«trembling kisses»

Один шаг. Глухой звук, отбивающийся от ледяного пола. Второй — как монолитная плита на плечи, и такая чудная рябь экрана монитора позади. Маленький советский торшер тоже мигает от недостатка электричества, а Николай, кажется, скоро задохнётся от недостатка воздуха. Потому что Фёдор невозможно красивый, особенно, когда чем-то недоволен. И, кажется, такое нельзя говорить вслух, потому что настолько не рад он мог быть разве что полетевшим ко всем чертям планам. Кто-то не сделал, не услышал, пропал, умер, потому что не вынес давления. Разное бывает, и Гоголь всегда слушает, но до определённого момента. Случайно так происходит, что он всегда оказывается рядом, когда весь маленький мир рушится, что нужно его как-то заново ласково собрать. И очень рад, что может быть нечаянным свидетелем.   Потому что иметь возможность смотреть на подавленный, холодный праведный гнев — настоящее благословение от самой судьбы. И Николай этим пользуется, подмечает детали: как на аккуратных чертах лица рождается недовольство, как пальцы мелко стучат по краю стола, как брови сводятся и как слова скрываются за укусами губ. И, кажется, за тем, как на самом деле Достоевский не любит полное одиночество, потому что на весь этот маленький катарсис Гоголю всё ещё раскрыты двери. Хотя и закрытая не была бы помехой, способность у него и впрямь замечательная, как и Николай мог бы перестать существовать при должном желании. Фёдор тоже одарён не менее прекрасным. И Гоголь до сих пор не решил, какие конкретно чувства испытывает к ледяным трупам: зависть, потому что им стало так легко раскрыто знание о действии способности Фёдора, или заботливое сожаление, потому что они встретили свой самый благочестивый конец в одном прикосновении.  — Тебе неприятно?  — Что? — Тихий, едва недовольный в интонации вопрос вынудил Николая чуть вздрогнуть и вернуть своё внимание происходящему. Потому что последние минуты он смотрел на Фёдора и то, как он, к огромному сожалению, накидывает на себя черный плащ с белоснежным мехом. Теперь изящные руки и шею было не разглядеть, — Нет. Наоборот.  — Ты молчишь, — Фёдор ведёт взглядом в лёгком недоверии, будто проверяет, точно ли говорят ему правду. Он ведь не держит рядом с собой, а собственные моменты откровений он и сам не шибко любит. Николай — эспер особенный, его не разгадать так сразу, даже если и ощущаешь все потребности его души. И если ему неприятны редкие секунды присущей злости, то…  — Что они сделали? Повторишь?  Достоевский не успевает закончить фразу, не то что мысль в собственной же голове. Потому что Гоголь теперь сидит таким восхищенным, со странным энтузиазмом: выпрямился, наблюдал и выжидал, как будто хищного зверя вывели на свободную охоту. Что-то явно сменилось в его восприятии за считанные секунды — даже не угадать. И это едва ли сбивает с толку, потому что Фёдор, кажется, впервые испытывает раздражение в присутствии Николая. Или из-за него, что смущает и расстраивает только сильнее.  — Я говорил об этом несколько минут назад. Не планирую продолжать беседу, монолог я могу провести и в одиночестве, — Вернувшийся холодный тон, отсутствие любой яркой эмоции — по мнению Достоевского. Не тот момент, в который Фёдор хотел бы размышлять, с чего вдруг рассеянное внимание Николая сменилось, видимо, отсутствием интереса в его лице. Он ни перед кем и никогда не раскрывает части задуманного, и то, что Гоголь является свидетелем его маленьких и временных, однозначно исправимых неудач, из которых можно догадаться о всём грядущем, должно быть воспринято, как степень доверия. А не пропущено мимо и забыто через секунду.  — Хорошо. Даже замечательно, — Взгляд Николая, напротив, становится таким любовным и трепетным. Кажется, что сегодняшний день и впрямь ужасно особенный, потому что впервые Гоголь случайно добрался до чего-то такого глубокого. Сильное раздражение, подавленная внутри злость, которая так красиво прикрыта безразличным спокойствием. Знакомая реакция, которой и добиваются, но Николай не поверит никогда. Он прекрасно знает, какой эмоциональной выдержкой обладает Фёдор. Его не вывести из себя ничем: долгими разговорами о намеренных глупостях, специально сорванном задании — в таком случае Коля слышит разве что «молодец, это и было нужно». Не заставить снова так симпатично покусывать свои губы от раздражения и тем, если постоянно касаться. Если украсть бумаги со стола, карту памяти, отключить все камеры отслеживания. Ни-че-го. И то, как сейчас секундно дрогнул голос Фёдора — почти на вес золота, — А я так могу?  — Как? — Вопрос в пустоту, такой резкий, что должен у кого угодно оборвать любые мысли продолжить пытаться. Но за спиной Достоевский слышит шорох, а через долю секунды ощущает ей же тепло от тела позади себя. Прижатого почти вплотную, но без знакомых попыток пробраться в какое-никакое личное пространство ещё сильнее.  — Я тоже хочу попробовать. Повернись?  Что именно душенька Николая желала ощутить на себе — неизвестно. Попробовать управлять разом десятью идиотами, сидя в неудобном кресле за столом сутками? Бога ради, только на исправление садистского желания уйдёт времени даже больше, его и без того сейчас не хватает.  Но, обернувшись по скромной просьбе, Фёдор удивлённо застыл на месте. Потому что его щёки обхватили ладони в перчатках, гладили и не отпускали. И Достоевский был за секунду до того, чтобы в третий раз выразить недовольство, потому что для близости момент не самый подходящий. Казалось, что так он не сказал бы никогда, но вот, Николай находит и ещё одну грань «невозможного».  — Коля.  — Ты красивый, когда злишься, — Гоголь с невинным видом клонит голову вбок, рассматривает лицо в своих ладонях и улыбается. Теперь и Фёдор путается, так мило и восхитительно. Обычно это слышит Николай в свой адрес, но сбивать с толку Достоевского куда приятнее. Неужели не такой реакции ожидают люди, когда негодование пробивает все потолки? — Нахмуришься ещё разок?  И Коля тоже теряет свои грани. Потому что такая фамильярность и с Фёдором — всегда лишнее. Будь он в отличном настроении, в идеальном самочувствии, нет, должен быть кем-то другим, чтобы безоговорочно пропустить подобное мимо себя. И сейчас смотрит так, будто до использования способности запустился невидимый таймер. Николай с огромной радостью дождётся последней секунды на нём в таком томительном молчании и напряжении.  Всё же воздуха было достаточно в самом начале, пропадает он именно сейчас, когда вдохнуть не получается. Невозможно красивое «нельзя», «отойди», которое читается в одних только алых глазах. И всё равно ничего не происходит. Ни прямой просьбы, ни попыток отстраниться. Николай подходит только ближе, заставляет упереться ладонями в край стола за спиной, и вот оно — последнее мгновение до абсолютного конца. Искры способности, кровь, завершение цикла жизни. Всё это было бы славным подарком, но не сегодня.  Гоголь наклоняется, притягивая лицо Фёдора ближе к себе. Касается его губ, тоже на мгновение, потому что в следующее цепляет их зубами и прикусывает. Совершенно мягко, коротко, подальше от маленькой ранки с едва заметными следами крови. Не делать ведь больно. И в следующую секунду кусает именно её. Сильнее, подольше, задерживая зубы на ней так, чтобы Достоевский всё же исполнил наглую просьбу. Его брови чуть дрожат, хмурятся, а взгляд, удивительно, смягчается. Он ведь наверняка наблюдал всё это время, сердце у него стучит так сильно, что Николай может почувствовать его даже через слои одежды. Или кожи и грудной клетки, но пробраться к нему поближе… Хочется, а нельзя. Чуть позже.  Укусы медленно проходятся по нижней губе, пальцы, скрытые тканью перчаток, неторопливо поглаживают холодные скулы, а мелкие капли крови Николай ощущает уже и не собственном языке. Вкусно, но недостаточно. И, удивительно, Фёдор в его руках расслабляется быстрее ожидаемого. Потому что зубы смыкаются всё сильнее, откровенно непозволительно и почти больно.  За мгновение до недовольного вздоха Николай прекращает свои одержимые терзания, проводит языком по губам и целует, не позволяя лёгким вобрать в себя хоть бы чуть-чуть воздуха. Целует медленно, заботливо, мягко. Так тянется этот внимательный и любовный фанатизм на губах, мешается с кровью и слюной, что Гоголь даже трепетно поправляет мягкие тёмные пряди волос — слишком мешались на лице.  Времени со своим чудесным другом Фёдор не считает никогда. Но сейчас, кажется, что оно и вовсе застыло где-то в пространстве. Потому что от отсутствия воздуха голова начинает кружиться, от ощущений своей же крови на языке хочется жалобно и противно-беспомощно вздохнуть в тёплые губы, податься вперёд, в полноценные объятия. Кажется, что устал Достоевский невозможно сильно, и найти своё успокоение в таком сомнительном действии оказалось не менее странно.  Именно в невыносимо сложный в принятии момент, когда Фёдор был готов, наконец, утянуть и Николая к себе, сжать его косу, провести по светлым волосам, укусить в ответ — от него отстранились с довольной улыбкой. Слишком вовремя, как звонкая пощёчина, потому что позволить пропасть на время после раскрытого желания быть настолько ближе Гоголь не позволит. И не хочет никаких пауз в общении, потому и с тёмными, давящими признаниями и хаотичными действиями можно повременить.  — Понимаю тебя. Я бы тоже в моменты недовольства кусал губы, будь я тобой.  Достоевский, обычно абсолютно сдержанный, вечно замерзающий, с бледным оттенком кожи, сейчас стоит напротив совершенно другим. Со взъерошенными волосами, покрасневшими щеками, и не поднимает глаз на Колю. Потому что знает, что увидит. То, что станет последней каплей, потому что на губах Николая мелкие капли крови, такой же мягкий румянец, самоуверенный взгляд. Который сейчас наверняка рассматривает без какого либо стеснения такого зацелованного Фёдора, который отпустил абсолютно все мысли. И с радостью бы стал звать Гоголя к себе почаще в моменты короткого гнева, но вряд ли признается в том, что в другой раз зашёл бы ещё дальше.