Два мира в одном человеке

Тени танцевали на стенах барака, отбрасываемые единственной мигающей лампой. Соуп сидел на перевёрнутом ящике, пытаясь снять грязный бинт с предплечья, но пальцы дрожали от усталости. Гоуст стоял у карты, нанесённой мелом на ржавый металл, и не оборачивался. — Ты знаешь, — начал Соуп, не поднимая глаз, — Прайс сказал, что у тебя в бронежилете дыра от осколка. Тебя это вообще колышет? Может ради приличия сделаешь что-нибудь с этим? — Бронепластина держит, — ровно ответил Гоуст, проводя пальцем по линии отхода. — Если бы пробило, я был бы мёртв. Так что закрой рот и не мешай. Соуп зло усмехнулся и наконец сорвал бинт, оставляя на коже липкий след запёкшейся крови. — Боже. Ты говоришь как автомат. У тебя там, в черепе, правда есть хоть что-то человеческое? Гоуст на миг замер. Пальцы в перчатках коснулись края карты, где пунктиром была отмечена нейтральная зона. В его ушах — не голос Соупа, а скрип половиц в доме, где он никогда не позволял себе оставаться дольше трёх суток. Там, в мире за дверью, пахло корицей и влажной шерстью. Райли — чёрная, с рыжими подпалинами, глупая овчарка — приносила ему тапок, который он никогда не надевал, и смотрела снизу вверх с такой надеждой, что у Саймона каждый раз щипало в переносице. Бэт в тот вечер пекла яблочный штрудель и напевала что-то из музыки восьмидесятых, и он стоял у порога кухни, ощущая, как свинец в костях сменяется чем-то невесомым. Она обернулась, мука на носу и по всей кухне, и сказала: «Саймон, ты опять принёс домой запах пороха и гнили. Иди в душ, это невыносимо». Он не пошёл в душ. Он обнял её за плечи, вжимаясь лицом в её макушку, и дышал. Позволял себе дышать. Потому что знал: через пятнадцать часов он уже будет в другом полушарии, и запах штруделя выветрится, уступив место озону и горелой резине. Только потом он будет слушать лекцию от Бэт, что она: сотни раз просила после миссии не обнимать ее, ведь запах будет потом сложно вымыть. А ходить она в этом потом не сможет. — Соуп — сказал Гоуст, не оборачиваясь и не отвечая на вопрос шотландцу — Ты ранен. Иди в медпункт. — Ответь — не отставал Соуп, поднимаясь. — Просто скажи, что у тебя есть что-то, кроме целей и углов. Что ты не… пустой. Я умею хранить секреты! Ты же доверяешь мне? Гоуст медленно повернулся. Сквозь прорезь маски его глаза смотрели с пугающей статикой — ни тени, ни движения. Как у снайперского прицела. Внутри же, в пространстве, которое он никому не показывал. Райли лизнула его в щёку, оставляя влажный след на хозяине, а Бэт, сидя на корточках перед камином, подбрасывала полено и ворчала, что он снова забыл купить молоко. Но для Саймона это было чем-то необычным для него и не привычным, даже спустя несколько лет. Он мог бы сказать им — Прайсу, Газу, этому упёртому шотландцу — что каждую ночь перед сном он прокручивает в голове не схемы боёв, а то, как Райли храпит во сне, и встает каждый раз, когда слышит шаги в сторону кухни. Что он выбрал этот ад именно потому, чтобы у них никогда не было причин узнать, что такое настоящий ад. Что его холод — не врождённая патология, а выжженная пустыня, которую он намеренно создал вокруг себя, потому что только в пустоте не оставлять следов. И только так — не оставляя следов — можно оберегать то, что внутри. Но вместо этого он подошёл к Соупу вплотную, взял его за плечо здоровой руки и надавил большим пальцем на нервный узел под ключицей — так, чтобы шок от боли выбил всё постороннее из головы. — Ты живой, — сказал Гоуст тихо, почти ласково, но в голосе - лёд. — Поэтому иди. Лечись. В бою мне нужен тот, кто не трясётся и не задает тупых вопросов. Соуп дёрнулся, выругался, но послушно направился к выходу. У двери он обернулся, и в его глазах, сквозь усталость, сверкнула обида, смешанная с восхищением: — Ты чёртов робот, Саймон. Гоуст снова склонился над картой. Когда дверь закрылась, он позволил себе выдохнуть — один раз, глубоко. И в этом выдохе, на дне памяти, мелькнуло: Бэт, обернувшись на пороге кухни, говорит «Возвращайся» — не вопросом, а приказом. Райли, не понимая, куда он уходит, тычется носом в его боевые ботинки и жалобно скулит. Он ответил им там, внутри — молча, одними губами, одними веками. Он всегда отвечал. И ровно поэтому здесь, в мире крови и грязи, его голос оставался ровным, как струна. Потому что если дрогнет здесь — рухнет там. Если выдаст страх — враг вычислит схему. Если произнесёт их имена — они станут мишенью. Он стёр мел с карты и включил рацию. — Всем постам. Гоуст на связи. Через сорок минут, выдвижение к точке «Омега». Приготовить тепловизоры и РПГ. Без эмоций. Только выполнение. «Без эмоций» он сказал не им. Он сказал это себе. И нырнул обратно — в ледяную, расчётливую тишину, где каждая пуля имела вес, а каждое слово — стоимость. Чтобы однажды, когда всё кончится, он мог снять маску и войдя в дом, где пахнет яблочным пирогом, позволить Райли лизнуть его в лицо и сказать Бэт: «Я купил молоко». Он лгал. Но его ложь была единственной стеной, которую враг никогда не проломит. И он возводил её кирпич за кирпичом, выжигая в себе всё тёплое, чтобы согреть и оберегать от жёсткого мира, только их. Всегда только их и никого другого.