Рыба

Холод щипал за уши и лизал пальцы, скреб по шее и кончику носа. Грязь под ногами чавкала, затягивая чёрные сапоги. Обессилевший Жан шагал с тупым смирением за широкой спиной, обтянутой зелёной курткой. Гарри молчал, на удивление. Значит, не тревожился. Может, даже помнил, куда идти, а не уверенно заводил их в чащу. Серое небо ползло над ветвями сосен, с деревьев смотрели вороны: рядами уселись по кривым ветвям, размышляя, стоит ли пускать гостей дальше. В тишине раздался по-свински громкий зевок, игнорирующий приличия. Когда-то Жана раздражала эта привычка шуметь и издавать лишние звуки. Сейчас всё, что осталось — пустое, недоброе спокойствие в груди. Может, вороны брали душами плату в за вход, как в жутких сказках? Корни выныривали из земли, норовили ухватить за ноги. Гарри с поразительной лёгкостью перепрыгивал их, и тогда удочка на его плече дергалась, качая красным поплавком. Где только достал? Жан даже возразить не успел, защищая честь единственного за месяцы выходного: Гарри раньше, чем все разумные причины, выпалил очередную хрень. –Всё равно плохо спишь. Забыл номер своей квартиры, а теперь вспомнил это. Возможно, Гарри стоит спросить, в какой черной дыре отдела Честер теряет ручки. Дюбуа расскажет, а потом задаст вопрос, что такое отдел. Память восстанавливалась клочками. Не без помощи окружающих, но годовой прогресс сдвинул Гарри с начальной точки, где он не мог вспомнить собственное имя. Жан едва участвовал в этой возне. Лучше молчать рядом с ним. Чтобы не давать уцепиться за слова или взгляды. Разрешение — провал в воспоминания, где он когда-то был. Разрешение — повод раскроить себе грудину заново, по едва сшитым провалам. –Пришли. Звякнуло оцинкованное ведро. Жан сбросил на траву рюкзак. Глаза у Гарри смотрели мимо, но не потому что он пьян. Жан не мог отделаться от привычки настороженно замирать рядом с ним. Всматриваться, принюхиваться. А Гарри просто не готовился развалиться прямо сейчас и задумчиво улыбался. Он только рано встал, где-то искал весь лежащий под ногами хлам, и сонливость еще цеплялась за него. Некрутой участок берега упирался в замшелые камни, по которым позли корни. Чуть ниже валунов с грязным песком и илом играла мутная вода. Русло здесь изгибалось, торопилось за заросший лесом островок земли, а в кармане, где торчали хвощи, трава и они двое, течение замедлялась. –Хорошее место. Тут река спокойная. Летом мелеет только. Болото выходит. Жан не поднимал глаз и разматывал удочку. –Эй эй, подожди. Давай огонь разведём, тут костровище осталось, — ручища Гарри опустилась на удочку, и раздражающий красный поплавок мотнулся из стороны в сторону. –Зачем? –Тепло. И ты потащишь это ведро с рыбой домой? –Сомневаюсь, что здесь вообще есть рыба. –Полно! –Жрать будешь ее с кишками и жабрами? –Я нож взял. И соль. И картошку… Знаешь, что такое картошка в мундире? Не говори, что ты так никогда в детстве не делал. Меня вроде пацаны научили… Жан вдруг вспомнил, что не хотел заводить идиотских разговоров. Но сбегать отмораживаться на камни — еще бо́льшая глупость. Он только устало потер переносицу, не желая смотреть на почти довольный вид Гарри, пошел искать хворост. Виновник позорной капитуляции спустя минуту нагнал его зачем-то, уже с охапкой веток в руках. –Выбрось. –Почему? —В дыму задохнёшься от горящей хвои. И так смола ещё, а ты ветки молодые с хвоей тащишь. Нужен сухостой. Жан ждал протеста. Упрямый лоб редко слушался. Особенно в последние несколько месяцев перед Мартинезом, когда сил вести себя адекватно у его психики не осталось. Он мог сделать что-то просто назло и смотреть потом волком, едва разбирая, что натворил, пока подступающие стыд и трезвость не раздерут. Но утыканные иголками ветки с тихим шелестом посыпались под ноги. Жан поплелся вперед, Гарри хвостом. Говорить кроме работы было не о чем: только ворошить палками прошлое. Даже Гарри этого не делал прямо сейчас. Из внезапного ли просветления после амнезии, из жалости или из усталости? Механизм анализа в голове заводился сам по себе. Жан ускорил шаг, и сапоги стали скрести по пяткам. От головы не убежишь. От Гарри Дюбуа тоже. –Они съедобные? –Что? –Грибы. Вон. За пнем в кустах. Больше не хотелось шутить и спрашивать, смотрит ли под ноги человек, замечающий с такого расстояния грибы. Сапоги вязли в грязи, натирая пятки. Поэтичные сравнения Гарри заразили, как инфекция, и на ум шла утопленная купри. Жан прекрасно знал, какой он кусок дерьма. А теперь мог подобрать этому красочное описание. –Это опята, идиот. –И-и? –Если тебе нравится жевать грибных мух, то валяй. Их надо топить в… Блять. Гарри подошел ближе, внимательно слушая, и Жан захотел исчезнуть отсюда, или чтобы исчезла его рожа. Не пахнущая спиртом, с аккуратными баками, до затаенного ужаса и ожидания взрыва нормальная рожа. –Просто купи себе книжку по кулинарии. Хватит меня донимать. Гарри ничего не сказал, проглотив эту едкость. Пытка — угадывать, что там в его голове. Больное сознание делало это само по себе: слабо трепыхалось на последнем издыхании, извивалось под натуру напарника лишь по привычке. Вот сейчас, посмотри, вдруг в зеленых глазах опять это смирение с неизбежным дерьмом. Опять промолчишь? Корешок зацепил нос сапога, Жан запнулся от неожиданности. Никакой пронизывающей жалости, никакого тихого уважения. Он знал этого человека. И с недавних пор знал себя. Ему захочется на этот аттракцион страданий заново. Чтобы Гарри опять обещал бросить, а потом виновато делал приятную мелочь, потому что думает, будто она исправит пьяный угар. Загорелся кое-как огонь. Гарри было наказано размахивать кепкой с мозолящим глаза ярким козырьком. Жан отошёл к воде рвать хлеб и подкармливать рыб, в существование которых слабо верилось. Зачем он согласился? На что надеялся? Крупица внимания, и сателлит-офицер радостно побежал за рукой, которая забыла, как надо бить? Всё опять будет прощено и забыто, потому что сожмется сочувствующее сердце, готовое выпрыгнуть в готовую ладонь? Потому что Гарри такой же больной, и вместо мясного насоса кровь в его груди качает раздавленное женщиной месиво? Потому что Жан Викмар не может выдержать и сыпется от малейших трудностей? Потому что это лечится? У него вдруг очень заболели руки. –Голодный? — Гарри неловко ухмыльнулся. Жан вытащил пальцы из мякоти хлеба, из оцарапанных ногтями ладоней, и пошутил зачем-то в ответ. –Представляю твою голову на месте буханки. –Это ты мне массаж хочешь сделать или лоботомию? Но посмотрел Гарри без насмешки. У него теперь не заплывшие глаза. Сейчас они большие, зелёные, и в них видно барахтающееся переживание. Оно билось там в радужке, дразнило своим странным пониманием. –Трепанацию, — Жан оторвал кусок хлеба и раскрошил его в воду. –Ну, сначала надо снять скальп. –Ты лысеешь, чтобы мне было удобнее? –Всё для друга. Зачем он так сказал? Какие вы теперь друзья? Он не помнит даже, где Жан живет. Спросишь — не ответит, с кем спал на диване и кому скулил. Жану нечего делить с ним больше. –Мы не… — Жан запнулся на мысли. Может, у него в голове тоже слякотно, как в лесу? –Знаю. Отчаянная злость прошла, теперь только пусто, и ссориться нет желания. –Я просто хочу попробовать еще раз. –У меня дежавю. Жан скинул куртку на землю, уселся с удочкой, отвернувшись. Так еще сильнее потянуло влажным запахом реки. Гарри сделал какой-то рассеянный ритуальный круг у костра в поисках вещей, а потом упал рядом. –А мы… –Не ори. Рыба. –Расскажи мне, как мы работали, — он продолжил тише, бормоча в усы. — Я про церковь хотел узнать, и вообще… Ты сказал, я не сливал ничего Мадре, но… –Я не буду обсуждать с тобой это. –Хорошо. Тогда без церкви. Жан ковырял землю подошвой сапога, опустив глаза. –Я всё равно узнаю, просто позже. Если это не допуск к секретной информации. Снова. –Ладно… Ты доволен, что несмотря на заслуги наркомана и алкоголика ты был относительно честным копом в клоповнике? Совесть устраивает? –А ты? –Да, Гарри, денег было дохуя. После смены надевал крылышки и был зубной феей. Клал лишние реалы под подушки. –Значит нет. –Думай, что хочешь. Главное не лезь с этим ни к кому в порыве благородства. Ты забыл, с кем не стоит особо трещать. Гарри задумался — дурной знак. –Не под всякий камень можно копать. Попытаешься это вскрыть — вскроют тебя, — Жан устало потер глаза. — Хочешь в тюрьму с теми, кого посадил? Это не сложно: не все умные люди ушли из-за твоих представлений. Тебя и так не особо любят, каким бы ты не был… Сателлит-офицер зажал удочку между ног, покопался в карманах, зло хлопая по ним, поджег себе сигарету. –В любом случае не дёргайся. Ты под прицелом, хотя держишься пока что. Просто… Работай, как работаешь. Двойку с Кицураги Прайс посчитал эффективной. Не проебись и не задавай тупые вопросы кому попало. Тебе не двадцать. Он молча протянул пачку Гарри. Тоже своего рода взятка: рот будет занят, никаких вопросов. –Спасибо. Жан по привычке хотел прикурить и ему, но просто сунул зажигалку с дурацкими поздравлениями в руку. Гарри не помнил, что это он царапал год назад, портя нож. –Ты вроде бросал, — Дюбуа покосился на него, смерив задумчивым взглядом. –Сорвался в Мартинезе. –Чудесное действие фазмида на срывы. –Ты и без него справишься. –Не теперь. Я не пью. Вообще. — Повторение эпизода это нормально. Два шага вперед — один назад. — Обнадеживаешь. — Прогноз по опыту. Обычно всё через жопу. –Через жопу, когда будет Серость. Пока сойдёт, — Гарри улыбнулся своим параличом супер-звезды. Жан промолчал. Задул слабый ветерок, и пришлось кутаться в кофту сильнее, подползая к огню. Жан спрятал в вороте подбородок. Гарри жевал губу, ерзал, потом задумался о чем-то, уставившись в камыш, водя пальцами по удочке. То улыбался камышу едва заметно, то хмурился ему. Потом увидел в нем что-то тоскливое и не выдержал, подав голос. –Каким образом мне в спину дует дым от костра и в лицо дым от твоей сигареты? –Лично я комаров отгоняю. Костер, наверное, не доволен твоей компанией. –Я не комар. –На слепня больше похож. –Слепня? –Мухи, Гарри, большие шумные мухи. Рыба не клевала, Жан этому не удивлялся. Хлеб никто не утягивал под воду, леска качалась на волнах. Гарри гипнотизировал поплавки некоторое время. Надеялся их сдвинуть так, строгим взглядом. Может, перешел бы к уговорам, но опять начал болтать с сателлитом. –Как тебе с Жюдит? –Она тут при чем? –Ты сказал про меня и Кима. Скажи про свою работу. –Нормально. –Тебе хорошо с офицером Мино. –Капитан по возможности не стал бы ставить в качестве напарников людей, которые не сходятся характерами. –А нас почему поставил? –У него спроси. Гарри немного развернулся, так, чтобы прожигать его взглядом. –Было что-то ещё. Почему? Жан не поворачивался к нему в ответ, просто делал вид, что увлекся рыбалкой. –Я помню, что ты был ассистентом. Ну, бегал. С блокнотом. И подсказывал. –Чудеса дедукции. Младшие по званию выполняют не самую важную работу. Молодец. –Ты же со мной в убойный попал? После патрульного офицера. У тебя не было других напарников? –Я был твоим сателлитом. Догадайся. –А у меня были? –Да. Разбежались. –А ты нет. –Я был тупее. Проиграл естественный отбор. –Если я извинюсь еще раз, тебе не станет легче. –Мне никогда не легче, я больной на голову и работаю в гадюшнике. Гарри тяжело вздохнул, дернул рукой в порыве то ли потрепать по голове, как раньше, то ли просто от нервов. –Наш участок не так плох, кажется. Ким хорошо отзывался. –То, что на фоне других отделений РГМ наше немного возвышается, не делает его райским местом. А ты вообще забыл большую часть всего говна, которое туда стекается не без твоего вклада. И моего тоже. Зелёные глаза опять уставились на него, густые брови болезненно изогнулись. –Хватит так смотреть. Мы вдвоём друг друга стоили, я просто вёл себя нормально. Я… Хватит. –Ты хочешь сказать. —Я не буду распускать сопли и обсуждать с тобой твою зависимость и моё потакание этому, — силы в голосе прибавилось. –Жан. –Найди себе других друзей по несчастью, сядь в кружок и плачь им на жизнь, — ещё громче. У Жана затряслись руки. Вороны опять начали каркать над головой зловещим гомоном. –Я не обладал особым умом, а ты был только рад закопаться дальше в своё горе при зрителях. — Громче. — Я не мог помочь, я просто… –Тебе не нужно было. –Нужно! Я не должен был тебя лечить, но нельзя было… –Жан… Жан сдавил в пальцах чёрные грязные пряди волос. –Это мой проеб тоже. Всё. Ему зачем-то протянули раскрытую руку. Как раньше. –Я знаю, что волосы хочется рвать. Но ты смотри, лет через десять как я останешься… Лучше бей в ладонь. Давай. Я помню. Жан уставился на него, словно на сумасшедшего. Забыл, как дышать, и хватал воздух ртом, по-рыбьи. –Я хочу хотя бы что-то сделать правильно. Дай кулак. Тебе легче было немного. Этот билет просрочен: свести всё в тупую шутку и ненастоящую драку. –Гарри, нет, — совсем тихо. –Я не знаю, как помочь. –Себе помоги. Со мной порядок, если не выводить. Гарри потеребил свой рукав, дал время помолчать и докурить. Рыба не клевала, камыши прижимались к земле. Костёр трещал, облизывая язычками пламени воздух. –Я хотел… Хотел тебя научить чему-то. Я ждал, когда будет легче, а теперь едва могу объяснить. Да и тебе уже не нужно. –Ну спасибо. –Ты был смешным, когда волосы были длиннее. И переживал очень. Я не представляю, что было раньше, если ты так быстро заводишься сейчас, — Гарри усмехнулся, заправляя патлы за уши, чтобы ветром не трепало. — Мы, кажется, дрались. –Да. —Покажи руку. Жан ошалело поморгал пару раз. Десять секунд на собраться с мыслями, три на глубокий вдох. –Зачем? –Шрам покажи. —Ты помнишь эту хуйню, но забыл, где живёшь. –Ну, я вспоминаю что-то немного. Значит, шрам из-за меня. Жан закатил глаза, задрал рукав, не поворачиваясь к Гарри. Отдал руку на растерзание ищейки. Тот повертел в ладонях предплечье, пощурился, запутал черные волосы пальцами. –Локоть. О тумбу. Ты сильно толкаешься. –М, — Гарри медленно погладил шрам. –Я тебе тоже оставил. Подвздошная кость. –А это обо что? —Не помню. Кровать или еще какой-то угол. Может, та же тумба. Только штаны не снимай, чтобы проверить. Гарри похрипел своим смехом. Замерзшую без кофты руку отпустили. Потустороннее чувство уюта на сырой земле у заросшей реки. Поплавок вдруг дёрнулся, скрывшись под воду и вынырнув. Жан вздрогнул, поднялся на ноги. Рыба блеснула серебряным боком под радостный возглас старого напарника. –Ну говорил же — есть! Ну! А я свой клёв проморгал два раза вообще. Здоровый какой! Он зачем-то положил свою руку на плечо, похлопал по спине. Так он молча обманывал, что все будет хорошо. –У тебя клюет, засранец.