Ночь оказалась короткой

«Я пришёл и мне наливали, наливали много, я не знал края стакана и не знал края бутылки. Согласитесь, сложно осознать, что у бутылки есть дно, если в тебе уже не одна. Я пил, разбавляя, я пил, не разбавляя, во мне побывали все виды дешёвых газировок от колы из Фикс-Прайса до дюшеса «Красная цена», во мне побывал и светящийся неоновыми лучами киберпанка тоник и вода чернобыльского вкуса из проржавевших коричневых труб хрущёвки. Я несколько раз извергал свои внутренности в фаянсовый трон, возвышающийся над ковриком да мусоркой в комнатушке метр на полтора, извергал их под тёплым жёлтым цветом уличного фонаря в ночи. Я рождался, издавал первый крик в советском роддоме, где мою мать изводили акушерки. Я умирал и вновь рождался, воскресал, словно один из гротескных религиозных символов. Я рос, мочился под себя, осознавал себя, крестился и молился, чтобы затем лишь оказаться в однушке на балконе и разговаривать с человеком доселе мне совершенно незнакомым, курить его сигарету, подкуренную чужой зажигалкой, и размышлять о смысле людского бытия в мире, которому людское давно уже не присуще. Зачем всё это? Хороший вопрос! Абсолютно резонный в свете вышесказанного. Знаю ли я? Конечно да! Бегство в современном мире, так называемый эскапизм — есть лекарство от всех бед. Вы можете годами не стряхивать пыль со своей личной жизни, вы можете быть девственником, а можете трахаться по несколько раз на дню, вы можете хоть сутками подслушивать ссоры соседей в ожидании кульминационной дружеской поножовщины, но все вы ищите забвения и готовы потреблять, лишь бы не слышать, не видеть, и не говорить! Я выбираю алкоголь, а вы можете выбирать контент, вы, за неимением альтернатив. Можете упиваться фильмами — ходячей антирекламой наркотиков, можете утопать в музыке и самоповреждении, наслаждаясь нотами, скачущими по каплям алой крови, выступающих на будущих шрамах. Эскапизм спасает людские жизни и есть основа современного общества. Но рано или поздно алкоголя в крови начинает не хватать, деньги на наркотики заканчиваются, женщины перестают вам давать, а мужчины начинают смеяться даже от мысли о вашем существовании. В такие моменты следует немедля, не думая и, боже упаси, без капли сомнений сорваться с места и упасть в бездонную пропасть, упасть с крыши бетонной девятиэтажки, призванной славить коммунизм. И я уверяю вас, последующее приземление непременно вернёт вас в чувства, кровь забурлит, огонь в зажигалке над последней непроданной ложкой из бабушкиного сервиза не погаснет, а в небе взойдёт ещё одна звезда — вашей смерти». Так я и думал, собираясь впопыхах и проваливая с очередной пьянки. Она началась позавчера и я помню это лишь потому, что именно тогда я получил первый звонок от своей матери. С тех пор я получил ещё, наверное, сотню, но я предпочитаю не смотреть на эту кошмарно большую цифру в моём телефоне. Дабы сгладить последствия ближайших ночей и набраться смелости перед предстоящим адом, я совершенно бескультурно опрокинул полстакана водки, не закусывая и не запивая. Она, очевидно, повлияла на моё нынешнее состояние и разглядеть буквы, да и цифры, было для меня верхней границей в градации сложности действий. Оказавшись на улице, у меня появилась незамысловатая цель: добраться до ближайшего места, где я смогу проспать сутки. Я бы не хотел выбирать собственный дом, свою уютную квартирку, ведь я ну очень не хотел, чтобы она пропахла рыганиной, но, впрочем, выбора у меня не было. В силу определённых обстоятельств, я вряд ли смог бы досконально определить своё местоположение хотя бы примерно и потому решил поехать «куда-то», в надежде, что оно приведёт меня домой. Я повертел головой вокруг, что оказалось, кто бы мог подумать, задачей со звёздочной. Видите ли, по какой-то причине мои приказы мышцам шеи работали с задержкой, либо что-то было с моими глазами или мозгом. Так что я очень хорошо чувствовал это противное головокружение при каждом развороте. Впрочем, не суть важно, спустя пару попыток я увидел в своём поле зрения… Метро. Да, это было похоже на станцию городского метрополитена. Кажется, возле небольшого домика даже стоял знак с дизайнерской буквой «М». Судя по всему, приблизительные очертания отдельных букв я ещё считать могу. Что было дальше догадаться несложно, мой путь куда-то, куда я пока сам не понял, лежал через этот маленький домик. Какая странная вещь всё-таки — метро. Люди годами прокладывают длиннющие тоннели, роют станции в железной почве, что-то долбят, что-то сверлят, мешают жить и перекраивают город ради того, чтобы сейчас пьяный я был способен в тщетных попытках преодолеть турникеты, попасть в логово Сатаны. Пройдя ниже и с трудом спустившись по эскалатору, я внезапно понял, что совершенно не знаю, что это за метро, что за станция и какая ветка. Я не разобрал буков нигде, цветов не обнаружил, а женщина с портфелем и тёмным каре, с гримасой испуга, портившую её светлое лицо, отвернулась и поспешила от меня прочь, после моей попытки спросить, не упита ли она чуть меньше, чем я, и не в силах ли она прочитать надпись на стене? В ожидании своего поезда я даже подумал, что я, быть может, совсем не упит, а попросту, по-американски объёбан, но зеркал я не нашёл, да и докапываться до прохожих счёл попросту глупым. К тому же вокруг меня к тому времени успело сформироваться некоторое магическое поле, через которое никто почему-то не может пройти, так что это при всём желании было бы ещё и сложно. Ждать мне пришлось недолго: из тоннеля, из недр мира сего я услышал грохот колёсных пар и оглушающий свист. Очень скоро я почувствовал вибрацию под ногами, а сразу следом — огромное, слепящее фарами, рыло тридцати тонного поезда. Я похлопал по карманам, убедившись, что самое важное на своём месте, и полез в вагон вместе с десятком таких же потерянных людей, не имеющих со мной ничего общего кроме города и принадлежности к виду Homo Sapiens. На удивление, вагон оказался практически пустым и я быстро смог найти место на своё седалище. Я приземлился на немягкую больнично-коричневую сидушку и начал потихоньку вертеть глазами. Слева от меня сидела девочка-подросток, обнимая свой рюкзак со значками и держа телефончик с миленького цвета чехлом и длинным белым проводом наушников, протянутым до её ушек. Крашеные волосы привлекли моё внимание и я бы так и оставил на ней свой взор, рассматривая её лавандовую толстовку, если бы она не заметила мой совершенно не пристальный взгляд и не ушла куда-то вглубь вагона. «Ну и ладно» — промелькнуло в моей нездоровой голове, пока она с треском, грохотом и перестукиванием шестерёнок поворачивалась в сторону. Видимо, где-то произошла утечка масла и мои глаза залились, всё поплыло и размылось. Я зажмурился и больно ударил себя по лицу ладонью. Я не хотел этого, на самом деле. Видите ли, мне в нынешнем состоянии слегка сложно контролировать собственные руки. Я потёр глаза, и пока моторная кора была занята этим действием, пропитому головному мозгу пришла идея смешная настолько, что я усмехнулся и хихикал потом ещё минут пять. Знаете, если бы та девочка сделала бы также, в смысле потёрла бы глаза, она наверняка обнаружила бы по приезде домой вместо своих глаз мазню чёрной краской по лицу. Верно говорят, пожалуй, что должна течь женщина, а не её тушь. Когда я вернул себе право созерцать, поезд уже тронулся, а я по глупости прослушал, что сказал диктор о следующей станции. Так бы хоть смог понять, куда еду. Мне даже показалось, что он вовсе ничего не сказал, но я не придал этому значения. С противоположной от меня стороны я увидел, судя по всему, престарелую пару. Мужчина и женщина, вернее, уже бабушка и дедушка. От греха подальше я откинул голову назад и боролся со сном, чтобы не вызывать лишних подозрений, как то произошло с девочкой в худи, но вместе с тем, сквозь полузакрытые глаза и полудрём я наблюдал за ними. Эта милая японская парочка... нет, они не были японцами или даже азиатами, я скорее про ассоциацию с- не важно! Эта парочка всё ещё оставалась в моём поле зрения, и я волей-неволей порой бросал на них свой градусный взгляд, даже когда старался отвести его. Мужчина был таким… Статным. У него были хорошие туфли, насколько я могу сейчас оценить их, серый блестящий костюм, издания года 2007, галстук. Седые усы были аккуратно пострижены, как и причёска, такая, а-ля Уильям Дефо. Бабушка выглядела иначе. Хочу обратить ваше внимание на её взгляд, он такой… аристократический, такой важный. Губки её тоже аккуратно сложены, как будто она только что дегустировала изысканное бургундское вино. Взгляд не отстаёт: направленный куда-то в туманную даль он придаёт ей истинно возвышенный вид. Она выглядит так, словно держит на своей голове книжку Агнии Барто. Возможно, так её и учили в детстве держать голову ровно. Но контрастирует с этим взглядом её прикид. Нет, он не сказать что вызывающий, спокойный такой пиджак, не сильно выбивающаяся из образа длинная юбка, колготки и… кеды. Не сильно яркие такие, ржаво-оранжевого цвета кеды. Я бы ожидал увидеть здесь хотя бы какие-нибудь туфли без каблука, какие обычно носят женщины в возрасте. Или даже с каблуком, я бы не удивился. Цвета тёмного аквамарина, скажем, хотя к её образу больше бы подошёл песочно-коричневый. В гипногогии я даже видел, как она стоит в обувном магазине и выбирает их со сдержанной улыбкой на лице и какими-то некомфортными, но миленькими словами, отчего хочется ей польстить и понравиться, а не показаться алкоголиком-упырём. Она скажет как-нибудь так: «Ну сейчас модно так, кроссовки с юбкой, все носят, а я почему не могу, да?» и обратит голову к уставшей молодой консультантке в дешёво-розового цвета футболке. Я пробудился и продолжил разглядывать их, залезать в волосы, нюхать глаза. Конечно, сидя напротив, не налезая на них, я пока не столь одичал. Я думал, что сейчас происходит в их голове. Метро шумело, поезд нёсся на станцию вперёд, в моих ушах стоял колокольный звон. «Должно быть, где-то надо мной сейчас белокаменный храм» — задумывался я о причинах шума. Но из-за всех этих проблем я, к великому сожалению, совершенно не мог понять, о чём они друг с другом переговаривались. Она не смотрела на него, открывала рот, как рыба, потом поворачивалась, он пробуждался от дрёмы, моргал, трогал усы и что-то отвечал. Она отворачивалась, и они ехали молча, а потом ещё раз что-то говорила, ещё раз поворачивалась… Я заметил в её руках букет розовых диантусов. Почему-то это навело меня на мысль, что возможно, они едут… м-м-м… На поминки! Или с поминок. Да, пожалуй. Я знаю, да, я точно знаю, о чём они говорили. Она вспоминала своих друзей, которые ныне уже друзьями её вряд ли считают. Сложно считать человека другом, когда лежишь под тремя метрами холодной земли. Вспоминала родственников, называла их по именам и отчествам, а он уточнял: «Это которая тётка Юлии?», она спрашивала его: «что ещё за Юлия?» — и они молча ехали, пока он не вспомнил, что никакой Юли в их семье в помине не было, а была это его молодая любовница в начале 2000-х, замолкал и сбрасывал всё на свою ужасную память. Но он-то наверняка как сейчас помнил, что тогда, в далёком 2003 году он покупал ей хороший телефон, и она бросалась на него, обнимая за шею как внучка. Он тогда был моложе и ярче, седина была едва заметна, а в кармане не было ни Самсунга, ни карточки метро, зато был толстый бумажник из натуральной кожи. В другой день он водил её в летнее кафе, она заказывала лёгкий салат, и они выпивали, чокаясь и не глядя на модных людей, проходящих мимо них, не заглядывая в их глаза и не пытаясь увидеть в их судьбе собственную. Вскоре после этого он отвозил её на своём сером автомобиле баварского производства в пятизвёздочный отель и впечатывал в кровать на виагре вновь и вновь, пока действие таблеток не закончится. А затем возвращался домой, поспешно стирал красный след от помады на губах и целовал жену, дарил цветы и садился в кресло смотреть фильм про криминал. Впрочем, не исключено, что у него и сейчас есть молодая любовница, на которую он тратит деньги со своей пенсии… Хотя я сомневаюсь в этом. Его туфли грязные, платочек в кармане пиджака не поправлен, а на полосатой рубашке я вижу мелкое пятнышко, видимо, от кофе. Его жена дома в зелёном тазике застирывает её и причитает, что нельзя было в этом костюме пускать его на юбилей, а он, расхаживая по дому в широких потёртых на попе серых штанах и майке-алкоголичке, ворчит и ковыряет в носу. Кому понравится такой старик? У него нет, точно нет миллионов на счетах, и его максимум — шлюха на одну ночь раз в полгода, если хоть на то хватает. Может, каждый первый мужчина, кто едет в вагоне сейчас, когда-нибудь станет таким дедом, а каждая женщина, даже та девочка в лавандовом худи, в один день превратится в такую бабушку… И я тоже среди них, выходит? Я очнулся ото сна, но позы не менял, лишь перевёл глаза на поток. «Бред» — пронеслось в моей голове. И я вновь задумался о них. Они так смешны, на самом деле. Они наверняка были важными людьми в Советском Союзе. Она выросла в семье наркома, всё детство провела в хороших квартирах, играла на фортепиано и хорошо училась в школе, была директором магазина, когда стала постарше. Хотя, пожалуй, она слишком молода, чтобы быть в семье наркома. Впрочем, важно ли это? Ну-у, была она дочерью любой другой советской шишки, не суть. Суть — что них дома был импортный телевизор, а как стукнули девяностые, в квартире под матрасом появилась иностранная валюта и порножурналы. А он? Откуда он? Наверняка это его не первый брак. Да и её, пожалуй, тоже. Дети выросли, стало скучно, она развелась и нашла его. Где-нибудь в 90-е, да. Он поднялся благодаря бизнесу на зарождающемся поле капитализма, вертел в руках большие деньги, судьбы, даже жизни, возможно, а теперь? А теперь они перемещаются с поминок на поминки на метрополитене. Никаких тебе чёрных автомобилей, дорогих отелей и вина из Франции. ООО упразднено, работники сокращены, остался лишь некоторый А. Н. и некоторая В. Ф., прячущиеся за одной фамилией. Куда делось всё это былое величие, советское, СОВЕТСКОЕ прошлое, что оно представляет из себя сейчас и зачем вообще? Должно ли представлять? Пустышки… Реальность, ужасная реальность не щадит никого. И даже так, даже с такой потерянной старостью, забытым прошлым, она смотрит на него своим аристократическим взглядом, а он до сих пор носит сигареты в портсигаре и с большой надеждой смотрит на сталинки. Я захотел зажмуриться и отвести от них взгляд. Это было нелёгкой задачей, как вы уже поняли, но я смог довести вектор моих глаз до длинного коридора вагона. Это не был новый вагон, не те, будто бесконечный променад. Это ещё тот самый синенький с белой полосочкой вагон, что пахнет метро и потом, открытыми окнами в них и тоннельным воздухом, поезд с коричневыми сидениями и металлическими скамейками, поручнями и алым полом. Я захотел подняться. Мне становилось тошно в этом вагоне, и я хотел перейти в следующий, в надежде, что он окажется чуть менее душным. Может, там открыто на одну форточку больше, или на одного человека меньше, меньше на одного генератора углекислого газа. Я подошёл к двери и, игнорируя то, что такие двери по-хорошему не открываются без специального ключа вовсе, навалился на ручку и толкнул дверь. «Как странно» — подумал я, когда металлическая грязная ручка, вместе с жёлтой дверью, остались у меня в руке и тянули своим весом вниз. Я побоялся оглянуться, но пристальнее посмотрел вперёд… Да, я определённо и точно никак не мог ошибиться в увиденном, глаза мне, вероятно, врали, учитывая множество сложившихся обстоятельств, но я отчётливо видел футуристический современный вагон сразу за собственной рукой и слетевшей с петель полуоткрытой дверью. Длинный коридор ломаных линий светильников и вставок на полу, синие сидения и белые стены, решётки под потолком и вытянутые окна выстроились вряд, стоило мне переступить порог старого советского вагона. Я оказался в совершенно ином месте, совсем не там, где я находился до этого. Под шум тоннеля я молча потянулся вперёд, легко отпустив дверь, отчего-то повисшую в воздухе. Здесь работали кондиционеры, наполняя воздух прохладным запахом свежести, а пространство изрезая волнами тихого гула. Я нашёл свободное место, прямо у двери, возле стеклянного ограждения, и сел там. Напротив меня была женщина с маленькой девочкой, прыгающей вокруг. На руках у женщины стояли сумка и плотный пакет из Wildberries. Она выглядела достаточно молодо, навскидку могу сказать, что ей совершенно точно не больше 30, максимум лет 29. Она была в бежевом брючном костюме и похожего цвета туфлях с каблуком на босу ногу. Девочка, прыгающая рядом, была одета в очень популярную, какую носят все девочки её возраста, серую школьную форму. Чёрные туфельки, белые колготки, клетчатая безвкусная юбка и идеально отглаженная, но уже выпирающая с одной и с другой стороны её животика блузка с фонариками. Её большой квадратный рюкзак стоял на соседнем от матери сидении и красовался персонажем из какого-то волшебного мультфильма. Меня поразила девочка, она была так энергична. Обходя всё недовольство матери стороной, она из раза в раз повисала на поручне, шаталась на нём, откидывалась и заигрывала с тем, чтобы неосторожно не упасть на пол несущегося с огромной скоростью вагона. Приходя домой, она рисует в колхозном альбоме с котиками тонкими дешёвыми фломастерами из набора «12 штук», принесённых как-то бабушкой в качестве подарка просто за то, что девочка живёт и здравствует. Вечером она ходит на танцы, а ночью спит так крепко в своей небольшой спальне под открытым окном за тюлью, что спустя не один десяток лет будет вспоминать и плакать, думать о том, как наивна и проста она была когда-то в таком жестоком человеческом мире. Прыгающая девочка как центр композиции завлекла мой взгляд, и я совсем не посмотрел на мать. Я увидел лицо женщины и ужаснулся. С любовью, уставшие, ещё не проснувшиеся и совсем не выспавшиеся глаза наблюдали за дочерью, губы в ленивой улыбке были сомкнуты и открывались лишь для редкого «конечно» на слова ребёнка. Мелкие морщинки изрезали прекрасное лицо словно молнии ясное небо. Контраст заставил меня задуматься, что происходит внутри глаз, о чём они думают сейчас, и я увидел. Пока дочь спит и видит прекрасные сны о замечательном, светлом будущем, на кухне мать ссорится с мужем. Высокий, выше её, уже немного пополневший молодой человек за ноутбуком сводил концы с концами, пытаясь рассчитать семейный бюджет. Деньги с каждым днём уменьшались, и на любовь времени не оставалось вовсе. Ссоры за обеденным столом не доводилось слышать дочке, но просыпаясь в двенадцать ночи и топая за стаканом воды, сжимая в руках какую-нибудь плюшевую игрушку, её встречали не любящие добрые материнские глаза или сильные папины руки, а холодный, расчётливый взгляд, сурово командовавший «пей и иди спать». Дочь не реагировала и ложилась обратно в похолодевшую хорошую постель, наутро ничего не помня, а ипотека за квартиру оттого не стремилась закрываться. Нужно было накопить на автомобиль, следовало заплатить за кредит, купить продукты и готовиться ко дню рождения матери, близилось окончание первого класса, и девочке следовало подарить что-нибудь или хотя бы сводить её в парк аттракционов. Всё это выходило в большие-большие цифры на экране монитора и дисплее телефона с открытым калькулятором, который часто замещался на приложение банка, цифры в котором были значительно меньше. Вот что происходит в глазах матери. Но девочка грезит. Она знает, что когда она вырастет, она будет готовить еду. У неё есть небольшая деревянная кухня, набор посуды и пластиковые продукты, которые хорошо можно резать ножиком, ведь они разделены такими небольшими белыми липучками. Она уверена, что станет лучшим поваром в мире и будет помогать маме готовить, чтобы она не так уставала. Она не знает про высшее образование, про сложную систему капитализма, у неё в голове нет мыслей ни про деньги, ни про отношения, ни про брак, она не хочет знать, что когда-то и её мать мечтала об этом. А мать её росла в сытые двухтысячные, она помнит детство и рекламу на площадях, но не помнит, как сама хотела рулить шоу-бизнесом, мечтала, чтобы на одном таком рекламном баннере появилось её лицо, а на телевизоре её встречали овациями. И её мечта сбылась. Она менеджер в какой-то шарашкиной конторе! Утопает в бумагах, отчётах и документах: скан, ксерокс, печать, отправить на печать, отправить письмо, написать, отдать на подпись… Слова вертятся в её голове, пока она рассказывает это мужу в ночи, а он не слушает её и показывает смешной рилс. Девочка прыгает перед ней и завидует тому, что мама взрослая, а мама пытается не повеситься ради того, чтобы её маленькая дочь не стала взрослой слишком рано. Я ещё раз посмотрел на её пакет и почему-то услышал, что они говорят мне. Они хотят сказать, что девочка должна быть благодарной бедной матери за то, что та сохраняет ей беззаботное детство. Ужасно. Я отвернулся. Я даже думать не хочу об этом. Дети должны оставаться детьми как можно дольше. Пусть она станет проблемным подростком, пусть, но- боги, какая ужасная мысль, я больше никогда не хочу думать! Ведь если она увидит смерть, да ещё и такую, что с ней станет? Вся жизнь этой маленькой беззащитной девочки покатится по наклонной с ужасной скоростью, впервые она попробует наркотики, когда ей будет 15, первый раз продаст себя в 17 и совершит самоубийство, не способная смириться с тем, что уже на 4 месяце беременности, когда ей будет 18. Какая страшная связь, такая страшная мысль… А не будет ли так с моей дочерью? Я же алкоголик, боги! Нет, мне решительно никогда нельзя даже думать о детях, пока я спринтую по алкомаркетам, ужас какой. Я захотел убежать от этих мыслей, уйти как можно дальше и больше с ними не сталкиваться. Я поднялся, с трудом, но поднялся и решил сделать то же самое, что я уже делал — покинуть вагон. Какая ирония, ведь я бегу от реальности, бегу даже от собственных мыслей, и за неимением альтернатив бегу в соседний вагон. «Где-то я это уже видел» — думал я, пока шатаясь шагал к серой двери. И вот я стою здесь, перед ней. Обхватываю своими тонкими пальцами вытянутую ручку, наваливаюсь и… Меня разрывало желание закричать, знаете, истошным таким криком. Я захотел развернуться, но было страшно. Я… Переборол страх и увидел за своей спиной длинный, несущийся вдаль тёмный тоннель метро. Подомной были рельсы, я стоял в тамбуре между вагонами и не решался ступить дальше. Вагон передо мной производил ужасную метаморфозу. Золотистые поручни растягивались и сжимались, викторианская плитка под моими ногами шла вслед движению вагона и пыталась столкнуть меня дальше, назад к пропасти. Я сделал шаг. Золочёные барельефы, рамки вокруг окон давили на меня и лица на них беззвучно кричали. Стулья из дуба, обитые красной тканью, плясали вокруг шестов, двери хлопали в тщетных попытках открыться. Я обошёл большую люстру, касающуюся пола, извиняясь, переставил стул, косо на меня посмотревший и убежавший в ту же секунду, и лишь тогда заметил, что вагон совершенно пуст. Людей нет! А впрочем, нет, я ошибся. Перед витражным окном в коричневом пальто и шляпе сидел человек. Перед ним, под окном с противоположной стороны, был лишь один не бегающий по вагону стул. На него я и сел. Человек передо мной выглядел словно карикатурный шпион из старых чёрно-белых фильмов. Брюки почти не выглядывали из-под пальто, да и само оно было потёрто, подрано, страшным короче. К тому же совершенно не подходило под нашу погоду. На улице было по-майски тепло, солнечно, а это пальто и шляпа годились скорей для ливня, нежели середины мая. Странности человека в пальто на этом не заканчивались. У него были такие модные кроссовки Адидас, замшевые чёрные кроссовки Адидас, хорошего качества, я-то смог оценить, что это не паль. Его руки были в карманах, а лицо закрывали края плаща. Я по привычке задумался о том, что же могло заставить его надеть такое в нашу-то погоду, но почему-то ни единой мысли в мою голову пробиться не смогло. Я напрягался, старался извлечь из себя хоть маленькое предположение, но этот человек был непробиваем. Он был слишком странен, слишком нестандартен, но я не мог понять в чём. Я наклонил голову, так лучше думалось. Его прикид был мне до боли знаком. Такие знакомые кроссовки, плащ, который я, кажется, видел вчера. У меня словно по щелчку начали всплывать воспоминания, как этот человек стоял со мной в метро, пил со мной, в этом же самом плаще, гулял со мной и друзьями, но никто и никогда его будто не видел и не замечал. Я начал ёрзать на стуле. Меня раздирало изнутри желание определить странность этого человека, понять, что же с ним не так, почему я так сильно хочу его понять, хочу исследовать его. Если женщину с девочкой, престарелую пару я лишь от скуки хотел изучить, его я почему-то хотел полностью понять от начала до конца, услышать всю историю его жизни и убедиться, что он точно настоящий, живой, неподдельный. А казалось иначе. Он выглядел таким пустым, неполноценным, незаконченным. Наконец, я не сдержался, собрался с мыслями и спросил: — Мы знакомы? Мужчина молчал. Я подождал секунду, предположил, что он просто задумался или задремал, но он даже не пошевелился, не помялся, словно восковая фигура сидел передо мной, и лишь изредка я наблюдал покачивания его плеч. — Извините, мы знакомы? — вновь спросил я, уже чуть громче. Ответа опять не последовало. Я потёр лицо вновь и поднял голову. Надо мной красовалась картина, словно в петербургском дворце. На серых тучках сидело множество прикрытых небольшими тканями ангелочков-детей, все их взгляды были направлены в самый центр полотна, центр вагона. Я перевёл свой взгляд туда, куда они все смотрели, куда показывали своими толстенькими пальчиками и увидел… Пробитый потолок и несущийся вдаль верх тоннеля. В моей голове что-то переклинило. Я вмиг протрезвел и медленно, не глядя на человека в пальто, перевёл взгляд на собственную обувь и заметил, что на мне такие же «Адидас Самба», как и на нём. На его ногах, той части, что было видно из-под бежевой ткани, были широкие чёрные брюки, и я узнал в них собственные, единственные брюки, что у меня есть сейчас. Те самые, в которых я выпускался со школы. Я поднял взгляд и посмотрел на его плечи. Пальто было велико, но я с уверенностью мог сказать, что он, словно и я, был худощав. — Вы так на меня похожи, знаете, — задумчиво протянул я. И наконец получил ответ! — Тоже любите думать о чужих жизнях, пока едите в общественном транспорте? — спросил мужским знакомым голосом, не меняя позы, человек в пальто. Почему-то меня вовсе не смутили его слова. — Да, — с энтузиазмом ответил я, — еду порой и представляю то, как они живут, что их тревожит… — Как интересна жизнь каждого человека, правда? — Да!.. — хотел развить мысль я, но его голос меня перебил. — Знаете, я учился в школе, здесь, недалеко, на улице Дыбенко… — Не 76 ли? — здесь перебил уже я. — Именно! Выпустился два года назад. У вас там друзья? Я подался вперёд и округлил глаза. Дело в том, что ведь и я два года назад выпустился из этой же самой школы. — Нет, не друзья. Я! — Вот это совпадение! Как же так вышло? — Слушай, слушай, а ты в каком классе был? — «Б». — ДА НУ! — воскликнул я и подпрыгнул на стуле, — да я-то ведь… Здесь я замолчал. Надолго. Я не знаю ни единого одноклассника с его голосом, кто мог бы ходить в таком пальто. Разве что Серёга Олухов, но Серёга был полней раза в два… Может, Степан? Впрочем, нет, он бы никогда не надел пальто с кроссовками. Как сейчас помню, на выпускном так сетовал на тех, кто пришли не в туфлях… Выходит… — А как тебя зовут, а? — спросил я в замешательстве. В вагоне установилась привычная тишина, лишь скрип прыгающих стульев и шум метро нарушали её. И тут мою голову посетила странная мысль. Я приподнялся со стула, вытянулся в ширину вагона, сделал небольшой шаг и, аккуратно взяв шляпу двумя пальцами, слегка её поднял. Под шляпой я не нашёл лица, темнота, что-то чёрное, пустое, и на это чёрное и пустое было скотчем с двух сторон примотано зеркало. — Вы… Я? — Я — вы. Вагон пошатнулся, стулья перестали бегать и замерли, потряхиваясь и озираясь вокруг. Я поднял голову. Ангелы в унисон пропели «Станция… ваша». Моё сердце забилось сильнее. Я одёрнул руку со шляпы так, что она легла, оставив зеркало открытым и глядя на собственное отражение, я отшатнулся назад. Я резко повернул голову и увидел в окне за собой станцию метро. Ещё недостроенную, всю в перекрытиях и фанере, с небольшими строительными фонарями, стоящими прямо на полу. Последний раз я посмотрел в зеркало. — Ну же, ты приехал. Выходи! — сказал голос из пустоты за зеркалом. И я рванул. Попятившись, я выпал из вагона прямо на бетонный пол. Стоило мне подтянуть ноги, двери захлопнулись, и синий поезд умчался куда-то вдаль. Я вскочил и начал метаться по станции. Света было слишком мало, чтобы я был способен понять, куда иду, но с горем пополам я всё же смог нащупать арку выхода. Вошёл в неё и увидел свет — маленькие лампочки на проводах по бокам длинного тоннеля — я побежал за ними. Я бежал, спотыкаясь об арматуры и камни, опрокидывая какие-то невидимые в темноте вёдра, просто бежал вперёд, по длинному тоннелю, пока не поцеловался со стеной. Здесь ламп не было, мне пришлось на ощупь выискивать проход, и я его нашёл: сперва угол, затем аккуратно ступил внутрь. Раскинув руки, я пробирался вглубь по стенам ещё более узкого и тёмного проходя. Скоро я начал касаться бетонных стен, которые, чем дальше, тем становились уже, но я шёл, двигался вперёд, пока моё сердце дребезжало, а мозг бил тревогу, выбрасывая лишний адреналин и требуя сделать что-то, в то время как я боялся продолжить путь. Но боялся этого я всё же меньше, чем развернуться и пойти назад, да что там, посмотреть за спину! И вот мои руки нащупали ещё угол, затем холодный металл. «Тупик!» — успел было я запаниковать, но смог найти ручку, такую же металлическую и холодную, как вся поверхность. Это дверь. Я со всей силы дёрнул её и… Она не поддалась. Я пробовал, пробовал ещё раз и был уже готов упасть прямо здесь и заплакать, как маленький избалованный ребёнок, которому не купили игрушку в супермаркете, но что-то вновь щёлкнуло внутри моей черепной коробки. Я, будто делая это тысячный раз, опустил палец ниже ручки и нашёл замочную скважину. Я поласкал её секунду, подумал немного о последствиях, и начал всовывать в неё свой указательный палец, будто это самый обычный ключ. Он царапался о метал, я чувствовал всеми своими нервными окончаниями каждую грань замка, но я вставил его, повернул, и дверь щёлкнула, скрипнула и приоткрылась. Серый бетонный коридор озарил яркий свет. Я мгновенно достал палец, схватился даже не за ручку, а просто за откос двери и, отшагнув, распахнул её и выкинул своё тело вперёд в яркую неизвестность. Обнаружил я себя упавшим на шершавое тёмно-серое покрытие. Но оно уже было не в темноте, оно было залито алым солнечным светом. Я потёр его ладонью и в следующий же миг поднялся на ноги. Я стоял на крыше советской девятиэтажки. Впереди, вдали рядов таких же высоких домов, домов поменьше, пышных деревьев где-то совсем внизу, за горизонтом большого города я видел розовый закат, каких не помнил уже лет 10. Такой, какой я видел, когда шёл из школы в несчастном пятом классе и по которому скучал, пока пил какую-то дрянь по чужим кухням. Он был мне таким родным, своим, юношеским и девственным, но притом таким пошлым, совращающим и манящим к себе. Я не мог справиться с ним. Я сделал шаг, затем ещё шаг. Я хотел, чтобы он поглотил меня, хотел стать единым целым с ним. Я сделал ещё несколько шагов и уже подошёл почти к краю. Мне так не хотелось больше думать, так не хотелось бежать, надеяться и верить. Я хотел упиваться им, этим старым розовым закатом, этим приторным вкусом свободы, молодости и счастья, безграничного, не извращённого смыслом счастья. Я так хотел вновь ощутить этот вкус на своих губах. Я… я… Я ПАДАЮ.