Три надреза поперёк – ни одного вдоль

— Тебе нельзя быть тут после отбоя. – сломленно Говорит Саэ, глядя на санитара в отключке, просто не нашелся, что сказать ещё, а Банни только поводит плечами. — А тебе спать с пациентами. — полуобиженно упрекнул его Иглесиас. — Особенно с такими особенно подверженными острым перепадам настроения, и в стадии гипомании. Знаешь, как больно, когда объект симпатии бросает тебя на много часов? Саэ слышит этот сюрреалистичный больной бред, и понимает, что кажется всё пахнет шизоидным приступом, причём довольно острым, и зазлебываеися виной, напряженно глядя на широкую спину. Банни докуривает, кинув сигарету тлеть на асфальт, и его холодное выражение лица, меняется слабой улыбкой. Он подходит к Саэ, касаясь его кончиков волос, неадекватно слабо улыбаясь ему. Итоши понимает, что вот оно это самое изменение в Иглесиасе, которое он не узнавал. Годы пыток не проходят бесследно, и весь фасад пусть и был похож на того Банни, являлся им только наполовину. Искалеченное создание, глядело на него с теплотой, и смирением, явно прощая за этот акт насилия, и Банни тянется к нему, касаясь губами лба. Саэ отбрыкивается, и Банни только улыбнувшись, тянет его за волосы, но не расчитал силу, неумышленно, напоминая, что вообще-то в силе он превосходит самых крепких его санитаров. Кстати, а где второй. — Ты ляжешь со мной, не хочу засыпать один. В последнюю ночь тут. — улыбнулся Банни. Саэ вцепился ему в руку, и только мерзотно почувстовал себя заложником своей собственной глупости. Будто бы у него есть выбор. — Пожалуйста. — как ни в чем не бывало, непозволительно невинно тянет Банни, и отпускает волосы, словно опомнившись и осознав, что причинил Саэ боль. — Банни... в палату, пошли... пошли-пошли, давай, — приговаривает Саэ, сохраняя леденящее спокойствие, касаясь его локтя. Иглесиас двинулся послушно, улыбаясь Саэ, проходя двери и входя в коридор. Пройдясь по нему, они быстро поднялись на нужный этаж, и войдя в палату, Саэ шумно выдохнул, приходя в себя. Банни улегся на койку, а Итоши глянул на тару с ночными таблетками. — Ты их принял? — Банни кивнул. Саэ засомневался и спросил твёрже. Нарочистее. — Не врёшь? Если врёшь и не принял их, я уйду. — Не вру, — пообещал Иглесиас, и Саэ, отводя глаза, подумал о том, чтобы принести быстрый тест на вещества, но Банни улыбнулся и отодвинулся на край койки. Саэ похлопал глазами, хмурясь и чуть недоверчиво-боязливо оглядывая, как во тьме сияют глаза, пока Банни сказал: Я не обижу тебя. Не обидит ведь... Саэ сел рядом на краешек, и Банни прижался к его руке, потираясь о неё шрамированной стороной лица, виновато буркнув, в попытке не разрыдаться от ненависти к себе. Саэ понимает, что сам запустил этот процесс. Нельзя было пользоваться им в такой уязвимый момент, у него же есть голова на плечах. Саэ мерзко от содеянного, потому что всё не вовремя. В больнице сейчас лежит один из представителей картеля, а Итоши даже не знает, докладывать об этом руководству или нет... Банни, кажется, медленно слетает с рельс, и едва ли терапия и санаторий ему помогут. Стационарное лечение не дало результатов, и Саэ вычитал, что Банни лечился в Италии и Германии до этого, но так и не смог найти внутренний покой. Ещё бы, издевательски подумалось Саэ, кому еще расскажешь о том, как тебя истязал мексиканский картель. И... неужели Саэ единственный, кому об этом можно было рассказать? Банни смотрит на то, как мраморное лицо Саэ не отображает его тревоги, и тянется к нему, ласково потираясь о его плечо, вдыхая запах больничного спирта и железного запаха крови. — О чём ты думаешь? — полушепотом спрашивает Банни, и Саэ сломленно не находится что ответить, обернувшись на него. Иглесиас рад, что Саэ не игнорирует его, и слабо улыбается, боднувшись о его щёку. — Не вини себя, я много лет не мог выкинуть тебя из головы, — признался пьяно Банни, заставляя Саэ почувствовать себя ещё хуже, еще более виноватым и эгоистичным, а Иглесиас только смотрит в его глаза, заглядывая в каждый из них, то в левый, то в правый, по очереди. — Пожалуйста, перестань, — тихо попросил Саэ прекратить эти оправдания или попытку всё сгладить, а Банни непонимающе покачал головой. Итоши ужасается от того, что, кажется, Банни искренне рад произошедшему, благодарен, улыбается. Кто из нас большее чудовище... Определенно не тот, на ком и живого места не оставили. Вина и притяжение играют болезненно по душе, и от недосыпа и усталости Саэ позволяет себя притянуть и уложить рядом. Банни по-детски говорит о том, что ночью так жарко, что кажется, сейчас лучше гулять ночью, а спать днём. Он рассказывает Саэ, отвлекая его от всего этого мрака, о том, как шли дела у него на работе. Как, когда он только пробивался в индустрии, к нему приходили одни и те же люди, что били татуировки по дешевке, принося референсы из интернета. Банни рассказал Саэ о том, что даже его рисовал, и Итоши подумал о том, как этот козел точно издевается над ним, но не смог отвести глаз, наблюдая за тем, как шевелятся его губы, как моментами он улыбается и посмеивается. Итоши завороженно слушает, устраиваясь поудобнее, забыв о том, что надо ехать домой. Он не поехал. Дома он один, а тут он и не может уйти. Банни без него совсем съедет с рельс. Посапывание Иглесиаса калечит и умиротворяет. Саэ играет с белыми волосами, накручивает на пальцы, думая о том, что, кажется, хотел бы никогда не встретить Банни. Ни нового, не узнавать всего этого контекста, не знать его, но иронично, что новая ипостась Банни была ему ближе и милее. Итоши имеет скелеты в шкафу — долго сидеть в горячей ванной, ранить себя тем самым, изнурять себя работой, тренировками, одиночеством. Он бессилен, когда нужна помощь, он чувствует себя очаровательно выглядящим пустым местом. И понимает, какой он кретин. Имея все: любящих родителей, брата, что души в нём не чаял, — старший из отпрысков Итоши думал о том, что, наверное, его жизнь пуста сама по себе, и пропади он, не пришлось бы сталкиваться с уродливой правдой. С ненавистью к себе, что сквозила так неочевидно, как только могла. Банни его никогда не осудит, и как же отвратительно за это отношение его не хотеть оставлять. Саэ ненавидит ответственность за других, и Банни его обязывает быть рядом, словно, если он уйдет, Иглесиас помрёт прямо тут. Стоило Саэ закрыть глаза ближе к семи часам утра, как зазвенел будильник. Он разбудил и Банни, что, похмурившись, вдался ближе к попытавшемуся встать Саэ. Итоши скинул с себя изрезанную руку и провёл ладонью по лицу. Жив, как жаль, что жив. Что это не сон. Иглесиас пробудился, поднимаясь вслед за Саэ и мурча ему ласково: «Доброе утро». Саэ оборачивается на него, отвечая молчаливым взглядом, жмурясь от поцелуя в лоб. Смазливого и глупо-нежного, но не отпрянул. Итоши вспоминает о переводе Банни в другое отделение и поднимается, потягиваясь, глядя на помятую одежду. Он дождался лекарств, заставляя Банни их принять, а затем проверяя рот. Сглотнул ли. Под языком и губой он не нашел спрятанных таблеток. Значит, принял. Саэ отправил Банни в душ, а сам побежал переодеваться в форму немятую, постыдно скрываясь от коллег. Луна встретил его бодрее, выспавшись дома. Заметив настрой и сонливость Саэ, он сунул ему кофе из своего кабинета и сказал, что может заняться Альваресом, а Итоши молча кивнул, пытаясь захлебнуться. — Тебя не было на посту, — беззлобно упомянул Луна, и по лицу Саэ понял, что ситуация кажется настолько сложная, что даже необъяснимая. — Иглесиас и впрямь настолько не в себе? Поступили жалобы от санитаров. — Тяжёлый случай. Луна, мне очень жаль, простите, пожалуйста. Такого не повторится, — затараторил нервно Саэ, и Луна, замечая приступ какого-то сильно панического поведения, встревоженно напрягся, нервно улыбаясь и успокаивающе шипя, касаясь саевского плеча, чувствуя, как тот задыхается. — Правда, я не знаю... что на меня нашло, просто этот картель, это... Это всё, убийство, я... — Чш... всё-всё... — он похлопал по плечам успокаивающе, приводя в чувства, забирая кофе, ведь оно вгонит Саэ сильнее в паранойю. Он хотел бы спросить, что имеет в виду его интерн, но Саэ, кажется, свалится или сляжет с нервным срывом. Потом, тяжело выдохнув, Луна отвел глаза, думая, как поступить. — Может, тебе прилечь? — шепотком предложил он. Саэ отказался. Луна прищурился, долго думал о чем-то. Словно мариновал мысль и обрабатывал ее, и, когда открыл рот, чтоб сказать, в дверь ворвался капитан полиции и участка здравоохранения Мадрида. Тот представился, показал ордер и спросил по поводу Альвареса Ферна Алехандро. Луна тяжело на него глянул и, усадив Саэ на диван в комнате для персонала, протянул ему воды, выслушивая распоряжения капитана. Мы не можем его повязать, это развяжет войну. Смертной казни нет в этой стране, но... Ведь в его случае люди нередко умирают? Сердечная недостаточность, приступ... Эвтаназия, о которой запишут как о не выдержало сердце или еще что. Луна с тягостью это выслушал и видел, как Саэ сдавливает стакан. Леонардо поневоле узнал о том, что они держат двух картельщиков в больнице. Банни следствие записало как жертву обстоятельств, он не замечен ни в одном сомнительном деле, но выйти ему недозволено, а закон не может взять его под свою опеку. Слишком рискованно. Это то же самое, что увезти у них их собственность. Саэ слушал распоряжение по убийству Альвареса и чувствовал, как злобно смотрит на капитана Луна. Саэ не знал, о чем думает старший хирург, но был уверен, что там крутились маты в сторону правительства, что просто не может ничего противопоставить преступному миру. У них на них ничего нет. Давить — глупо. Угроза безопасности. Луна темно сказал, что разберется, и попросил покинуть отделение. Щёлочные глаза еще долго смотрели в пустоту с ненавистью, и Саэ, неровно выдыхая, вдруг вспоминает, что оставил Банни одного. Луна его отпускает. Иглесиаса он не нашел в психиатрическом отделении, а увидел в коридоре у отделения интенсивной терапии. Итоши встал рядом, предпринимая попытку притянуть Банни, позвать его в палату, но тот загипнотизированно смотрел на вывеску, на имя, что висело над первой из палат, и хотел пройти, пусть ему и нельзя. — Банни. — Ты убьешь его? — спросил Банни и повернулся к Саэ. Итоши почувствовал себя премерзко, виновато. В какой момент врач может калечить. Почему он не может ничего сделать. Почему Банни в этом симбиозе — разменная монета. Саэ качнул головой и обхватил тяжелую ладонь пальцами, мягко притянув дальше по коридору, на что Иглесиас поддался. В психиатрии Саэ наблюдает за Банни. В его палате и в кабинете групповой терапии он глядит за тем, как Иглесиас не вписывается в общий колорит больных. Никто и близко не поймет его. Итоши слушал страшные истории об изнасиловании, о нападениях, ограблении, кризисах, о детских смертях в непосильной борьбе с раком, и видел, как Банни смотрит на них пусто. Иглесиас не выдержал конца сеанса, и Саэ вышел за ним, извиняясь за то, что они помешали. Все отнеслись с пониманием и поблагодарили, что те всё-таки появились. Он нагнал Банни в коридоре. Тот залип у автомата с шоколадными батончиками и мялся с ноги на ногу, смотря на твиксы и другие вкусности. Саэ брезгливо глянул на этот жалостливый намёк, а потом на цены. 3 евро за батончик, который стоит евро с копейками, — кощунство. Иглесиас держит все деньги на карте, и Саэ, встретившись с его невменяемым взглядом — а выглядел он так, будто бы у Банни кружилась голова, — молча кинул три монетки по евро в аппарат и кинул что-то нарочито небрежное по типу: Ну, выбирай. Банни не улыбнулся, он сильно был разочарован и расстроен групповой терапией и даже не осознал происходящего, нажимая на номерок 19. Спиралька прокрутилась, и вниз упала шоколадка. Банни опустился, чтоб ту забрать, и, к своему удивлению, вытащил аж две конфеты. Видимо, кто-то купил и забыл... или, может, какой псих её тут спецом оставил. Саэ отнял вторую конфету и кинул обратно, потому что не доверял тутошним пациентам, и Банни, пожав плечами, распаковал свою шоколадную штучку, предлагая Саэ одну из палочек. Тот хмуро покачал головой, и Банни без зазрения совести ее зажевал. Сахар поднял дофамин — быстрый и легкий способ успокоиться и порадоваться. Саэ же не разделял. Ему было унизительно бегать по пятам за Банни, он все думал, что его за это тихонько осуждают коллеги или Луна, но оставить Иглесиаса — обречь отделение на вероятность хаоса и побоища. После вчерашнего воспаленный мозг побаивался. Банни хрумкает свою шоколадку, а у Саэ голова кругом. Убить пациента. Саэ отвратительно, что их как врачей заставляют идти на убийство. Да, опасного человека, но всё же. Распоряжение... мягко говоря, противоречит врачебной этике. Грязь и ужас. Саэ вспоминает, как задыхался, зашивая кишечник, как Луна зашивал легкое, как они в восемь рук пыхтели над жизнью такого мерзкого человека. Стало стыдно. Этот ублюдок ведь убивал и насиловал, скольким людям загубил жизнь, и вот один загубленный сейчас жуёт шоколад с карамельной нугой... а они его спасли только чтобы убить? Саэ обессиленно сполз на сиденье по коридору, не в силах слушать, как тараторит Банни, который непонимающе, и не выкупая реакции Саэ, уставился на него. Иглесиас пребывает, по словам терапевта, сейчас в состоянии глубокой деперсонализации. Сильная мания, и много таблеток. Врач сказала, что с таким диагнозом люди кидаются в окна. Она настаивала поместить Банни в острое психиатрическое, потому что его поведение сейчас крайне непредсказуемое и опасное, как минимум для себя. Она пересказала Саэ, что, кажется, Иглесиас не понимает сейчас совсем ничего и не осознаёт реальности. У них нет гарантий только, что Банни и впрямь так плохо, как кажется терапевту. Она все же рискует, в случае промашки, потерять доверие пациента и ввести его в стрессовую ситуацию, которую его мозг может не вынести, будет срыв. Саэ обещал посмотреть за ним, потому что Банни ведёт себя хорошо с ним, спит, ест. Итоши узнал, что без него Банни ни крошки в рот не берет, воды не пьёт. Истощение тоже давало свои плоды. Это тяжелый случай, и честно говоря, врачи очень боятся промахнуться с этим... бедовым кроликом. — Альварес не сдох? — спросил Банни, и Саэ покачал головой. Иглесиас смял бумажку и кинул в мусорку, усаживаясь на пол перед Саэ, чтобы заглянуть в его потемневшее лицо. Иглесиасу не понравилось, что его любимый человек так выглядит. Любимый не в том смысле, любим, тот, кого искренне любят, а фаворит среди живых существ. Саэ знает, что у Банни после обожания мгновенно наступит фаза расщепления, и наступит негаданно и неожиданно. Банни может даже вида не покажет, но Саэ станет ему отвратителен в моменте, а потом снова «любим». Стоит ли говорить, что за этим фасадом любовного нет. И тем не менее Банни в бреду был готов покалечить любого, кто обидел Саэ, пусть сейчас мир ему казался ощутимо прекрасным под таблетками, окрашивался в цвета, приглушал тревогу и боль, дарил тупую радость. Тупую не в плане глупую, а в плане никакую, как угол 120°. Банально топорную и неестественную. — Ты боишься за свою жизнь? — пришло на ум Банни, и Саэ не нашелся что ответить. Сложно объяснить, что он чувствует, и Банни это объяснить еще тяжелее, как ребёнку, который даже не сможет обработать информацию. Банни сделал свои какие-то выводы, поднялся, чмокая Саэ в макушку, погладив за ухом. Итоши на грани от нервного срыва сломленно выдыхает, хватая Банни за руки, прячась в нём и в его касаниях, чем вызывает широкую улыбку у пациента. Саэ сломленно выдыхает, пряча себя от этого всего кошмара наяву, и Банни его гладит, целует, тешась мыслью, что, кажется, ему нужен, и утверждаясь в том, что Саэ на него не плевать. Честно говоря, в этом контексте Саэ правда больше не к кому пойти, не на кого рассчитывать. Страшно представить, что творится в его перспективной красивой жизни молодого специалиста. Банни глядит на него с теплотой, позволяет льнуть ближе, как можно. Нужен, я ему нужен, он меня любит, он ведь правда меня любит, не притворяется. Стоит ли говорить, что навязчивые иллюзии не имеют ничего настоящего, они друг друга не любят. Они оказались рядом в самый неподходящий момент, и Саэ не знает, как загладить вину, в первую очередь оправдаться самому, а Банни так долго искал того, кому захочется посвятить существование. Иглесиаса попустит от мании, и он возненавидит Саэ, закроется в студии и будет часами рисовать, уповаясь тем, что ранил Итоши. Самое мерзкое — Саэ будет наплевать, если Иглесиас пропадет и скроется с радаров. Саэ не шестнадцать, он и в первый раз и бровью не повёл, не звонил, не писал... — Мне надо прилечь поспать, проводи меня и иди по делам, ладно? — негромко информирует Банни, отрываясь от Саэ, что с подозрением на него глянул. Иглесиас вымолвил не бредовый каприз, а кажется, просит пространства? Странно для того, кто так жаждал и жаждет в этом состоянии слияния... — Нет. — запротестовал Саэ. — Останься. — Банни замер, не ожидав этого услышать. Банни хлопает глазами несколько растерянно, и чуть копошится, словно ища новый предлог уйти. Саэ подмечает странную заминку, и ставит под сомнение чистое и искреннее желание Банни поспать. Он гипнотизирует его глазами, переваривая мысль спросить, что не так, но телефон раздаётся вибрацией, и Итоши снимает трубку, отвечая на звонок. Луна говорил о том, что ему нужен Саэ в кабинете сейчас, и желательно с Иглесиасом. Итоши немного не понял, но грузно глянул на Банни, и поднявшись с сиденья, потащил того за собой. Банни чуть запротестовал, немного непонятно для Саэ усмехаясь, говоря, что, вообще-то, ему тут кто-то нужен, и так далее, но Итоши только цокает языком, потянув Банни за рукав по коридору за собой. Банни оборачивается, озирается по сторонам, на окна, на медсестёр, и Саэ не может не заметить этого поведения. Что не так? Он не может спросить сейчас, потому что вызвали его экстренно, и что-то подсказывало, что дело не ждёт отлагательств. — Что ты высматриваешь? — подметил Саэ, и Банни странным образом напрягся от вопроса, и на минутку замер, улыбаясь и качая головой. — Да так, не знаю, чудится что-то, — отмазался Банни, и Итоши утвердился в подозрениях, потому что галлюцинаций у Банни не наблюдалось. Чудится. Паранойей он не страдает, и потому Итоши только потянул его за собой, и угрюмо прошёл дальше. — Идём, — только и кинул он, на что Банни, оборачиваясь по сторонам, не мог отказать, позволяя Саэ тянуть себя за рукав его лонга. Банни впервые предстаёт перед кабинетом главного хирурга. Леонардо Луна и надпись кабинета ведущего хирурга и зама главврача даже побудила Банни предпринять попытку выпрямиться. Он прошёл вовнутрь, и оглядел всё вокруг. В кабинете был обтянутый кожей диван, стол, папки с документами, аккуратно разложенные, дорогой дубовый стол, и сама фигура врача, что как-то недобро поглядывал в окно, напряжённо постукивая пальцами по телефону. Саэ закрывает за собой, и Банни проходится вдоль по кабинету, осматривая кофеаппарат и небольшой столик, где стояла пара чашек и бокалы для воды. Луна, обернувшись на Саэ, хмуро обошёл свой стол, опираясь на него, и прокручивая в голове то, что намеревался сказать. Итоши тон беседы не понравился, как-то слишком нервно для того, кто никогда не нервничает. Луна не переживал, когда пересаживал лёгкие, когда проводил операции на мозге в качестве ассистента нейрохирурга впервые в жизни, а тут что-то... дело пахнет жареным. — Иглесиас, можешь, рассказать про тот случай, когда тебя подстрелили... — потирая виски, начал Луна, грозно и мрачно. Банни встрепенулся, и глупо зыкнул, словно его застали врасплох. Он глянул на Саэ, что совсем ничего не понимал и глядел скорее так, словно ждал объяснения и ответа. А Луна ждал, что ему ответят, и негромко на испанско-каталонском добавил: — Резче, пожалуйста, я в курсе о том, что тут замешана организация белого кролика. Банни это не напугало. Он скинул руки в карманы своих штанов, словно пытался понять, осознаёт ли Луна риски вопроса, или берёт Банни на понт. Однако страха в зелёных глазах не было. Ядовитый цвет его словно насквозь видел, и Банни зыкнул, поведя плечом, обходя диван, присаживаясь на его подлокотник. Не садясь рядом с Саэ, а находясь в состоянии, чтобы в случае чего можно было бы рвануть вон. — А что вы хотите узнать, Доктор Луна? — заулыбался Банни, и Лео взял один из листочков для заметок, на котором нарисована была пуля, и приложил палец к губам, намекая, что стоило бы говорить потише, или очень обтекаемо, на случай, если телефоны прослушивают. То есть, разговор медицинскими формальностями, а не об... этом. — Честно говоря, состояние твоего уха немного печалит, — начал Луна обтекаемо, и Саэ схмурился, немного не понимая, к чему вся эта секретность, и оттого напрягался сильнее. — Скажи, сколько грамм лекарства давал тебе Саэ, может это влияет на твоё поведение, или усвоение других медикаментов, — лёгким тоном начал Луна, но лицо мрачнее тучи. Банни хмуро глядел на Леонардо, и в мгновение похолодел так, словно сейчас они обсуждали убийство. Саэ вспомнил этот случай. Пулю изъяли как улику, что не вызывает подозрений. — Банни подошёл к столу, и подобрал бумажку, разрывая рисунок напополам, так, как открывалась пуля, и указав на разлом пальцем, покивал Луне, как бы спрашивая, об этом ли он говорит. Тот кивнул, и Банни мгновенно всё понял. Луна знает, что в этих пулях перевозят кокаин, в них помещается от 2 до 4 грамм. Откуда он знает, вопрос другой, и, тем не менее, Банни скомкал бумажку, и утвердительно заявил, глянув на Саэ, успокаивающе ему приулыбнувшись: — Доктор Итоши прописал мне 4 грамма обезболивающего, если я правильно помню, мы не снижали дозировку. — Он глянул на Саэ, который молча переводил глаза с одного на другого. — Вы в курсе о приезде полиции, они завели дело о покушении, думаю, вам стоило бы дать показания, — упомянул Луна, и Банни скривил один глаз, мотая головой. — Они никогда не обращались ко мне, не думаю, что должны были. Только если не было поручения свыше. — Вы знаете Альвареса, если я правильно понимаю. — Мой крёстный отец, он ведь жив, верно? — Приступ клинической смерти. — Невозможно, это кончится трагедией для его семьи. Луна пусто завис, и молча стал писать на листочке текст, молча передавая его Банни. Начерканное гласило: «В твоём ухе нашли остатки белого порошка, и пулю изъяли без допроса пострадавшего. Полиция дала распоряжение убить пациента по имени Альварес». Банни похлопал глазами, и покачал головой в резко отрицательном жесте. — Саэ, проводи пациента. — Луна указал пальцами номер палаты Альвареса, и перенял у Банни листочки, на что Итоши поднялся с дивана, и немного подозрительно переглянулся с ними обоими, напряжённо выполняя поручение, оставляя свой гаджет в кабинете. — Что это значит? Банни и сам шокированный, что Луна затевает какую-то игру втихую, в попытке разобраться, не очень понимает. Он огляделся, и хмуро глядит на Саэ, качая головой. Он бегло рассказывает Саэ о том, что пулю, возможно, изъяли, потому что картель в сговоре с полицией. Это подтверждает тревожное поступление Альвареса в больницу с ножевыми. Иглесиас говорит о том, что его крёстный был строго против полиции и связей с ними. Он говорит, что не травил себя, не наглатывался таблетками, а его отравили, и поступление Банни в больницу, с ритуалом наказания Иглесиаса за суицид, подсобило тайному сговору полиции и картеля. Передача кокаина через пули, и отсутствие опроса самой жертвы нападения — Банни, а также отсутствие нормального оцепления — настораживало, но Саэ, кажется, мог поверить в то, что больница стала разменным пунктом и точкой, в которой можно было тихо-мирно решить картельские дела с полицией, и через распоряжение убрать Альвареса. Итоши впускает Банни в палату, где лежал утыканный трубками Альварес. У Банни перехватило дыхание, он глядел на лежащий полуживой труп, который спасли чудом, и прикусил губу. — Не знаю, зачем Луна это спрашивает, крышуют-то всё равно... — открылся Банни, и Саэ, заметив сердечную активность пациента, подходя к нему. — Что такое? — не понял Банни, а Саэ только осторожно поправил поступление кислорода и стал проверять пульс. — Реакция на голос, попробуй сказать ещё что-то, — скомандовал Саэ, и Банни подошёл к кровати, заглядывая в лицо своего мучителя, кривясь от резкого укола совести. Саэ стал смотреть, и подумал, что есть возможность, что он выйдет из комы, в конце концов, людей много что вырывает из этого состояния. Итоши подумал, что, возможно, стоило бы попробовать провести некоторые манипуляции, и принялся пробовать расшевелить Альвареса. Если его смерть будет официальным слиянием полиции и картеля, то Испанию накроет криминалом и ужасом безнаказанным, а значит, в интересах Саэ его спасти. — Что ты делаешь, Саэ? — спрашивает, немного не понимая, Банни, который смирился со смертью ещё вчера, когда узнал, что Альвареса грохнули, но Итоши вёл себя решительно в попытке разогнать пульс и привести в чувства. — Я не дам тебе умереть, идиот, — хмуро говорит Саэ, и когда видит, что пульс зашёл ровнее, почувствовал, как под пальцами его кольнуло. — И если это значит спасти твоего крёстного... Банни заслышал быстрый топот, и вдруг послушал, как загремело заслонками. Банни заслышал обстрелы, и крики, и хватился Саэ, которого хотел уложить на пол, но Итоши увернулся и вывернул Банни ладонь так, что тот захрипел и зажмурился. — Не мешай, понял меня? — скомандовал Саэ. В мгновение пульс пациента стабилизировался, и он неровно задышал, будто бы вынырнул из глубины, и Саэ стал регулировать кислородную маску, успокаивая пациента, говоря дышать как дышит, держа руку на пульте для аппарата, под очумелый взгляд Банни у него за спиной. Карие глаза мексиканца пробежались по белому лицу Саэ, и наткнулись на источник голоса, что звал его во сне. Банни стоял, касаясь врача мягко за плечо. Крёстный осмотрел Саэ благодарно и уважительно, как смотрят на святейшество и божество, ангельское создание, и перевёл глаза на Банни, которому ангел что-то отвечал и позволял себя касаться. Итоши негромко разговаривает с Альваресом, спрашивает, как он, в порядке ли он, слышит ли. Тот только пьяно что-то кивает, отвечая вяло на вопрос, и пальцем указывает на что-то. Саэ переговорами понимает, что речь о телефоне, и говорит Банни найти его. Иглесиас перенимает телефон, видя странные английские номера и исходящий вызов. Ему ответил грубый мужской голос, который спросил о благосостоянии Альвареса. Банни передаёт трубку врачу, и Саэ, раздражённо приняв трубку, зажимая её между плечом и щекой, ошарашенно слышит распоряжения ордена секретной службы здравоохранения МИ6. Итоши ошарашенно слушает, и те говорят сохранять спокойствие, потому что они едут для ареста всех подозреваемых в связи со сговором здравоохранительных органов и преступной организации. В тот день Итоши с Банни провели закрытые в палате, потому что те, кого эвакуировать не успели, должны были крыться в морге или в кабинетах, в которых они уже находились, с учётом закрытых окон и дверей. Банни тяжело дышал, глядя на Саэ, колдующего над его «дядей», и когда Итоши наконец закончил, он рухнул рядом с Банни, как у единственной опоры в этой ситуации. Иглесиас искренне думал умереть, но, кажется, ему не позволили. Он всё ещё непонимающе глядел на Саэ, что от усталости сломился, и уложил голову ему на плечо, тяжело глядя куда-то вдаль, и когда Банни попытался подвинуться, Саэ вцепился ему в руку, не позволяя уйти. — Сядь, — угрюмо кинул Саэ, и Банни повернул на него голову. Он немного растерян от ситуации, ведь теперь не знает, сойдёт ли всё с рук Саэ, если он обо всём знает. И, тем не менее, неужели жизнь Иглесиаса стоит того, чтобы рисковать и спасать его... Саэ ткнулся о его щёку, и Банни боязно проводит рукой по его плечу, чувствуя, как напряжены мышцы, как прижимает тот плечи к телу. Боится... — Я не дам тебя тронуть, — пообещал Банни, и Саэ засомневался. Едва ли зверушка, которую могли застрелить, способна его защитить, но Итоши был рад, что оттянул кончину Банни. Факт стрельбы отрицать тяжело, и если бы Банни не был с Саэ, что могло бы случиться? — Не смей помирать, — наказал Саэ. Они не сомкнули глаз, им не о чем было говорить под пиканье аппарата. Итоши слушал неровное дыхание Банни, который принюхивался к его пыльным волосам, жался ближе, прикрывал глаза, но и так не смог заснуть. — Ты ведь сам без трёх минут врач, — вспомнил Саэ ближе к пяти утра. Банни сонливо схмурился и сел напротив Саэ, который поморщился от того, что источник тепла отдалился, и поспешил объяснить свою мысль. — Не трогают врачей, а ты учишься на врача. Конечно, незаконченное хирургическое, но ты всё ещё имеешь достаточно практики и знаний для медбрата, — вспомнил Итоши. — К чему тебе это? — Ты не уйдёшь от меня, — ядовито вырвалось. Банни похлопал глазами, не веря, что Саэ мог такое сказать. Не в его духе собственничество, но, кажется, воспалённый мозг под грузом дикого стресса и страха смерти, своей и чужой, сделал своё дело. Маленькое импульсивное желание близости кардинально быстро может перерасти в слияние. — Ты останешься тут как медбрат, Луна выпишет тебе рекомендацию, — утвердил Саэ. Банни усмехнулся, нервно и рвано, чётко осознавая, что 36 часов без сна сказали на Саэ, но Итоши был непреклонен, и это напугало. Напугало, и вместе с этим, казалось, Банни предлагали новую клетку-крепость, где вместо избиений ему обещали периодичную ласковость. Саэ его не отпустит, а Банни не сможет бежать — куда он убежит от своей музы? Они обсуждали тонкости перехода и трудоустройства, когда утром по больнице затопали военные. Англичане вошли в палату и застали их на полу, сонными и уставшими. МИ6 мгновенно занялись Банни и Саэ, благодаря за содействие, и провели бедолаг в комнату для отдыха, говоря, что больше им ничего не угрожает. Иглесиаса под трибунал не взяли, а восприняли как жертву обстоятельств. Тем более, никаких преступлений у него не было на счету. Саэ укутали в плед, дали успокоительное, а Банни стали щупать на пульс, и позволили в эту ночь эвакуироваться из больницы. Саэ мгновенно вписался и сказал, что Банни можно записать на его адрес. Больница приостановит свою деятельность, пока порядок не осядет на улицах. Банни сопротивляться не стал, и только замер, глядя на драгоценного Саэ, что заполнял форму ответственного за другого человека, и также занимающегося тем, чтобы Банни позволили взять его таблетки домой. Банни увидел, как вывозят Альвареса, и подошёл к нему. Тот пришёл в сознание, его забирали под трибунал, увозили в Англию. Тот молча оглядел крестника и фыркнул, взглянув на Саэ. — Ya que te escogió un ángel, haz lo que se te dé la gana. No sé si son jotos o qué chingados, pero él me salvó la vida, así que tiene todo el derecho de quitarte la tuya si le da la pinche gana, — последнее, что услышал Банни, в шоке глядя на то, как уезжает его покровитель. Свобода встретила его запахом саэвской квартиры. Итоши сломленно скинул с себя одежду. Банни посмотрел жилище Саэ: испанское, милое, уютное. Он глянул на диван, на котором думал ляжет, но Саэ, вернувшись из душа, погнал туда Банни со строгим наказом не закрывать дверь. Иглесиас не стал возражать. В конце концов, в ванной были лезвия, и Саэ имеет право бояться. Помывшись с открытой дверью, Саэ вручил ему дежурно-сменную одежду и потянул в спальню. — А я... — Заткнись, пожалуйста, — всё ещё в шоке и потряхиваясь от пережитого, скомандовал Саэ. Банни понял, в каком он состоянии, и мягко коснулся его плеч. Итоши их не сбросил и позволил уложиться рядом. Слушать дыхание друг друга и беспокойно засыпать, не осознавая конца этой тирады... Луна через пару дней устроил Банни тест на профпригодность, чисто для вида, и глядя на его результаты, позволил ему на условиях и зарплате санитара начать работу в больнице, пообещав, что через полгода валидно переведёт Банни на должность медбрата — просто нельзя человека без законченного образования ставить на это место просто так. Сначала пусть утки поубирает да пациентов посвязывает. А там уже и Саэ до врача дорастёт и примет Банни себе в медбратья-секретари. В каждой тени, в шорохе есть мексиканские фразы и слова. Казалось, паранойя не отпускала. Саэ, заслышав о том, что Банни трудоустроили, мгновенно укатил с ним в отпуск нахуй отсюда на время. Луне тоже положен был как моральная компенсация от государства. Он и Банни грелись на островке Сицилия, оборачиваясь и шугаясь любой испанской или мексиканской речи. Закончилось ли это? Повсюду хвататься друг за друга из страха и недоверия к окружению — едва ли мечта. Это вращивало невроз и тревожное расстройство у обоих. Отпуск не прошёл в отдыхе, он прошёл сумбурно, под палящим солнцем и в попытке отвлечься. Саэ искал опору в изувеченном теле, а Банни спал с открытыми глазами, облипая Саэ как ребёнок. Никогда не знаешь, правда ли говорит Картель, правда ли они их не тронут. Врачей не трогают. Только время покажет...