферу. Райан взял с полки мягкое, толстое полотенце из египетского хлопка и медленно повернулся к Оливеру. — Подними руки, — скомандовал Райан. Голос был тихим, но в нем не было ни капли просьбы. Это была инструкция, невыполнение которой несло за собой последствия. Оливер судорожно сглотнул. Его глаза забегали по лицу Райана, пытаясь найти хоть каплю эмпатии, хоть тень пощады. Но там был лишь темный, немигающий взгляд исследователя, наблюдающего за реакцией подопытного. — Пожалуйста... я сам умоюсь... я могу сам одеться, — голос Оливера сорвался, превратившись в жалкий шепот. Густой, жаркий румянец стыда начал медленно заливать его бледные щеки. Сама мысль о том, что этот ледяной монстр будет его раздевать и мыть, вызывала у Оливера первобытную панику. Это было уничтожением последних личных границ. Вторжением на ту территорию, куда не допускаются даже самые близкие. Райан не разозлился. Он предвидел этот протест. Обучение животного всегда начинается с сопротивления. Ледяные руки миллиардера опустились на бедра Оливера, сжимая их сквозь тонкую ткань кашемировых брюк. Райан наклонился, его лицо оказалось в дюйме от пылающего лица мальчика. — Ты не понимаешь, Оливер, — шепот Райана был подобен бархатной удавке, затягивающейся на горле. — Слова «я сам» больше не существуют в твоем лексиконе. Пока ты находишься в моем доме, пока ты дышишь моим воздухом, твое тело — это моя привилегия. Я буду решать, когда тебе быть одетым, а когда — голым. Я буду решать, как пахнет твоя кожа. Подними руки. Райан чуть сильнее сжал пальцы на бедрах мальчика. Не до синяков, но до ощутимой, пульсирующей боли, которая служила четким сигналом: сопротивление бесполезно. Грудь Оливера тяжело вздымалась. Слезы бессилия, которые он так отчаянно пытался сдержать, предательски заблестели на пушистых ресницах. Его воля, уже истерзанная ночным кошмаром, дала окончательную трещину. Мальчик медленно, трясущимися руками, поднял их вверх, словно сдаваясь в плен. В глазах Райана вспыхнул темный, садистский триумф. Он смотрел на эту капитуляцию и чувствовал, как внутри разворачивается тугая спираль абсолютного удовлетворения. Он дрессировал его. Медленно, методично, шаг за шагом лишая его права распоряжаться собственной плотью. Райан ухватился за край графитовой футболки Оливера и одним плавным движением стянул её через голову мальчика, отбрасывая в сторону. Воздух кондиционера коснулся обнаженного торса Оливера, вызвав у него крупную дрожь. Но дело было не только в температуре. Он сидел полуголый, беззащитный, перед человеком, который вчера оставил на нем свои зубы. Райан смотрел на него жадным, препарирующим взглядом. Он изучал выступающие ключицы, впалый живот, светлую, безупречную кожу, которая сейчас пылала от неконтролируемого, болезненного румянца. И, конечно же, взгляд Райана мгновенно примагнитился к шее. Багровое, черно-синее клеймо выглядело уродливым, жестоким шедевром на этой мраморной коже. Райан намочил мягкое полотенце в теплой воде, капнул на него немного дорогого геля для душа с ароматом горького дерева и озона — своего собственного запаха — и вернулся к Оливеру. — Расслабься, — приказал Райан, хотя знал, что это невозможно. Теплое, влажное полотенце коснулось лица Оливера. Райан начал медленно, с пугающей, парализующей нежностью протирать его скулы, стирая следы вчерашних слез и ночного пота. Движения миллиардера были выверенными, заботливыми, но эта забота была токсичной. Она лишала Оливера субъектности, превращая его в куклу, за которой ухаживает безумный кукловод. Оливер зажмурился. Он закусил нижнюю губу так сильно, что на ней проступила капелька крови. Эта интимность сводила его с ума. Запах Райана, который теперь втирался прямо в его кожу, заменял собой его собственный запах. Полотенце скользнуло ниже, по линии подбородка, к горлу. Райан остановился прямо над багровым клеймом. Он отложил полотенце и коснулся синяка голыми, ледяными пальцами. Оливер тихо, прерывисто выдохнул, его плечи дернулись. — Болит? — шепотом спросил Райан, глядя на то, как судорожно бьется пульс мальчика под его пальцами. Оливер не ответил. Он лишь кивнул, не открывая глаз, по его щеке скатилась одинокая слеза. — Хорошо, — голос Райана был лишен всякого сожаления. В нем звучало глубокое, темное одобрение. — Эта боль напоминает тебе о том, кому ты принадлежишь. Каждый раз, когда ты будешь поворачивать голову, каждый раз, когда воротник коснется этой метки, ты будешь вспоминать мое имя. Ты будешь вспоминать, кто твой хозяин. Райан продолжил омовение. Он спустился ниже, влажной тканью оглаживая грудь Оливера, его плечи, руки. Мальчик сидел абсолютно неподвижно, лишь мелкая, безостановочная дрожь сотрясала его тело. Румянец не спадал, он, казалось, въелся в кожу навечно. Райан упивался этой реакцией. Он видел, как сильно Оливер ненавидит эту процедуру, но еще больше он видел, как тело мальчика, вопреки разуму, отзывается на эту удушающую, безальтернативную заботу покорностью. Закончив, Райан вытер его сухим, теплым полотенцем. Каждое промакивающее движение было актом собственности. — Встань, — приказал Блэквуд. Оливер послушно соскользнул с мраморной столешницы. Его ноги всё еще дрожали, и Райану пришлось придержать его за талию. Миллиардер развернул мальчика лицом к огромному зеркалу и встал позади него. Райан смотрел на их отражение. Бледный, изломанный юноша с золотистыми волосами, на чьей шее кричало багровое клеймо, и высокий, темный хищник в черной рубашке, чьи руки властно лежали на его талии. Идеальная картина абсолютного доминирования. — Посмотри на себя, Оливер, — голос Райана вибрировал прямо за спиной мальчика. — Посмотри, во что ты превратился. Оливер медленно, с усилием заставил себя открыть глаза и посмотреть в зеркало. Он не узнавал человека, который смотрел на него в ответ. Это был не гордый студент, готовый бросить вызов системе. Это была вещь. Дорогая, сломанная игрушка, от которой пахло озоном и коньяком. Райан отпустил его талию и подошел к скрытому в стене шкафу. Он распахнул дверцы. Там висели ряды безупречных костюмов, рубашек и галстуков самого Блэквуда. Райан провел рукой по вешалкам и вытащил черную шелковую рубашку — свою собственную, ту самую, которая еще вчера облегала его плечи. Он вернулся к Оливеру и развернул вещь. — Одень руки, — приказал Райан. Оливер непонимающе уставился на черную ткань. — Но... это же ваша вещь, — пролепетал он. — Франсуа сшил мне вчера гардероб... — Франсуа сшил тебе униформу для внешнего мира, — ледяным тоном перебил Райан, и в его глазах блеснул опасный, собственнический огонь. — Но здесь, в этих стенах, ты не будешь носить ничего, кроме того, что принадлежит мне. Ты будешь носить мои вещи. Ты будешь пахнуть мной. Ты будешь утопать в моей одежде, чтобы каждую секунду чувствовать, как я обнимаю тебя, даже когда меня нет рядом. Одень руки. Этот психологический ход был рассчитан с садистской точностью. Райан отнимал у Оливера не только свободу действий, он отнимал у него визуальную идентичность. Заворачивая мальчика в свою собственную одежду, Райан буквально поглощал его, превращая в свою тень. Пальцы Оливера затряслись. Он медленно просунул руки в длинные, слишком широкие для него рукава черного шелка. Ткань была тяжелой, прохладной и до одури пахла Блэквудом. Запах ударил Оливеру в голову, заставляя колени вновь ослабнуть. Райан подошел вплотную. Он не позволил Оливеру самому застегнуть пуговицы. И снова эта мучительная, парализующая процедура. Ледяные пальцы миллиардера скользили по груди мальчика, застегивая одну пуговицу за другой, двигаясь снизу вверх. Каждое касание костяшек о горячую кожу Оливера вызывало у того судорожный выдох. Райан застегнул пуговицы до середины груди и остановился. Рубашка Блэквуда была Оливеру велика. Плечевые швы съехали вниз, шелк свободно струился по худой фигуре, создавая образ абсолютной, порочной беззащитности. А расстегнутый ворот широко распахивался, демонстрируя миру багровое, жестокое клеймо на бледной шее. Райан взял широкие манжеты, которые полностью скрывали кисти Оливера, и начал медленно, методично закатывать их до локтей. Его пальцы скользили по тонким запястьям парня, очерчивая проступающие голубые венки. Оливер стоял, не смея пошевелиться. Он был полностью поглощен Райаном. Одет в его шелк, вымыт его гелем, заклеймен его зубами. Блэквуд закончил с манжетами и отступил на полшага, наслаждаясь видом своего творения. Мальчик перед ним был воплощением его Синдрома Бога. Он сломал его сопротивление, стер его прошлую жизнь и теперь заново собирал его по собственным, извращенным чертежам. Оливер дрожал, его щеки пылали, а глаза были полны покорного, безысходного ужаса. Он научился принимать эту удушающую заботу как единственно возможную реальность. — Идеально, — бархатным, торжествующим шепотом произнес Райан. Он подошел вплотную и, нарушая все законы гравитации в мире Оливера, наклонился и прижался горячими губами прямо к багровому синяку на шее мальчика. — Ты весь мой, Олененок. От первого до последнего вдоха. Солнечный свет заливал колоссальную гостиную пентхауса, отражаясь от полированных поверхностей черного мрамора и стекла. Это было пространство, созданное для того, чтобы демонстрировать статус: панорамные окна во всю стену открывали вид на Центральный парк и стальной лес Манхэттена, лежащий у ног Блэквуда. Но для Райана этот вид давно потерял свою привлекательность. Единственным произведением искусства, достойным его внимания в это утро, был мальчик, сидевший на краю огромного кожаного дивана. Оливер утопал в черном шелке чужой рубашки. Ткань, сохранившая запах Райана, струилась по его худым плечам, а глубокий, расстегнутый ворот безжалостно выставлял напоказ багровое клеймо. Мальчик сидел неподвижно, сложив дрожащие руки на коленях, глядя в пол невидящим, стеклянным взглядом. Он был похож на скульптуру из белого мрамора, которую вандал осквернил темной краской, но именно это осквернение делало её бесценной в глазах Райана. Блэквуд стоял у панорамного окна со стаканом ледяной воды в руке, медленно потягивая жидкость. Он изучал свою собственность. Он наслаждался этой звенящей, идеальной покорностью. Вчерашняя истерика выжгла в Оливере последние очаги восстания. Дрессировка в ванной закрепила результат. Теперь Оливер не пытался прятаться, не пытался спорить. Он ждал команд. Его мозг, перегруженный стрессом и сломанный стокгольмским синдромом, перешел в режим энергосбережения, отдав пульт управления реальностью Райану. Блэквуд поставил стакан на столик и неторопливо подошел к дивану. Оливер вздрогнул, едва услышав его шаги, но не поднял головы, инстинктивно вжимая голову в плечи. — Ты был хорошим мальчиком вчера, Оливер, — глубокий, ровный голос Райана нарушил тишину гостиной. Миллиардер опустился на диван. Он не сел на почтительном расстоянии — он занял место вплотную к парню, так, что их бедра соприкоснулись. Оливер тихо, судорожно выдохнул, его тело мгновенно напряглось, как натянутая струна. Райан чувствовал жар, исходящий от кожи мальчика сквозь тонкий кашемир его брюк. — Твоя беседа с Майком... это было именно то, чего я от тебя ждал, — продолжил Райан, его голос стал мягче, приобретая те самые гипнотические, бархатные ноты. — Ты принял правильное решение. Ты защитил его, избавив от своего присутствия. А я, как человек дела, всегда поощряю правильные решения. Я верю в систему позитивного подкрепления. Райан достал из кармана своих брюк тот самый матовый черный смартфон, который стал для Оливера символом его изоляции. Блэквуд небрежно бросил аппарат на стеклянный журнальный столик прямо перед ними. — Сегодня суббота, Олененок. Время навестить семью, — Райан чуть повернул голову, наслаждаясь тем, как расширились глаза мальчика при этих словах. Зеленые радужки, до этого мутные и мертвые, вдруг вспыхнули робким, недоверчивым светом. — Ты позвонишь своей матери. Узнаешь, как ей спалось в новой палате. Оливер резко вскинул голову. Его губы приоткрылись. — Я... вы правда разрешите мне с ней поговорить? — в его голосе дрожала такая отчаянная, болезненная надежда, что Райан почувствовал острый укол садистского удовольствия. Мальчик смотрел на него как на бога, который милостиво дарует каплю воды умирающему от жажды. — Правда, — Райан слегка склонил голову. — Но у нас есть правила. Звонок будет на громкой связи. Телефон останется лежать на столе. И ты ни единым звуком, ни одной интонацией не дашь ей повода усомниться в том, что ты — самый счастливый человек в Нью-Йорке. Ты понял меня? Оливер судорожно, часто закивал. — Да. Да, я понял. Я всё сделаю, как вы скажете. Обещаю. Для Райана этот момент был истинным эстетическим экстазом. Гордость Оливера была стерта в пыль. Он сидел в чужой рубашке, с клеймом на шее, и умолял своего палача разрешить ему услышать голос матери. Блэквуд нажал кнопку на экране, набирая единственный номер, кроме своего, доступный в этом аппарате. Раздались длинные гудки. И в ту же секунду, когда пошел вызов, левая рука Райана, до этого лежавшая на спинке дивана, опустилась. Ледяные, сильные пальцы секьюритизировали бедро Оливера. Хватка была жесткой, властной. Райан сжал мышцу сквозь кашемир, физически пригвождая мальчика к месту, напоминая, кто именно является режиссером этой постановки. Оливер тихо охнул, его щеки мгновенно вспыхнули тем самым густым, предательским румянцем. Тело мальчика задрожало, но он не смел отодвинуться. — Алло? Олли? — из динамика смартфона раздался бодрый, чистый женский голос. Райан закрыл глаза на долю секунды, впитывая этот звук. Голос миссис Хейл больше не прерывался хрипами и свистом больных легких. Она дышала легко и свободно. И каждый её вдох, каждый её здоровый выдох был куплен за деньги Блэквуда. Райан владел её дыханием так же, как владел душой её сына. Это он был её спасителем. Пальцы Райана на бедре Оливера чуть сжались, подавая невидимый сигнал. Действуй. Оливер сглотнул. Он уставился на черный прямоугольник телефона, как на бомбу с часовым механизмом. — Привет, мам... — голос мальчика дрогнул лишь на мгновение, но он тут же взял себя в руки, выстраивая фальшивую, светлую интонацию. — Да, это я. Как ты? Как твоя первая ночь в клинике? — О, милый, это просто сказка! — женщина на другом конце провода радостно рассмеялась. Этот смех резанул Оливера по живому, но Райан, сидящий рядом, лишь удовлетворенно хмыкнул. — Я спала как младенец! Здесь такие кровати, а воздух... Олли, они поставили мне какой-то новый увлажнитель с лекарствами, и я сегодня утром впервые за десять лет проснулась без кашля. Медсестры порхают вокруг меня, словно я королева. Я всё еще не могу поверить, что всё это правда. Твоя новая компания... они просто невероятные! Райан медленно, гипнотически провел большим пальцем по внутренней стороне бедра Оливера. Движение было медленным, интимным, разрушающим все личные границы. Оливер вздрогнул, его дыхание сбилось. Он бросил отчаянный, затравленный взгляд на профиль миллиардера, но Райан смотрел только на телефон, его лицо оставалось непроницаемой маской. — Я... я так рад, мам, — выдавил Оливер. Его голос прозвучал чуть выше обычного. Ему приходилось концентрироваться на каждом слове, пока ледяная рука Райана, обжигая его кожу, скользила чуть выше, к паху. — Ты заслужила это. Тебе давно нужно было нормальное лечение. — А как ты, мой мальчик? — в голосе матери зазвучала забота. Та самая забота, за которую Оливер продал себя в рабство. — Ты звонишь с рабочего? У тебя же сегодня выходной, или твои новые боссы заставляют тебя трудиться даже в субботу? Ты вчера так быстро отключился, я даже не успела расспросить тебя про твоего начальника. Какой он? В гостиной повисла густая, тяжелая пауза. Пальцы Райана остановились в опасной близости от паха Оливера. Миллиардер чуть повернул голову и посмотрел прямо в глаза парню. В черных, бездонных колодцах его зрачков читался немой, бескомпромиссный приказ: «Расскажи ей. Расскажи ей, как сильно ты меня любишь». Оливер почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Он сидел, заклейменный, сломанный, дрожащий от возбуждения и стыда под рукой монстра, и должен был лгать самому родному человеку на земле. — Мой... мой босс? — Оливер заставил себя сделать вдох. Он смотрел в глаза Райану, словно кролик, загипнотизированный удавом. — Он... он очень требовательный. Райан чуть сжал пальцы на его бедре, предупреждая. Мало. — Но он... он потрясающий человек, мам, — голос Оливера задрожал, и эта дрожь, вызванная страхом и физическим напряжением, в динамике прозвучала как искреннее волнение. — Он невероятно щедрый. То, что он сделал для нас... для тебя... Я никогда не смогу с ним расплатиться. Для Райана эти слова были симфонией. Это был абсолютный, божественный нектар. Слушать, как жертва поет ему дифирамбы, как она добровольно возводит его на пьедестал, пряча свои слезы и свою боль — это было высшей формой власти. Ирония ситуации заключалась в том, что Оливер говорил чистую правду: он действительно никогда не сможет с ним расплатиться. — Он заботится обо мне, мам. Он... он дал мне всё, — Оливер продолжал свою пыточную исповедь, чувствуя, как большой палец Райана снова пришел в движение, поглаживая чувствительную внутреннюю часть бедра, посылая волны постыдного жара вниз живота. Мальчик закусил губу, чтобы сдержать тихий, предательский стон. — Мне... мне очень повезло работать с ним. Райан медленно, победоносно улыбнулся. Это была улыбка дьявола. Он приблизился к Оливеру так близко, что его губы почти коснулись раскаленного, багрового клейма на шее мальчика, и вдохнул запах его покорности. — О, Олли, я так счастлива это слышать! — миссис Хейл чуть не плакала от радости. — Передай мистеру Блэквуду мою самую искреннюю материнскую благодарность. Он, должно быть, очень хороший человек, раз так заботится о своих сотрудниках. Береги эту работу, сынок. Слушайся его. «Слушайся его». Райан готов был расхохотаться в голос. Мать сама, своими собственными устами, затягивала ошейник на шее своего сына. Идеальная, замкнутая система, где нет ни одного изъяна. — Я передам, мам, — прошептал Оливер. Слеза всё-таки сорвалась с его ресниц и упала на черную шелковую ткань рубашки Райана, в которую он был одет. — Мне... мне пора идти. Мистер Блэквуд ждет отчет. Я позвоню тебе позже. Я люблю тебя. — И я тебя люблю, мой мальчик. Удачи! Райан потянулся свободной рукой и нажал красную кнопку отбоя. Связь оборвалась. Иллюзия нормальной жизни исчезла так же быстро, как и появилась, оставив Оливера один на один с его ледяным, всемогущим богом. Мальчик закрыл лицо обеими руками. Его плечи мелко, безостановочно тряслись. Он был опустошен. Он только что завершил строительство своей собственной тюрьмы, собственноручно замуровав последнюю дверь. Он обманул единственного человека, ради которого всё это затевалось. И самое страшное — он осознавал, что пути назад больше нет. Райан не убрал руку с его бедра. Напротив, он медленно сдвинулся еще ближе, так, что их тела соприкоснулись почти полностью. Миллиардер обвил Оливера свободной рукой за плечи, притягивая его к себе, словно пряча от жестокого мира, который сам же и уничтожил. — Ш-ш-ш... — Райан зарылся лицом в золотистые волосы Оливера, вдыхая их аромат. Его голос был пропитан темной, властной нежностью. — Ты всё сделал идеально, Олененок. Твоя мать счастлива. Она в безопасности. А ты... ты здесь. Со мной. Райан гладил его по спине, наслаждаясь тем, как тело мальчика, лишенное последних остатков воли, медленно обмякает в его руках. Оливер не пытался отстраниться. Он прижался к груди Блэквуда, утыкаясь лицом в его плечо, ища утешения у того самого человека, который сломал ему жизнь. Для Райана этот момент был кульминацией его эксперимента. Он был режиссером реальности. Он мог заставить этого мальчика плакать от боли, а в следующую секунду — благодарить его за эту боль. «Ты даже не представляешь, как сильно ты мне принадлежишь», — думал Райан, чувствуя горячие слезы Оливера на своей шее. — «Я вылепил тебя заново. Твой голос, твои страхи, твоя мать, твое тело — всё это теперь часть моей империи. И я никогда тебя не отпущу». Блэквуд медленно повернул голову и прижался губами к багровому клейму на шее Оливера, ощущая, как пульс мальчика начинает биться быстрее под его поцелуем. Сумерки пожирали Манхэттен с медлительностью сытого змея. Тени в огромной гостиной пентхауса удлинялись, расползаясь по черному мрамору пола, впитываясь в дорогие ковры и поглощая остатки дневного света. Райан Блэквуд сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал за тем, как город за панорамными окнами зажигает свои электрические огни. Но на самом деле он не видел города. Весь мир миллиардера сейчас сузился до нескольких квадратных метров у его ног. Оливер сидел на полу, прямо на пушистом ворсе ковра, прислонившись спиной к коленям Райана. Блэквуд приказал ему спуститься туда три часа назад. Он дал мальчику какую-то книгу из своей библиотеки — тяжелый трактат по макроэкономике — и велел читать. Но Оливер не перевернул ни одной страницы за последний час. Его голова была опущена, светлые волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо. Он сидел неподвижно, лишь его грудная клетка ритмично, поверхностно вздымалась под черной шелковой рубашкой Райана. Блэквуд смотрел на макушку мальчика, и внутри него, затапливая рациональную, холодную часть мозга, поднималась темная, тяжелая, пульсирующая волна абсолютного голода. Райан выстроил свою империю благодаря терпению. Он умел ждать. Он мог месяцами вести изнурительные переговоры, выматывая конкурентов, методично отрезая им пути к отступлению, чтобы в финале забрать их бизнес за бесценок. Терпение всегда было его главным оружием. Но сейчас, глядя на этого сломленного, покорного мальчика, сидящего у его ног, Райан чувствовал, как его хваленая выдержка трещит по швам, осыпаясь бетонной крошкой. Психологическая фаза была завершена. Он выпотрошил сознание Оливера. Стер его прошлое, отрезал от друзей, заставил собственными устами лгать матери, закрепляя иллюзию, что Райан — благодетель, а не палач. Разум Олененка сдался. Он признал власть Блэквуда, признал эту золотую клетку своим единственным убежищем. Но хищнику было этого мало. Тактильный голод Райана, который он сдерживал с того самого момента, как впервые увидел этого дерзкого студента в лобби корпорации, теперь требовал выхода. Блэквуду было недостаточно просто владеть его мыслями. Он хотел владеть каждой клеткой его тела, каждым нервным окончанием, каждым спазмом его мышц. Он хотел исследовать этот актив, который обошелся ему в сущие копейки по меркам Уолл-Стрит, но который стал самым ценным приобретением в его жизни. Райан медленно опустил руку. Его ледяные пальцы зарылись в золотистые волосы Оливера. Мальчик мгновенно вздрогнул, его тело рефлекторно напряглось, но он даже не попытался отстраниться. Напротив, он бессознательно подался назад, чуть сильнее прижимаясь затылком к бедру Райана. Этот крошечный, инстинктивный жест подчинения подействовал на миллиардера как удар хлыста. Низ живота Блэквуда стянуло тяжелым, раскаленным узлом. — Отложи книгу, Оливер, — голос Райана в тишине гостиной прозвучал низко, вибрируя от сдерживаемого напряжения. Оливер послушно, трясущимися руками закрыл тяжелый том и положил его на ковер рядом с собой. — Посмотри на меня. Мальчик медленно запрокинул голову. Зеленые глаза, в которых всё еще плескались остатки утренних слез, смешанные с темным, пугающим предвкушением, встретились со взглядом Блэквуда. В тусклом свете наступающего вечера зрачки Оливера были расширены, поглощая почти всю радужку. Он боялся. Но под этим страхом Райан видел то, что сводило его с ума: мальчик жаждал того, что должно было произойти, так же сильно, как и сам хищник. Тело Оливера, измученное адреналиновыми качелями, требовало разрядки. Оно хотело, чтобы Райан прикоснулся к нему. — Встань, — приказал Блэквуд, плавно поднимаясь из кресла. Оливер поднялся на ноги. Он стоял перед своим хозяином босой, утопая в черном шелке, который свободно скользил по его худым бедрам. — Иди ко мне. Он сделал неуверенный шаг вперед, останавливаясь вплотную к Райану. Блэквуд смотрел на него сверху вниз, впитывая каждую деталь этой абсолютной капитуляции. Миллиардер поднял обе руки и положил их на воротник рубашки. Его пальцы, холодные и твердые, коснулись бледных ключиц. Оливер судорожно сглотнул, его кадык дернулся, натягивая кожу прямо под тем уродливым, багровым клеймом, которое Райан оставил на его шее прошлой ночью. Райан начал медленно расстегивать пуговицы. Сверху вниз. — Этот шелк... он потрясающе пахнет мной, — прошептал Райан, глядя, как ткань расходится в стороны, обнажая бледную, чувствительную кожу на груди парня. — Он скрывал тебя от моих глаз весь день. Выполнял свою функцию. Но сейчас он мне мешает. Блэквуд стянул рубашку с плеч Оливера. Она бесшумно упала на ковер, образовав черную лужу у его босых ног. Оливер остался перед ним с обнаженным торсом. Воздух из кондиционера коснулся его кожи, и она мгновенно покрылась мурашками. Райан видел, как часто и неровно бьется сердце мальчика — прямо там, под тонкой клеткой ребер. Блэквуд чувствовал себя безумным коллекционером, который наконец-то снял защитное бронированное стекло со своего самого дорогого, эксклюзивного экспоната и теперь мог трогать его голыми руками. Ладони Райана легли на плечи Оливера, большие пальцы скользнули по впадинам ключиц. — Какое хрупкое создание, — голос Райана был пропитан ядовитым, обволакивающим восхищением. Он медленно повел руками вниз, по груди мальчика, очерчивая мышцы, спускаясь к ребрам. — Твое тело реагирует на меня быстрее, чем твой разум успевает это осознать. Блэквуд провел ногтями по его бокам. Оливер тихо, сдавленно охнул. Его спина инстинктивно выгнулась дугой, подаваясь навстречу холодным рукам. Густой, жаркий румянец мгновенно залил шею и щеки мальчика. Это была чистая, нефильтрованная физиология. Райан ломал его стыдливость, разрушал последние барьеры приличия, превращая Оливера в существо, сотканное из одних лишь оголенных нервов, жаждущих прикосновения. Руки Райана спустились на пояс кашемировых брюк. Он потянул за эластичную ткань, стягивая их вниз вместе с бельем. Оливер переступил с ноги на ногу, высвобождаясь из одежды. Теперь он стоял перед миллиардером абсолютно голый. Лишенный любой брони. Растоптанный, выставленный напоказ в залитой лунным светом гостиной. Он попытался инстинктивно прикрыть пах дрожащими руками, сгорая от невыносимого, сокрушительного стыда. — Убери руки, — металл в голосе Райана заставил мальчика вздрогнуть. — Тебе нечего прятать от меня. Всё, что ты из себя представляешь, принадлежит мне. Пальцы Оливера задрожали, но он послушно опустил руки вдоль туловища. Серебристая дорожка слезы скатилась по его пылающей щеке. Райан смотрел на него, и его собственное дыхание остановилось. Оливер был до одури прекрасен в своей уязвимости. Его плоть, бледная, стройная, отзывающаяся дрожью на каждое слово хозяина, была совершенна. И, что самое главное, возбуждение мальчика было очевидным. Он был напряжен, его пах пульсировал от тяжелой, больной жажды, которую он ненавидел умом, но с которой его тело не могло справиться. Райан сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство, и положил руки на талию Оливера, притягивая его вплотную к себе. — Ты дрожишь, Олененок, — прошептал Райан, склоняясь к уху мальчика. Его горячее дыхание обожгло кожу Оливера. — Тебе страшно? Или ты просто умираешь от желания, чтобы я наконец-то дотронулся до тебя по-настоящему? — Райан... пожалуйста... — это был даже не голос, это был жалкий писк сорванной струны. Блэквуд не стал отвечать. Он плавно, не разрывая зрительного контакта, опустился на колени прямо перед ним. Оливер резко втянул воздух, когда лицо Райана оказалось на уровне его бедер. Миллиардер физически чувствовал, как волна паники и экстаза накрывает мальчика с головой. Оливер никогда в жизни не был в подобной ситуации. Он никогда не отдавал себя на милость хищника с такой тотальной, парализующей обреченностью. Райан поднял руки и обхватил бедра Оливера сзади, крепко сжимая ягодицы, намертво фиксируя его на месте. Лицо Блэквуда приблизилось к плоскому животу. Он провел кончиком носа по горячей коже, вдыхая смешанный запах пота и страха, а затем открыл рот и прижался горячим, влажным языком прямо под пупком мальчика. — А-ах! — Оливер запрокинул голову, издав громкий, неконтролируемый стон. Его пальцы судорожно вцепились в темные волосы Райана, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться на слабеющих ногах. Райан начал свое исследование. Медленно, методично, с безжалостной скрупулезностью хирурга. Он целовал живот Оливера, спускаясь всё ниже. Его зубы слегка прикусывали чувствительную кожу над линией таза, заставляя мальчика вздрагивать и тихо скулить. Блэквуд чувствовал, как мышцы парня сводит судорогой от переизбытка сенсорной информации. Оливер был слишком чувствителен, слишком долго находился в состоянии хронического стресса, чтобы выдерживать такую ласку без потери рассудка. Но Райан не собирался давать ему быструю разрядку. Он хотел вытянуть из него душу. Правая рука Блэквуда скользнула вперед. Ледяные пальцы сомкнулись на твердой, пульсирующей плоти Оливера. Мальчик задохнулся. Его колени мгновенно подогнулись, и он рухнул бы на ковер, если бы Райан не держал его железной хваткой. — Стоять, — рявкнул Райан, не выпуская его бедра. — Держись за мои плечи. Оливер послушно, как сломанная марионетка, перенес руки с волос миллиардера на его плечи, мертвой хваткой сжимая дорогую шерсть костюма. Райан начал двигать рукой. Медленно. Пугающе неторопливо. Контраст между его холодной кожей и раскаленной, налитой кровью плотью Оливера был ошеломляющим. Блэквуд смотрел на лицо мальчика снизу вверх. Оливер кусал губы до крови, слезы безостановочно текли по его пылающим щекам, глаза были закачены. Он терял связь с реальностью. Весь его мир, вся его вселенная сейчас сосредоточилась в кулаке Райана. Блэквуд ускорил темп, жестко, властно оглаживая его, большим пальцем надавливая на самую чувствительную точку. Оливер застонал громче, его бедра инстинктивно подались вперед, навязывая ритм. Он был невероятно близок. Тело мальчика, изголодавшееся по высвобождению, неслось к краю пропасти на бешеной скорости. — Райан... Райан, пожалуйста... я сейчас... я не могу... — голос Оливера ломался, он умолял, забыв обо всем на свете. Он забыл про мать, про Майка, про свой абсурдный контракт. Он превратился в животное, жаждущее разрядки. Но в ту самую секунду, когда тело Оливера напряглось для финального спазма, когда его дыхание остановилось перед прыжком в бездну... Райан отпустил его. Он резко убрал руку, оставив мальчика балансировать на самом краю острой бритвы. Оливер издал сдавленный, хриплый крик, в котором смешались абсолютное отчаяние и острая физическая боль. Его бедра дернулись вперед по инерции, отчаянно ища ладонь Райана, ища спасения, но нашли лишь пустоту. Мальчик рухнул на колени прямо перед Блэквудом, не в силах больше держаться на ногах. Он упал на мягкий ковер, тяжело дыша, свернувшись калачиком, обхватив себя за плечи. Его тело била крупная, болезненная дрожь неудовлетворенности. Эджинг. Психологическая и физическая пытка, которая разрушает последние барьеры человеческой воли. Райан смотрел на него сверху вниз, чувствуя себя абсолютным божеством. Он управлял оргазмами этого парня. Он решал, когда Оливеру будет хорошо, а когда его тело будет кричать от мучительной, выжигающей пустоты. Блэквуд опустился на пол рядом с ним. Его рука властно легла на взмокшие от пота золотистые волосы. — Почему ты упал, Олененок? — ласково, с ледяной, садистской заботой прошептал Райан. — Тебе плохо? — Вы... вы остановились... — Оливер всхлипнул, не открывая глаз. Он был так разбит, что у него даже не было сил ненавидеть Райана за эту пытку. — Зачем... зачем вы это делаете? Пожалуйста... мне больно. — Тебе больно, потому что ты пытаешься сдерживать себя, — Райан наклонился и прижался губами к виску Оливера, слизывая соленую каплю пота. — Твое тело просит меня, но твой разум всё еще цепляется за жалкие остатки гордости. Я хочу, чтобы ты отказался от нее. Я хочу, чтобы ты признал свою жажду. Райан силой перевернул его на спину. Оливер не сопротивлялся. Он лежал на ковре, раскинув руки, тяжело, со свистом хватая ртом воздух. Его бледная грудь покрылась испариной. Райан навис над ним, блокируя собой весь остальной мир, становясь его единственным горизонтом. Рука Блэквуда снова легла на плоть мальчика. На этот раз Райан не стал церемониться. Его движения стали жесткими, быстрыми, бескомпромиссными. Он владел Оливером так, как владеют неодушевленным, но бесконечно дорогим предметом. Он сжимал его, тянул, доводя нервную систему парня до полного исступления. Оливер выгнулся дугой. Его рот широко распахнулся, но он не мог издать ни звука — из горла вырывался лишь сиплый, сорванный хрип. Ногти Оливера впились в предплечья Райана, оставляя полукруглые, кровоточащие следы на коже миллиардера. Блэквуд даже не поморщился. Эта крошечная физическая боль была ничтожна по сравнению с тем экстазом, который он испытывал, ломая психику своей жертвы. Оливер снова приблизился к грани. Его тело натянулось, как тетива перед выстрелом. — Райан! — закричал он, срывая голос в пустой гостиной. — Пожалуйста! Да! И Райан снова отдернул руку. Оливер зарыдал в голос. Это была полномасштабная истерика. Чистая, неконтролируемая, химическая истерика перегруженного мозга. Мальчик забился на ковре, его бедра судорожно подергивались, пытаясь получить разрядку об воздух. Он был полностью, тотально разрушен. Все его человеческие настройки были безвозвратно сбиты. Он был готов отдать Райану всё — свою душу, свою жизнь, лишь бы тот закончил эту пытку и подарил ему темное забвение. — Пожалуйста... — Оливер потянулся к нему дрожащими руками, цепляясь за лацканы пиджака Райана. Слезы заливали его искаженное лицо, зеленые глаза были безумными, лишенными всякой рациональности. — Хозяин... Райан... прошу вас... я всё сделаю... я ваш... только не бросайте меня так... не останавливайтесь... Слово «хозяин», сорвавшееся с губ Оливера в порыве абсолютного, животного отчаяния, стало для Райана тем самым триггером, который сорвал последние предохранители в его собственном мозгу. Голод Блэквуда, который он сдерживал весь день, вырвался на свободу с ревом обезумевшего зверя. Райан больше не мог играть с ним. Он больше не мог просто наблюдать. Он хотел поглотить его целиком, вбить себя в него так глубоко, чтобы Оливер больше никогда не смог различить, где заканчивается его тело и начинается плоть Райана. Блэквуд схватил мальчика за запястья, отрывая от своего пиджака, и мощным рывком поднялся на ноги, утягивая Оливера за собой. Парнишка болтался в его руках, как тряпичная кукла. Глаза Оливера были закрыты, он тяжело, со всхлипами дышал через рот. Райан подхватил его на руки. Оливер мгновенно прижался к нему, обхватив шею миллиардера руками, утыкаясь пылающим лицом в ключицу Райана, скуля и дрожа. Он был раскаленным. От него пахло потом, слезами и чистым, неразбавленным сексом. — Ты заслужил свою награду, Олененок, — прорычал Райан, широким шагом направляясь сквозь темную гостиную в сторону распахнутых дверей своей спальни. В голосе Блэквуда больше не было той наигранной, ледяной холодности. Там был только звериный, первобытный рык собственника, несущего свою добычу в логово. — Ты признал это. А теперь... теперь я покажу тебе, что значит принадлежать Райану Блэквуду. Тяжелые двери спальни бесшумно распахнулись перед Райаном, впуская его в царство абсолютной, изолированной от всего остального мира тьмы. Единственным источником света здесь была луна, чьи холодные, серебристые лучи падали сквозь панорамные окна прямо на колоссальную кровать, застеленную черным шелком. Райан подошел к постели и плавно, не разрывая зрительного контакта, опустил Оливера на матрас. Мальчик утонул в темной ткани. Черный шелк контрастировал с его нереально бледной, пылающей румянцем кожей, создавая картину порочного, дьявольского совершенства. Оливер лежал на спине, тяжело и рвано дыша, его грудная клетка ходила ходуном. Золотистые волосы разметались по темным подушкам, а зеленые глаза, огромные и блестящие от слез, неотрывно следили за каждым движением миллиардера. В этом взгляде больше не было ни капли протеста. Там плескалась лишь животная, первобытная мольба о завершении пытки. Райан выпрямился во весь свой пугающий рост и начал методично избавляться от остатков своей брони. Он делал это медленно, с садистской неторопливостью, наслаждаясь тем, как каждый его жест заставляет тело Оливера содрогаться в предвкушении. Блэквуд стянул пиджак и отбросил его на пол. Затем последовал галстук. Пальцы Райана, привыкшие подписывать контракты, решающие судьбы корпораций, теперь неторопливо расстегивали пуговицы его собственной черной рубашки. Оливер наблюдал за ним. Мальчик приоткрыл пересохшие, искусанные в кровь губы, его бедра инстинктивно, едва заметно потерлись друг о друга, пытаясь унять болезненную, раскаленную пульсацию в паху. Эта неосознанная, чисто физиологическая реакция была для Райана слаще любого признания. Скинув рубашку и брюки, Райан остался абсолютно обнаженным. Его тело было высечено из того же безжалостного мрамора, что и его характер — широкие плечи, литые, рельефные мышцы, ни грамма лишнего, только смертоносная, первобытная сила хищника. Блэквуд шагнул к кровати и опустился на черные простыни, нависая над Оливером. Матрас прогнулся под тяжестью его тела. Райан оперся руками по обе стороны от головы мальчика, блокируя его в этой бархатной ловушке. Запах озона, горького дерева и разгоряченной мужской плоти заполнил пространство между ними, вытесняя остатки кислорода. — Ты так долго этого ждал, Олененок, — голос Райана превратился в низкий, вибрирующий рык, который отдавался прямо в костях Оливера. — Ты прошел через ад, чтобы оказаться здесь. Подо мной. Райан опустил голову и прижался губами к багровому клейму на шее мальчика. Оливер мгновенно выгнул спину дугой, издав тихий, скулящий звук. Это клеймо стало его самой уязвимой точкой, эпицентром его подчинения. Блэквуд провел языком по горячей, пульсирующей коже, ощущая на вкус соль его пота, а затем его ледяная рука скользнула вниз, по впалому животу парня. Райан не собирался торопиться. Он хотел, чтобы Оливер прочувствовал каждую секунду этого поглощения. Пальцы миллиардера нащупали флакон со смазкой, который всегда лежал в прикроватной тумбе. Холодная, густая жидкость щедро пролилась на его пальцы. Райан медленно, властно развел бедра Оливера в стороны, занимая место между ними. Мальчик задрожал так сильно, что кровать под ним мелко завибрировала. Густой, темный румянец залил его грудь, шею и щеки. Он был раскален до предела. Ледяные, скользкие пальцы Райана коснулись входа. Оливер громко, судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и инстинктивно попытался сжать ноги, но колени Райана раздвинули их еще шире, бескомпромиссно фиксируя позу абсолютной уязвимости. — Расслабься, — приказал Блэквуд, и его голос был лишен всякой мягкости. Это была констатация факта. — Я возьму тебя в любом случае. Но от тебя зависит, насколько сильно ты будешь кричать. Райан ввел первый палец. Медленно. Неотвратимо. Оливер вскрикнул, его пальцы судорожно вцепились в черные шелковые простыни, комкая их с такой силой, что затрещали швы. Боль пронзила его не привыкшее к подобным вторжениям тело, но она мгновенно смешалась с тем самым темным, извращенным экстазом, который Райан взращивал в нем все эти дни. Вторжение было тотальным. Блэквуд наблюдал за лицом мальчика сверху вниз. Он видел, как Оливер зажмурился, как на его лбу выступили капельки испарины. Райан добавил второй палец, растягивая узкое, обжигающе горячее кольцо мышц. Оливер застонал — низко, гортанно, в этом звуке не было ничего от прежнего гордого студента. Это был звук сломленного существа, которое растворяется в своем хозяине. Бедра мальчика дрогнули и, вопреки боли, сами подались навстречу руке Райана, умоляя о большем. Эджинг сделал свое дело. Тело Оливера, лишенное разрядки, теперь воспринимало даже эту грубую, растягивающую боль как долгожданное спасение. — Умница, — прошептал Райан, глядя на то, как покорно мышцы мальчика поддаются его натиску. — Открой глаза. Смотри на меня. Оливер послушно распахнул мокрые, блестящие глаза. В них стояли слезы, но сквозь эту влагу Райан видел абсолютную, пугающую преданность. Блэквуд вытащил пальцы, оставляя Оливера болезненно, мучительно пустым на несколько долгих ударов сердца. Мальчик издал жалобный, протестующий скулеж, инстинктивно потянувшись бедрами вверх, пытаясь вернуть это обжигающее чувство заполненности. Райан перехватил его бедра своими мощными, жесткими руками. Он придвинулся вплотную. Его твердая, налитая кровью плоть коснулась влажного, пульсирующего входа. Оливер перестал дышать. И Райан толкнулся внутрь. Не до конца. Только на треть. Но и этого хватило, чтобы тело Оливера взорвалось. — А-а-ах! Райан! — закричал мальчик, запрокидывая голову назад так сильно, что его позвоночник изогнулся дугой. Его ногти впились в предплечья Блэквуда, оставляя глубокие царапины, но Райан даже не обратил на это внимания. Миллиардер замер, давая телу парня привыкнуть к своим колоссальным размерам. Он находился внутри него. Он чувствовал, как раскаленные, судорожно сжатые мышцы Оливера обхватывают его, словно пытаясь поглотить, удержать, не выпустить обратно. Температура внутри мальчика была запредельной. Райану казалось, что он погрузился в жидкий огонь. Блэквуд смотрел на искаженное судорогой наслаждения и боли лицо Оливера. Он смотрел на эти распахнутые зеленые глаза, на слезы, катящиеся по вискам, на искусанные губы. И в этот момент, в этой абсолютной тишине спальни, нарушаемой лишь их хриплым, сбившимся дыханием, внутри Райана Блэквуда произошло нечто непредвиденное. Что-то сдвинулось. Что-то дало глубокую, не поддающуюся логическому объяснению трещину. В самом центре его грудной клетки, там, где у обычных людей находится сердце, а у Райана всегда был лишь холодный, математический насос для перекачивания крови, внезапно возникло острое, тянущее чувство. Это не было похоже на триумф. Это не было похоже на сытость хищника. Это был страх. Райан смотрел на Оливера, полностью подчиненного, раздвинувшего перед ним ноги, отдавшего ему свою жизнь, свою волю, свое тело, и вдруг осознал чудовищную, разрушительную истину. Он думал, что строит золотую клетку для этого мальчика. Но прямо сейчас, проникая в его плоть, Райан понял, что он сам заперся в этой клетке вместе с ним. И ключ выброшен. Если бы Оливер прямо сейчас перестал дышать, Райан бы рухнул вслед за ним. Эта покорность, этот румянец, этот стон — они стали его наркотиком, его единственным кислородом. Синдром Бога обернулся против своего создателя. Райан Блэквуд, человек, не нуждающийся ни в ком на этой планете, стал патологически, смертельно зависим от существа, которое лежало под ним. — Мой, — прорычал Райан, но на этот раз в его рыке была не только власть. В нем была отчаянная, собственническая мольба. Он толкнулся глубже. До самого конца. Оливер закричал, его голос сорвался, превратившись в беззвучный, открытый крик. Его тело содрогнулось от сокрушительного, разрывающего напополам ощущения наполненности. Райан вбил себя в него так глубоко, что их тазовые кости с оглушительным, влажным звуком столкнулись друг с другом. Блэквуд начал двигаться. Сначала медленно, вытягивая себя почти полностью и с садистской неотвратимостью погружаясь обратно, заставляя Оливера чувствовать каждый миллиметр этого вторжения. Оливер метался на черных простынях. Его руки скользили по мускулистой спине Райана, отчаянно цепляясь за него. Мальчик не мог вынести этой медленной, тягучей пытки. Его тело, измученное долгим эджингом, требовало скорости, требовало грубости, требовало, чтобы его разорвали на части и собрали заново. — Быстрее... Райан, умоляю... пожалуйста... быстрее! — всхлипывал Оливер, его бедра сами бросались навстречу каждому толчку миллиардера, пытаясь насадить себя еще глубже. Контроль Райана, тот самый ледяной, безупречный контроль, лопнул, как перетянутая струна. Услышав эти мольбы, увидев это абсолютно животное, бесстыдное желание в глазах своей жертвы, Блэквуд сорвался. Он перехватил бедра Оливера еще жестче, приподнимая его таз над кроватью, и начал вколачиваться в него с безжалостной, первобытной яростью. Темп стал бешеным. Шлепки кожи о кожу разносились по спальне хлесткими, непристойными ударами. Райан вбивался в мальчика так, словно хотел пробить его насквозь, словно хотел впечатать его в матрас, чтобы Оливер больше никогда не смог оттуда подняться. Мальчик кричал. Он кричал громко, не сдерживаясь, его голос был полным абсолютного, чистого экстаза. Он потерял всё — свое имя, свое прошлое, свою гордость. В этой черной спальне остался только один бог, и этот бог сейчас пожирал его изнутри. Райан наклонился вперед, накрывая своим телом хрупкую фигуру Оливера. Он впился зубами в изгиб его шеи, прямо рядом с багровым клеймом, прокусывая кожу до медного вкуса крови. Оливер застонал от этой вспышки боли, но боль только подстегнула его оргазм. — Ты мой... слышишь меня?! — рычал Райан прямо в ухо мальчика, его дыхание было сбитым, горячим. — Никто никогда не заберет тебя у меня. Я сожгу этот чертов мир дотла, если кто-то попытается. — Твой! Да! Хозяин! Райан! — кричал Оливер, впадая в абсолютный делирий. Его тело натянулось до предела. Мышцы живота стали твердыми как камень. Оливер задохнулся, его широко распахнутые глаза закатились, и его накрыло сокрушительной, ослепляющей волной оргазма. Это была не просто физическая разрядка. Это был взрыв сверхновой в его измученном мозгу. Он кончил с такой силой, что его тело забилось в крупной, безостановочной судороге, заливая свой живот и живот Райана горячим, липким семенем. Внутренние мышцы мальчика спазмировали, мертвой, судорожной хваткой сжимая плоть миллиардера. Этот спазм стал для Райана последней каплей. Хищник, потерявший остатки своего ледяного рассудка, издал низкий, звериный рык. Он сделал последний, самый глубокий, сокрушительный толчок, вбивая Оливера в матрас, и излился внутрь него горячим, пульсирующим потоком. Это было не просто семяизвержение. Для Райана это был акт окончательного клеймения. Он заполнял Оливера собой, помечая его изнутри, прописывая свой код в самом ДНК этого мальчика. Спальня погрузилась в тяжелую, звенящую тишину, прерываемую лишь их хриплым, болезненным дыханием. Райан навис над Оливером, опираясь на локти, всё еще находясь глубоко внутри него. Грудь миллиардера тяжело вздымалась, по вискам катились капли пота. Он смотрел на лицо мальчика под собой. Оливер лежал с закрытыми глазами. Он был полностью, тотально разрушен. Его тело всё еще мелко подрагивало от пост-оргазмических спазмов. Бледная кожа была покрыта испариной и красными пятнами от жесткой щетины Райана и его безжалостной хватки. Губы припухли, багровое клеймо на шее пульсировало, а рядом с ним набухала новая, свежая метка от зубов. Мальчик выглядел так, словно пережил крушение поезда. И именно Райан был тем поездом. Блэквуд медленно, аккуратно вышел из него. Оливер издал тихий, протестующий звук потери, инстинктивно сведя дрожащие бедра вместе. Райан опустился на черные шелковые простыни рядом с ним. Он не стал отворачиваться. Он не ушел в ванную. Миллиардер протянул свою тяжелую, сильную руку и властным движением притянул изломанное тело мальчика к себе, укладывая его голову на свою грудь. Оливер обмяк. У него не было сил даже пошевелиться. Он уткнулся носом в горячую, влажную от пота кожу Райана, вдыхая его запах, смешанный с запахом их секса. Рука мальчика, тяжелая, как свинец, безвольно легла поперек живота Блэквуда. Райан обнял его, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что Оливер может испариться. Ледяные, теперь согретые чужим теплом пальцы Блэквуда медленно зарылись в золотистые волосы парня. Грудь Райана мерно поднималась и опускалась. Он чувствовал горячее дыхание Оливера на своих ключицах. Он чувствовал, как бешено бьется сердце мальчика, постепенно замедляя свой ритм, подстраиваясь под сердцебиение своего хозяина. Райан смотрел в темный потолок спальни. Его разум, обычно работающий как суперкомпьютер, сейчас был странно пуст. Осталось только одно кристально чистое, пугающее осознание. То странное, болезненное чувство в груди, которое он испытал во время проникновения, не исчезло. Оно укоренилось. Оно пустило метастазы. Райан понял, что этот мальчик, с его румянцем, с его слезами, с его преданностью, вырванной с кровью — это его единственная слабость. «Ты сломал его, Райан», — произнес внутренний голос, циничный и холодный. — «Но теперь ты обязан держать его осколки в своих руках до самой смерти. Потому что если ты их отпустишь, они перережут тебе горло». Блэквуд опустил голову и поцеловал Оливера в макушку. Губы скользнули по влажным золотистым прядям. — Спи, мой Олененок, — прошептал Райан в густую тишину комнаты. — Теперь ты дома. Оливер не ответил. Он уже провалился в глубокий, спасительный сон без сновидений, надежно запертый в объятиях монстра, которого он сам же и научился любить.