С кем бы и когда я после ни был

Глубина нас отводит и находит, Черный Принц и всё его кощунство. Раскрывает гроздья зёва Мрака, исчезает в нём последний росчерк Моих чувств. По-прежнему виновен – я иль ты, это уже не ясно. Я люблю тебя и ненавижу, презирая Древнее Искусство. Черный Принц, по-прежнему положен и расчерчен золоченой трелью. Объектив на вас двоих направлен, и чего же я хотел иное? Чтобы ты меня когда-то выбрал? Это будто было невозможно. Глубина моей груди коснется твоего, мне не затаенного, леса. Я любил и ненависть, жестокость твою как полночную репризу. Никогда не выбирал иное, танцевал готически-жестоко. Если нужно было сделать, воплощенно, то я делал это, ненавидя. Окропя торжественную мессу, куда вас я призывал безбожно. И губил я с пламенной тоскою свою раненную, прежнюю обитель. И любил я листом нареченную* – ту, что меня приняла как бога. И стою' я пред тобой кровавой: гаммой, тризной, принципом, уловкой? Вот бы ты меня так выбирал, безбожно, чтобы дух мой не был одиноким… Но не смог ты оставаться рядом. Не смотря на всю мою дилемму. Я совсем в душе не идеален. Но, однако, полюбил такого. И ношу я вечную корону как злосчастный принцип того бреда. Посмотри как танут мои звезды. Но я выйду, принципом, из власти. И никто мне более не нужен, и безумье боле не обманет. Я надену те свои одежды, и я выступлю на сцене как на троне. И меня понять они не смогут, и сгубить меня не смогут, так же. Так приди однажды в мою мессу, чтоб постичь: я более виновен, Иль они? Увидишь свою чашу, и пронзишь источник моей Силы. Только, сможешь ли ее отвергнуть? Не прошу ни Рая я, ни Бога. Только, чтоб меня ты прежним видел, и скучал по мне – сильней, чем прочим. Хотя я тебя ли выбираю? Я люблю и ненавижу долго. И своим пожертвую кошмаром, чтобы участь эта не коснулась. Растерзаю я стаю с волками, точно так же, как свое семейство. Тех, которых я не уважаю. Уничтожу я всех тех, кто против. И мне хватит силы и надежды, чтобы тебе предоставить это. Хотя я по-своему обижен, что другому вывернул истому. Что другим ты мог бы и увлечься, и увлекся, и открыл секреты. В этом ты был жутко не надежен, mon cheri, что выдернул из клетки. У вас не было такого права: открывать другим ту мою Вечность. У вас не было такого рока, со которым он ко мне пронесся. Не хранил ты падшую надежду, а ушел к тому, кто был погрешен. Что же, если так, и я – ничтожен, уходи. Меня не принял в это. И умолкнет пламя одиночеств для того, у кого не существует Дома. Ты моим был Домом и отрадой: в Монреале, в Лондоне, Париже. Где бы ты тогда ни путешествовал, я всегда ждал в Новом Орлеане. Не зовя. Насильственных нет действий. И нет жизни, будто бы нет мести. Не могу ни принять, ни отречься. Хотя, может, справедливо, право. Понимаю, принимая это. Я любил в том мире не однажды. Только по тебе всегда скучаю, лишь в тебе мой парусник качнулся. И пускай мне разрывают спину, но я всем пожертвую для мести. Не отдам им ни тебя, ни трона, ибо я воспринял эти чувства. И воспрянул, щитом приняв это, и копьем оттаскивая прочь их. Не коснутся ни мечты, ни грома моих чувств последние надежды Всех других. Тех, кто меня не видел, и кто мог бы и хотел бороться. Я как будто бы писал о Макбет, ты как будто бы вкушал Отелло. И кровавой гаммой расстается, и кончается нутро причины. Если надо мной нет больше тайны – то не будет ее над тобою, И над всем этим безбожным миром. Коий я люблю и ненавижу. Если ты хоть в чем-то меня помнишь, то не устрашись однажды это. Я раскроюсь древними глазами, я откроюсь древнею усладой, Той, которой те уста не знали и не призывали исполины. Никого нет ранее со мною, с кем я ранен и по ком скучаю. Рассеки моё стекло любовью, – если сможешь, уничтожишь это. Не смотря на то, что тебя выбрал, и твои что я целую плечи. Только ты был пламенем с кострами, тех, к которому тянулся. Я смогу тебя принять обратно, ибо моя боль изголодалась. И я снова доверяю сердце тем, кто мои примет чувства. Никогда пусть они не погаснут. Никогда не кончится обида. Но готов со многим я смириться, если это суждено судьбою. Нет, я, всуе, не был фаталистом, я спущу курок над головою, Я пройду туда, куда не помнишь, и приму я эту эстафету. Я – сильнее, ты – всего дороже. Хотя, может, ты того не помнишь. Ни во чем я больше не уверен. Хотя я хотел бы, чтоб Проснулся. И Проснешься ты, о, я уверен. Ты не сможешь в этом задохнуться. Делая шаги упрямым ветом, поворачиваясь мечеглавой сущность. Ты таким же, более жестоким будешь, в этом не было дилеммы. Хотя, может, я – каркас проблемы, но ее ты, приняв, поцелуешь. И уста дрожат перед тобою. Хотя ты способствовал обету: «Не казнить ни Дьявола, ни Бога», но казнить врага… Свести со света… Ты однажды сам всё это сможешь, сможешь ты всё более увидеть, И во этом ты не задохнешься, я поэтом дам тебе дыханье. Если есть во мне какая Сила – я ее открыл перед тобою. Ради нас всё это воплощая, словно ты – последняя мне данность. После мести, всей кровавой бойни нужно место, к коему приткнуться. Защити его своей любовью и покоем – или прочим чувством. Возроди в себе незащищенность – только лишь однажды, предо мною. И их смерть пусть станет моим долгом, а твоим пусть будет моя очередь Постигать касание ошибок, понимать все «милые» проблемы. Я своим пожертвую немногим*, чтобы заплатить и извиниться. Если ты меня не примешь в этом, то я буду вечно одиноким. С кем бы и когда я после ни был, ты затмишь всё это, словно лихо. Хотя мог бы, но меня не проклял, и не стал источником проблемы. Ты скользишь сквозь свод моих софитов, и тебя я призову звездою. Лишь в тебе я свой увижу светоч, лишь в себе я черноту прорежу, Предсказав губительную Силу, я другим смогу отверзить это. Чтоб увидели они края проблемы, иллюзорное, чтоб мир отвергнул. Не смогу я ранить твою спину так, чтоб по мне то ни отдавалось. А ты сможешь? Нас по силам предать? Ничему не удивлюсь, Луи мой. Если ты меня однажды встретишь в том Саду Греховном, отдаляясь, Ты вонзишь мне пламя в сердце, распотрошив мерными словами? Ты бываешь дерзостно-жестоким. И тогда, о, что мне остается? Ты увидишь меня и погубишь, принимая как Царя Давида? Или, может, впустишь в моё сердце, очертя, хотя б немного света? Я пою тебе злосчастной ночью, чтобы ты меня той ночью вспомнил. Иногда о многом сожалея, я касаюсь существом отрады И отваги, и конца проблемы: я уже почти не выживаю. Если голос твой ко мне вернется, может, я и не погибну рядом. Укушу, так призрачно, за шею, и услышу призывный стон тот, Для меня что – словно предвкушенье, кое я заслужил судьбою. Если бы однажды меня выбрал, то пускай тебя не ранит это. Я всё сделал, что я мог, ты слышишь?!* Не возненавидь меня за это. Во стезе последней колоннады, кавалькадой запоздалых смыслов. Умирает ложь на дне лампады, остается только невозможность. Мне скажи, тревожность это ранит: что ты думаешь сейчас об этом? Я услышу, что меня пугает: «О, Лестат, да, я хотел вернуться. Только, его встретив, передумал. Как меня не выбирал сердечно, Так и я душой не выбираю»? Или, может быть и что иное? Открывают зеркала и плечи говорят о многом, я внимаю. И я слышу твой почти что шепот: «Я стою' на грани кавалькады Изо множества твоих ошибок, и я убываю в том душою, Словно – твоя лучшая проблема, во которой – более виновен. Но готов теперь я тебя встретить. Для чего? Я сам не понимаю. Посреди ни Рая и ни Ада, ты один весь – был богоподобен. И к тебе как к морю я тянулся, и касались волны оберегом. Кто я сам? И где бы сам я ни был, укушу я взглядом и истомой. Для тебя моё пылает сердце, словно отголосок стаи, Дома. Призову тебя к нему душою, ибо лишь тебя я выбираю». 18.06.26 /* - о Габриэлле. * - тем немногим, что еще осталось. * - о смерти Клодии на суде вампиров./