Раскол

Его сердце - гранат. Кожура толстая, зерна блестящие. Каждое зерно - отблеск того, что светится в глазах напротив. Каждое краснеет, твердеет и едва заметно дрожит под взглядом Поттера. Каждое готово взорваться. С той минуты, как Поттер сел на поваленное дерево, прикоснувшись коленом к колену Северуса, мир стал окрашиваться красным. Сотни зерен граната блестят под кожей. Усталостью глаз Поттера. Потерянностью глаз Поттера. Уверенностью глаз Поттера. Почти раздражающей надеждой глаз Поттера. Поттер не видит, а сердце Северуса полностью - отклик, эхо, крик. Отклик на мальчишку, эхо его взглядов, крик ему в губы. Каждое эхо длится долго, но однажды стихнет. Каждый крик готов прогреметь близ гробницы Альбуса, облететь озеро, достигнуть башен школы и заставить небо посветлеть. Но готовность эта ничего не стоит. Северус нем. Сердце полно зерен, способных взорваться и вытечь краснотой по ребрам, по животу, бедрам, коленям, и под туфлями захлюпает лужа, и земля рядом с гробницей напитается кровью. Когда Поттер говорит, что Северусу не стоит игнорировать празднование годовщины победы, в груди колет, и снова взрывается лишь несколько зерен, и мир становится чуть краснее; но остающихся целыми все еще больше, и темно-синего вечера вокруг все еще больше. Там, у них, существует время. У Поттера. У мира. Уже существует. Еще существует. И от него все зависит. Ручьи крови не успевают высохнуть на теле, как появляются новые. Ресницы не успевают смахнуть красные капли, как на них образовываются новые, утяжеляют взгляд Северуса, командуя закрыть глаза. Команду он игнорирует. Он смотрит во все доступные стороны. И с каждым ударом сердца мир краснеет сильнее. Сердце полно зерен, способных остаться на месте. Чтобы Северус чувствовал отблески. Чтобы биться откликом на дыхание Поттера. Или: чтобы не взорваться, но быть раздавленным соседями, и гнить кровоподтеком, распирая толстую кожуру. Одна доступная сторона это деревья, черными щетинистыми полосами уходящие ввысь. И при шорохе ветра черный становится темно-красным. Другие стороны хуже. Там - утопиться, здесь - выдержать зеленый взгляд. Практически одно и то же. Не имеет права не смотреть, и чем краснее мир, тем шире глаза, тем внимательнее они к обстановке. Северус видит собственный нос - тоже нездорово красный. Но чем внимательнее он смотрит на нос, или траву под ногами, или на пальцы, тем краснее все это становится. В самих глазах поселяется красный цвет, испещряя взор. Северус сидит спиной к гробнице, к этому белому пятну, заставляющему хотеть выколоть себе глаза. А Поттер, хоть и сидит рядом, крутится так активно, что нет стороны, оставшейся без внимания, нет того, к чему он сидит строго спиной. Он смотрит буквально на все. Будто каждая ветка взывает к нему. Каждая зажигающаяся звезда требует не менее пяти секунд внимания. Лучше пятнадцати. Лучше просидеть нога об ногу весь вечер и всю ночь. Поттер рассматривает и гробницу, и листья, и воду озера, и кору дерева под собой, и его, Северуса, тоже рассматривает. Молча. Может, перед глазами Поттера тоже уплотняется красная пелена? Едва ли. Северус смотрит в этот вечер, не надеясь, что он восстановит нормальные краски. Поттер смотрит в этот вечер, потому что ему нечего делать. Ему абсолютно нечего делать, раз вечер накануне праздника он тратит на немую встречу с профессором, которого не видел год и ненавидел семь лет. Поттер зажигает свечу, и запах горячего воска вплетается в прохладу вечера, и на пальцы стекает воск, застывает, дарит Поттеру вторую кожу. Свеча под жаром пальцев у основания изгибается. Северус смотрит на пламя свечи. Оно то по стойке смирно, то в припадке бешенства. Поттер смотрит чуть выше, где развеется дым, если прямо сейчас затушить свечу. Этим пламенем не вылечить красноту. Поттер думает, что сможет огнем в руках нивелировать кровь в чужих глазах. Заменить одно другим. Ничему не учится. Поттеру станет легче, когда он оторвется от земли, поднимется в воздух и полетает над озером, прижав ноги к метле. Северусу станет легче, когда он ляжет на землю, и сможет думать про неприятные неровности почвы, про грязь, что пристанет к волосам, и совсем не думать о том, что кожа - сплошь кровь, и небо над ним - целиком его кровь, и, если обернуться, белая гробница не окажется белой. Поттер произнес всего несколько предложений, когда только подсел. И замолчал. И молчит. Решив разделить немоту Северуса. Хотя бы на несколько часов. Решив это без спроса и без нужды. На куртке мальчишки прорехи. Северус не против, если он с утра и выйдет в люди в таком виде. Речь произнесет. На голове мальчишки гнездо, из которого пока никто не соизволил ни каркнуть, ни чирикнуть. Поттер - свободен, и сегодняшнюю свободу тратит на него. Почему? Прорехи куртки сшиваются красными нитями. Со спутанных волос капает кровь. Заливает лицо. Поттер снимает очки, на которые еще не упало ни капли, и протирает их, и водружает на такой же, как у Северуса, красный нос. В зеленых глазах закручивается смерчем обида. И зерна граната под кожей Северуса вторят, вздрагивают, напрягаются, брызгают один за другим соком, откидывая от себя отблески обиды. Зерна - стократный эффект. Часть вытекает, и под четырьмя ногами вырастает озеро, второе, их личное. Часть не вытекает. Остается в гранате. И вместо упругости - месиво. И вместо правды - отрицание. И вместо быстрой смерти - долгая. Вместо крика - молчание, а уверенность в толстой кожуре сменяется уверенностью в горе. У Северуса богатое воображение, но что Поттер забыл здесь, он придумать не может. Благо, тот вертит шеей, словно на первом курсе в Большом зале, и Северус может искать правдоподобную, интересную версию до самого утра. Если до утра останутся мысли, если до утра он не захлебнется в крови, заполняющей и внутренности, и окружение. Поттера краснеющий пейзаж не смущает. Ни красный дождь с листвы деревьев, ни то, что его ноги по щиколотку в этой жиже. Бывает. В тысячный раз округлить глаза на рану Северуса гораздо важнее. Северус не видит, но в состоянии ощупать пальцами: на шее красные следы клыков, разошедшаяся кожа, розовое мясо. Внутрь можно положить что-нибудь небольшое, вроде огня свечи. Будет болеть, будет кровить, но поместится и будет держаться. Поттер произнес всего несколько предложений - и замолчал, и молчит. И будет молчать. Развороченная в мясо шея кровит в унисон сердцу, потерявшему почти все. Сердцу остается воображение мозга. Северусу остается ждать. Красное марево уплотняется, и вычленить Поттера можно только слухом: он перебирает ногами в их личном озере, и кровь мелодично плещет, и Поттер кажется младше своего возраста. Или просто недоразвитым. Поттер кажется. Хотя бы на несколько часов. Поттер все сделал правильно, посмотрев его воспоминания. И спрос, и нужда, и правильный выбор между ничем и ничем. И теперь может только казаться. Прошел год, завтра праздник, снова говорит Поттер, и сломанный голос накладывается на детский, и ему веришь. Год так год. Поттер никуда не зовет. Поттер пришел сам - а позвать, когда ноги пропадают в крови, уже не может. Ни на празднование, ни к себе. Северус чувствует левым коленом правое колено Поттера, и этого достаточно. Северус чувствует сквозь одежду ледяное колено Поттера, и это не должно его волновать. Вы мне не верите, говорит мальчишка. Северус фыркает. Он знает, чему верить. Запах воска размягчает голову. Пальцы Поттера горячи, иначе основание свечи не плавилось бы. Вы мне ничего не сделали, говорит Поттер. Вы ничего не сделали, обвиняет Поттер. И гранат раскалывается пополам, как от удара. Нет различия между красным небом и красным полотном перед глазами. Одни лишь сходства. Северус видит цвет, значит, живой. Поттер вздыхает рядом - значит, все хорошо. А то, что вздох гасит свечу, и ароматный дым проникает в легкие, и Северус чувствует сладковатый шлейф от этого дыма, не имеет значения. Между мертвым и умирающим разница не самая большая, но есть. И Северус завидует Поттеру.