Мальстрим

Уже шесть тысяч лет тому назад Экклезиаст задал такой вопрос: «Кто мог когда-либо измерить глубины бездны?» Но дать ему ответ из всех людей имеют право только двое: капитан Немо и я.

Жюль Верн, «20 000 лье под водой»

Звёздная дата 44253.5, USS Nautilus       — Он уверяет, что его интерес чисто научный, капитан, — лейтенант в синей форменке протянул планшет с досье и удалился, по-вулкански сдержанно отдав честь.       Капитан прекрасно знал, что прочтёт на экране. «Профессор лингвистики Максим Раковский, лучший в Академии Звёздного флота специалист по кардассианской культуре». Так лингвист или культуролог? Впрочем, чтобы изучать культуру цивилизации, надо знать её язык, всё верно. Капитан выключил планшет и шагнул в лифт.       — Четвертая палуба.       На кораблях класса Intrepid отдельные палубы для разноформатных мероприятий не были предусмотрены, оставалось древним и веками проверенным методом дендро-фекального конструирования собрать приемлемое для официального приёма помещение из небольшой лаундж-зоны по соседству с каютами инженеров. Главное при профессоре так не выразиться. Хотя, судя по имени, они оба имеют пускай и смутное, но отношение к родине Павла Чехова. Должен чувствовать великий и могучий, если не стёр из памяти, заменив кардассианским лаем.       Двери лифта распахнулись под последнее, что капитан ожидал услышать из зоны для встречи серьёзного учёного, незаменимейшего на границе Демилитаризованной зоны с Кардассией: под гитарные переборы на том самом великом и могучем по лаундж-зоне разносились слова богом забытой классики 20-го века.       «…доказывать, что сильный жрёт слабых, Доказывать, что сажа бела. Мы все потеряли что-то На этой безумной…»       Аккорд сфальшивил, гитарист прижал струны рукой и поднял взгляд на капитана. Окружившие его кольцом слушатели из числа свободных на сегодня младших офицеров расступились.       — Простите. Узнав название корабля, который приван доставить меня на «Дальний космос — 9», я не мог не звхватить гитару. Толку от меня у вас на борту никакого, так хоть досуг обеспечу. Профессор Раковский, — гость поднялся с места и протянул руку в приветственном жесте.       — Капитан Сидоренко.       — О, вы тоже из России?       — Нет, увы. Родители покинули Землю задолго до моего рождения.       — Так вы из семьи колонистов? Откуда?       Взгляд капитана, верно, слишком резко похолодел. Он понял это, лишь заметив, что профессор неосознанно сделал шаг назад, упёршись в стул, на котором сидел.       — Сетлик III, — коротко ответил капитан.       Профессор промолчал. Недавние слушатели как-то незаметно рассеялись — сочли за лучшее заняться каждый своим делом, благо форм досуга здесь оказалось предусмотрено достаточно.       — Звёздный флот умеет распределить миссии, — пробормотал профессор, то ли пытаясь неловко пошутить, то ли старательно огибая тему. Капитан иронично дёрнул уголком рта.       Сетлик III был не первой, но самой кровавой страницей в истории истребления кардассианцами колоний Федерации. Мирные поселения на богатой ресурсами, едва освоенной планете кардассианское командование сочло за замаскированные военные базы. Больше сотни убитых — и одна из причин долгой войны. С тех пор минуло двадцать четыре года. Двадцать три — в режиме обострений и временных периодов тишины, один — со дня подписания мирного договора и создания Демилитаризованной зоны. Но память пятилетнего мальчишки, на глазах которого сгорели в луче кардассианского фазера его родители, не стирается ни годами, ни подписями в дипломатических документах.       — Мне начинает казаться, что так было необходимо.       Капитан прервал себя на этой фразе, очевидно, оставшейся загадкой для его гостя. Мгновение — и напряжение в воздухе развеялось: где-то со стороны заиграла вполне современная, пресно-технологическая композиция. Отдыхающие решили отдыхать.       — А мне начинает казаться, что всё здесь очень странным образом переплетено в одну единую смысловую цепочку, — профессор скосил взгляд на гитару, прислонённую к стулу. — Наутилус. Ваш корабль. И слова, на которых вы вошли.       — Быть может. Я хотел получить этот корабль отчасти из-за названия. Но ради ассоциации с другой старой классикой. У каждого человека должна быть книга, ставшая фундаментом мировоззрения. У меня — «20 000 лье под водой».       — Простите, капитан, я хорош в своём узком профиле, но совершенно невежествен по части земной культуры.       — Если вы выпьете со мной пару баджорских коктейлей, я займусь вашим просвещением, уважаемый культуролог.       Капитан прекрасно осознавал, как это должно ощущаться со стороны: фальшиво, неестественно резко выглядели его попытки то отмахнуться от повисшей между ними мёртвым грузом темы, то настойчивые возвраты к ней. Профессор, надо отдать ему должное, филигранно встраивался в поток мысли, несущий их обоих попеременно в противоположных направлениях. Капитан знал, чего хочет, но два желания едва влезали в один разговор: успеть наговориться, вот теперь — точно успеть, чтобы не закончить ссорой, не так… Не так, как в прошлый раз. И в то же время — объяснить. Потому что другого шанса увидеть понимание в глазах напротив больше не представится. А оно было нужно. Как кислород. Или сильнее.       — Разве может быть хорошим художественное произведение, название которого начинается с набора цифр? — гость, кажется, отчаялся убедить капитана в необходимости мира с Кардассией и в отместку решил задевать ни в чём не повинную книжку.       — Профессор, я не определился, лингвист вы или культуролог, но в обоих случаях вы совершенно лишены научного подхода.       Они смеялись, спорили и снова смеялись. Взяли, кажется, по третьему коктейлю. Только смех капитана звучал всё фальшивее.       ВНИМАНИЕ. Концентрация кислорода упадёт ниже минимального значения через три минуты.       Металлически резкий голос бортового компьютера заглушил шум музыки и десятков переговаривающихся между собой голосов. Из глаз профессора ещё не до конца исчезла ласковая усмешка, когда её перекрыл внезапный испуг.       — Капитан, на корабль напали? Я не слышал сигнала тревоги. Нужно эвакуировать экипаж…       — Вы уже эвакуированы, профессор. Как и команда. Не стоит беспокоиться.       Капитан USS Nautilus с неожиданным для себя самого внутренним спокойствием наблюдал, как в глазах сидящей напротив него голограммы сгенерированная компьютером, но такая живая и естественная паника медленно сменяется столь же искуственным, но столь же убедительным осознанием.       ВНИМАНИЕ. Требуется восстановление работы варп-ядра. Все системы корабля переведены в аварийный режим. Отключение — через…       — Стоп. Оставь герметизацию только в третьей голопалубе. Остальное отключи. Внеси изменения в работу генерации, оставь только аватар профессора Раковского, убери лишний фон. Прогноз при текущих вводных?       Десять минут.       — Достаточно, пожалуй.       Внешний мир выключился, как экран планшета. Белые стены, белый пол, белый потолок. Будто лист бумаги, картина на котором оказалась лишь галлюцинаторным бредом. Исчезли даже стулья. Остались две фигуры — и только один человек.       — Простите, профессор, — вновь заговорил капитан, — я продолжу вас так называть. И простите за скомканный диалог. Я хотел повторить нашу первую встречу, но она состоялась два года назад. Сложно всунуть в пару часов пару лет жизни. К тому же… Мне нужно было объяснить вам всё, что я не успел объяснить ему.       — Что вы сделали, капитан..?       Лицо голограммы было пепельно-бледным. То ли компьютер столь превосходно научился отражать эмоции, то ли белые стены оставляли такой эффект на сгенерированной материи.       — То, чего желал все эти годы. Я узнал его. Тот кардассианский корабль. Я узнал бы его из целой армады. С пяти лет я видел этот корабль в кошмарах — и вот он застыл перед нами на экране мостика. Мы все знали, что однажды встретим его в Демилитаризованной зоне. Я, мой старпом, три офицера — я годами собирал экипаж «Наутилуса» из выживших на Сетлике III. Но я не мог предугадать, что это произойдёт во время очередного нашего рейса с вами на борту. То есть… С ним. Мы сблизились, пусть и не сразу. Он верил, что кардассианцы со временем станут нам союзниками, что давняя вражда покроется звёздной пылью. Он верил в лучшее, он за время своих научных миссий сумел стать своим среди кардассианцев. Он так надеялся, что однажды примирит меня с теми, кого я ненавидел всем своим существом. А я… Я капитан «Наутилуса». Он так и не прочитал «20 000 лье». Шутил, что прочтёт в тот день, когда я пообещаю ему не ждать шанса отомстить.       Капитан замолчал на несколько секунд. Перевёл дыхание. Говорить было сложно. Наверное, из-за воздуха, в котором оставалось всё меньше кислорода. Тратить минуты жизни на исповедь перед голограммой… У него почти получилось сделать сорвавшийся с губ смех ироничным, а не болезненно-надрывным.       — Мне пришлось уговорить судового хирурга сделать вам… ему… инъекцию анестетика гипоспреем. Вы бы не сели в эвакуационный шаттл добровольно, зная, что я намерен делать. Мы эвакуировали весь экипаж. Остались мой старпом и трое офицеров. Все, кто тоже жил на Сетлике III. Как же удивился, верно, кардассианский капитан, когда снял щиты, чтобы принять вас на борт, но вместо учёного получил залп фотонными торпедами. Как мы и полагали, ответный залп оставил в обшивке «Наутилуса» пробоины, не совместимые с шансом на возвращение хотя бы на «Дальний космос — 9». Но и им мы шансов не дали. Из нас, не считая меня, последним остался офицер по безопасности. Но он вулканец, ему несвойственна сентиментальность. Он решил не растягивать агонию и попросил умереть от руки своего капитана. Вот и всё, профессор. Вся история.       — Вы добились своего, — тихим голосом произнесла голограмма.       — О чём вы?       — Сумели сделать так, чтобы я понял вас. Не могу гарантировать, что понял он. Но я — да.       — У вас всё еще есть доступ к сети, верно? Значит, ваше понимание исходит из того, что тот, другой профессор, так и не добрался изучить. Вы поняли капитана Немо, а через него — услышали меня.       — В грузовом отсеке ещё могли остаться шаттлы. Вам нужно уйти отсюда, вам…       — Поздно. Мой мальстрим уже поглотил меня, профессор. Ведь «Наутилус» пошёл ко дну не в тот момент, когда водоворот Норвежского моря поглотил его. Истинный мальстрим задолго до этого разверзся в душе самого Немо. И теперь я прокричу своё «Довольно!», глядя в бездну. К тому же, капитан должен погибнуть вместе с кораблём.       — Знаете… Я не он. Но я знаю, как он мыслит. Вы предлагали ему почитать «20 000 лье под водой»?       — Какое значение это…       — Я прочёл бы «Таинственный остров».       На губах профессора заиграла улыбка, а капитан протянул руку, чтобы стереть влажные дорожки с щёк компьютерной голограммы.       — Вы можете снова мне спеть? Компьютер, верни гитару.       Струнный перебор эхом отразился от стен голодека, будто не был по своей природе всего лишь сухой строчкой кода.       А следом зазвучал невыносимо живой, слишком по-человечески срывающийся голос.       «Я слушаю наше дыхание, Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание…»