По распоряжению Тёмного Лорда

Господин был в ярости. Это чувствовалось задолго до того, как он заговорил: воздух вокруг него сжимался, как перед грозой, и даже самые уверенные Пожиратели Смерти старались стоять так, чтобы не попасть под взгляд красных глаз. Я стоял рядом с Мальсибером, чуть позади, придерживаясь правила не высовываться. Иногда это спасало жизнь. А вот Барти… Барти никогда не спасала осторожность. Он появился в зале с опозданием — и, что хуже всего, в своём абсолютно вызывающем виде. Кольцо в носу блестит, как насмешка. На шее — свежая татуировка, контуры которой ещё покрасневшие, словно след от укуса. Рубашка наполовину расстёгнута, брюки — с какими-то цепочками. Мальчишка выглядел так, словно вошел не в тайную резиденцию Волдеморта, а клуб в Нижнем Лондоне. И Господин это видел. — Крауч. Младший. Голос Волдеморта был таким тихим, что у меня холод прошёл по позвоночнику. Барти остановился в двух метрах от тронного кресла, и на его лице промелькнула короткая, почти счастливая улыбка — мгновение, и исчезла. — Кого, по-твоему, ты сейчас представляешь? Шута? Уличного бродягу? Клуб малолетних идиотов? Барти молчал. Я видел, как у него подрагивает уголок губ — тот самый жест, который он делает перед тем, как начинает спорить. — Это… — Лорд обвёл взглядом пирсинг, цепочки, татуировку, — не подобает Пожирателям Смерти. Я ошибся, взяв вас, детей, в ряды тех, кто должен внушать страх. Дети должны бояться, а не играть в ужас. «Дети». Взять бы зеркальце и показать Лорду, на сколько Барти похож на ребёнка сейчас. Нисколько. Он стоял ровно, подбородок приподнят, в глазах горит что-то опасное, молодое, фанатичное. Такое, что сводит с ума — и раздражает одновременно. Я поймал себя на том, что смотрю слишком пристально. Барти повернул голову — и встретил мой взгляд. Коротко, быстро, будто проверяя, смеюсь ли я, или осуждаю. И на миг в уголке губ снова дрогнула эта чёртова хитрая улыбка. — Я исправлюсь, милорд, — наконец сказал он. Голос мягкий, спокойный. И абсолютно лживый. Я чуть не усмехнулся. Исправится он, конечно. Как же. Волдеморт тоже это понял — его взгляд стал ещё холоднее. — Посмотрим. В следующий раз, Крауч, ты придёшь ко мне как воин. Не как… цирковая дешёвка. Мальсибер рядом едва не прыснул, но я врезал ему локтем. — Кто хочет проследить, чтобы Крауч привёл себя в нормальный вид, достойный Пожирателя Смерти? Голос Лорда растёкся по залу, холодный, сухой, как сталь. Мальсибер шагнул вперёд слишком быстро — ударил каблуком о камень, будто только и ждал этого приказа. — Позвольте, милорд, я воспитаю этого мальчишку. Будет у меня как шёлковый. Он улыбнулся своей уродской, кривой ухмылкой, от которой у меня всегда сжимались зубы. Слишком много удовольствия в глазах. Слишком много желания сломать. Я краем глаза посмотрел на Барти — тот стоял по-прежнему спокойно, но пальцы на его руке еле заметно дёрнулись. Он ненавидел Мальсибера. Взаимно. Тёмный Лорд никак не отреагировал на его самоуверенность — будто тот и не открывал рот. Взгляд скользил по рядам, лениво, обжигающе, как будто выбирал жертву. Я опустил голову. Ниже. Ещё ниже. Если я стану достаточно маленьким, возможно, он просто… пройдёт мимо. Наивная, идиотская надежда. — Розье. Блядство. Слово ударило в грудь сильнее, чем любое проклятие. Я почувствовал, как все взгляды в зале одновременно повернулись ко мне — даже те, кто до этого притворялся, что их всё это не касается. Я шагнул вперёд. Не слишком быстро, но и не настолько медленно, чтобы показаться непослушным. — Милорд, — сказал я, пытаясь удержать голос ровным. Волдеморт наклонил голову, рассматривая меня так, будто я — инструмент, который давно пора точить. — Приведи в порядок Крауча. До следующего собрания. Пауза. — Или я накажу вас обоих. Я не дышал. Секунду. Две. Слова медленно въедались под кожу. Барти поднял взгляд — прямо на меня. В его глазах вспыхнула искра: не страх, не благодарность, а какое-то странное, хищное, почти весёлое ожидание. Как будто всё это — игра, в которой ставки только возвышают азарт. — Да, милорд, — выговорил я. Лорд отвёл взгляд, и напряжение в зале ослабло — чуть-чуть, чтобы можно было снова вдохнуть. Меня отпустили. Но теперь у меня есть задача. И ответственность. И… Барти. Барти, который сейчас стоял с выражением «ну давай, Розье, посмотрим, на что ты способен». Я резко отвернулся, чтобы никто не увидел, как у меня дрогнули пальцы. Аппарация сорвала воздух, и мы вывалились прямо в гостиную моего дома — тёмную, пустую, пахнущую гарью и травами. Я схватил Барти за локоть чуть сильнее, чем требовалось, и потянул вперёд, будто боялся, что он сбежит. Хотя, если честно, я боялся другого: что он не сбежит. Барти огляделся, улыбаясь так широко и искренне, будто мы не от Волдеморта уходили, а сбежали с вечеринки. — Свидание у Розье? — фыркнул он. — Не знал, что ты приглашаешь домой так сразу. — Замолчи, — процедил я и толкнул его дальше, к зеркалу у лестницы. — Избавься от этого, Крауч. Я указал на его лицо — на блестящее кольцо в крыле носа, на прокол в брови, который он сделал, кажется, только назло всему миру. Особенно — Лорду. Барти изогнул бровь. Ту самую, проколотую. — А то что? — протянул он сладко. — Ты мне в лицо вцепишься? Накажешь? Или позовёшь папочку-Мальсибера, чтобы… воспитал? Улыбка у него была такая довольная, что я хотел придушить его прямо здесь, на ковре. Но вместо этого сжал зубы. — Барти. Он остановился, вскинув подбородок. Я ненавидел его жесты. Наглость. Красоту. Непрошеную юность, от которой меня выворачивало. — Хотя ладно, Рози, — сказал он, делая шаг ближе. Настолько близко, что я почувствовал запах мази для свежей татуировки. — Если тебе так уж не хочется получить Круцио от нашего Повелителя… я тебя спасу. Он провёл пальцем по своему носу, цепляя кольцо. Цепляя меня. — Только тебе придётся самому всё снять с меня. Я ощутил, как у меня дёрнулся висок. — Я не хочу этого делать, — тихо сказал я. — Конечно не хочешь, — прошептал он, наклоняясь почти вплотную. — Но всё равно сделаешь. Ты же хороший мальчик, Эван. Послушный. Не то что я. Он откинул голову, подставляя лицо. Провоцируя. И я почувствовал, как что-то внутри меня потянулось вперёд, вопреки здравому смыслу. «Не делай этого», — сказал мой мозг. «Сделай», — шепнул Барти. Я всё же подошёл. Пальцы вспотели; дыхание сбилось. Барти стоял неподвижно, будто превращённый в статую, только уголок его губ дрожал от сдерживаемого смеха или… чего-то хуже. Я протянул руку и коснулся его лица кончиками пальцев. Кольцо в носу было тёплым. Барти закрыл глаза. И улыбнулся. — Ну что, Рози… снимешь с меня всё? Пирсинг в носу вышел легко — тёплый металл скользнул между пальцами, будто его и не было. С бровью пришлось возиться дольше: дурацкий микрозамок застрял, цеплялся за кожу. Барти хмыкал каждый раз, когда я случайно дёргал слишком сильно. — Нравится, да? — тихо поддевал он. — Трогаешь меня так старательно, будто собираешься поцеловать. Я сжал зубы так сильно, что хрустнуло. Цепочку со штанов я сорвал рукой — хватанул и дёрнул, не давая себе времени думать. Она упала на пол звонко, с предательским музыкальным звоном. Барти окинул её взглядом, как будто оценивал произведение искусства, уничтоженное варваром. Когда всё это, как мне показалось, закончилась, я выдохнул — глубоко, с надеждой. — Всё? — спросил я. Барти посмотрел на меня настолько лениво, будто я был его слугой, которому он не успел дать полный перечень поручений. Он пожал плечами — лёгким, наглым движением. Мол, сам ищи. Я задержал дыхание. Чтобы не сказать ничего лишнего. Чтобы не задушить его. Схватил его руку. Пальцы у него тонкие, гибкие, тёплые — и слишком расслабленные, словно он наслаждался процессом. На одной руке — пять серебряных колец. Снял. На другой — семь. Тоже снял. Положил всё это добро на стол у зеркала — вышла кучка, как после ограбления ювелира. — Ищи, Рози. — он ухмыльнулся. — Ещё есть. — Твою мать… — выдохнул я. Я схватился за ворот его рубашки. Стянул пальцами первую пуговицу. Потом вторую. Он не шевелился — стоял, как распятый, только грудь у него слегка поднималась. Ему явно было весело. Когда рубашка распахнулась, я впервые за вечер потерял дар речи. Пирсинг. В. Сосках. Тонкие серебряные кольца, аккуратно вставленные, свежие — кожа вокруг чуть розовая, чувствительная. Я смотрел. Слишком долго. Барти улыбался так мягко, так опасно, будто я только что оказался в западне, в которую он меня заманивал всю ночь. — Ну? — спросил он тихо, наклоняясь ближе, так что его дыхание коснулось моей щеки. — Эти тоже снимешь? Или струсишь, Розье? Я сглотнул, чувствуя, как горит лицо, как под кожей поднимается злость, желание — всё перепуталось. Он хотел, чтобы я сорвался. И, чёрт возьми, я был уже слишком близко к этому. Я медленно поднял руку к его груди. К чёртовым кольцам в сосках. Барти выдохнул — коротко, едва слышно, но звук всё равно зацепил меня, как крючок под рёбрами. — Не заставляй меня повторять, — пробормотал я, хотя сам слышал, как дрожит голос. — Снимай рубашку. — Оу, — протянул он, — хочешь наблюдать в полном доступе? Я сорвал рубашку с его плеч раньше, чем успел подумать. Резко. Больно. Он только рассмеялся. Кожа у него горячая, гладкая, а эти проклятые кольца блестят, будто издеваются. Я протянул руку — осторожно, хотя хотел бы сделать это грубо — и коснулся первого кольца. Кончиком большого пальца. Чуть подвигал, чтобы понять, как оно держится. Барти вздрогнул. Вздрогнул так, будто я его поцеловал. Не боль — нет. Именно так — срывисто, сладко, как будто ему это понравилось. — Нравится? — прошипел я. — Это всего лишь металл, Крауч. — Тогда почему ты трясёшься, Рози? — прошептал он. — Я чувствую. Я действительно трясся. Руки дрожали. От ярости. От того, как он смотрел. От того, что я должен сделать это. Взял кольцо двумя пальцами — большим и указательным. Подтянул. Осторожно, чтобы не порвать кожу. Барти тихо, но очень намеренно застонал. Отчётливо. Протяжно. С наслаждением. Я замер. Он посмотрел прямо мне в глаза. Зрачки расширенные, губы припухшие — будто я не пирсинг трогаю, а его самого изнутри. — Продолжай, — прошептал он. У меня пересохло горло. Я хотел его придушить. Я хотел развернуться и уйти. Я хотел… я даже не знал, чего хотел. Но пальцы уже держали металл крепче. Я вытянул кольцо чуть сильнее, почувствовав, как Барти дёрнулся бёдрами вперёд, едва заметно. Ненамеренно. Или намеренно — чёрт его знает. — Ты псих, — прошептал я. — А ты… — он чуть наклонился, его губы почти коснулись моего уха, — гораздо грязнее, чем хочешь казаться. Ещё один стон — почти шёпот — и кольцо вышло. Медленно. С влажным щелчком. Барти выдохнул резко, голова мотнулась назад, пальцы вцепились в край столешницы у зеркала. Чёрт. У меня подкосились колени. А впереди оставалось ещё одно кольцо. Он смотрел на меня так, будто я должен сорваться. Был уверен, что сорвусь. Он хочет, чтобы я сорвался на нём. Барти всё ещё стоял, запрокинув голову, грудь у него ходила быстро, как у человека, который только что пробежал километр. А я держал в пальцах первый снятый пирсинг — крошечное серебряное кольцо, полупрозрачное от свежей мази и его тепла. Я бросил его на стол. Металл звякнул. — Ещё одно, Розье, — напомнил он тихо. Голос сорвался на хрип. Чёртов, сладкий хрип. Я шагнул ближе, чем нужно. Так близко, что моя грудь почти касалась его. Он даже не отодвинулся — наоборот, слегка подался вперёд, словно искал ещё. Его второе кольцо сидело чуть глубже. Кожа вокруг была слишком свежая, чуть покрасневшая, живая. Я поднял руку. А мои пальцы дрожали. — Стоять, — пробормотал я. — И не дёргайся. — Попробуй меня удержать, — прошептал он, — хотя я даже поддамся тебе. Я сжал зубы, чтобы не выругаться вслух. Коснулся пальцами второго кольца. Оно было тёплое. Почти горячее — как будто впитало в себя его пульс. Барти выдохнул снова — тихо-тихо, будто это прикосновение ударило ему под рёбра. Я взял кольцо между подушечками пальцев. Так осторожно как только мог. Он прикрыл глаза. Губы чуть разошлись. — Барти, не… — начал я, но не успел договорить. Он слегка выгнул спину вперёд, подался грудью к моей руке. И тихо, почти беззвучно, застонал мне прямо в шею. У меня будто электрический разряд прошёл по позвоночнику. Пальцы сжались сильнее, чем нужно — я дёрнул кольцо чуть резче, чем собирался. Барти резко вдохнул — почти вскрик — смесь боли и удовольствия, и чёрт, он явно получил оба. — Тише! — прошипел я ему в ухо. Я закрыл глаза на половину секунды, чтоб не сорваться. Потом снова взялся за кольцо, аккуратнее, хотя хотелось — наоборот. Я подтянул металл, почувствовал, как он чуть скользнул, освобождаясь из прокола. — Дыши, — сказал я. — Я… и так… — Барти прикусил губу. Ему пришлось опереться другой рукой о моё плечо, чтобы не пошатнуться. — …дышу. Кольцо вышло. Медленно. С влажным, предательски интимным щелчком. Барти дёрнулся — резкое, глубокое движение, будто его пронзило. Голова упала мне на грудь, дыхание сорвалось, руки вцепились в меня. Он прижался ко мне всем телом на долю секунды — жарким, смятённым, дрожащим. Я едва не выронил кольцо. Бросил его на стол — оно покатилось по дереву, как маленький серебряный виктим. Я схватил Барти за плечи и чуть оттолкнул — чтобы он хотя бы стоял ровно, а не висел на мне. — Готово, Крауч, — выдохнул я. Голос садился. — Всё. Кончено. Он поднял на меня глаза. Улыбнулся. Медленно. Хищно. Чрезвычайно довольным собой выражением. — О нет, Розье, — сказал он тихо, почти ласково. — Ещё не кончено. Он высунул язык. Не просто так — медленно, вызывающе, показывая маленький блеск металла в центре. Проклятый пирсинг. Ещё один. И я… застонал. Не от желания — от бессилия. Серьёзно. Сколько в нём ещё сюрпризов? — Ты издеваешься надо мной… — выдохнул я. Барти только улыбнулся — уголком губ, по-детски, почти невинно, но я знал: ни капли невиновности там нет. И тут я увидел кровь. Тонкая красная капля, появившаяся на месте, откуда я вытащил второе кольцо. Сначала просто блеснула на коже. Потом медленно скатилась вниз по его груди. — Ну вот, Эван, смотри… что ты наделал. Голос — тихий, расстроенный, обиженный. Слишком детский. И на мгновение я… забыл, кто передо мной стоит. Передо мной был не безумец Крауч, не жестокий фанатик, не провокатор. Передо мной был… мальчишка. У которого идёт кровь. По моей вине. — Прости, — выдохнул я, и это вырвалось слишком быстро. — Я не хотел… правда. Я потянулся рукой, хотел стереть кровь, но он поймал моё запястье. Ловко, легко, как будто ждал этого движения. — А знаешь, Эван… — он наклонил голову, так что чёлка упала ему на глаза. Без пирсинга лицо стало абсурдно юным — почти школьным. Щёки покраснели от боли или от возбуждения — я не знал. — Мастер, который делал мне пирсинг… говорил, что слюна прекрасно заживляет. Я моргнул. Раз. Два. Пока до меня дошло, что он несёт. — Ты… — начал я. Но он смотрел такими честными, огромными глазами — будто вообще не понимал, что говорит. Будто повторял совет лекаря, не понимая подтекста. — Это шутка, да? — спросил я хрипло. — Шутка? — он чуть наклонился вперёд, так что красная струйка спустилась ниже, пересекла солнечное сплетение… и пошла дальше. Вниз. К животу. К ремню. Скользя по коже тонкой, липкой дорожкой. — Ты правда испугался из-за маленькой ранки? Да, чёрт. Я испугался. И разозлился ещё сильнее — на него, на себя, на эту кровь, которая стекала всё ниже. Я протянул руку снова. Упер ладонь ему в грудь — прямо под рану. — Заткнись, Барти, — прошептал я, чувствуя, как сердце бьётся слишком громко. — Это не смешно. Он накрыл мою ладонь своей. Мягко. Почти нежно. — Тогда… — он посмотрел на меня снизу вверх, губы разошлись, язык блеснул, — помоги мне. Кровь стекала всё ниже, и я вдруг понял, что если она попадёт ему на пояс — всё, конец. Я сорвусь. Он сорвётся. Мы оба пойдём туда, куда нельзя. Поэтому я наклонился. Это было… автоматическое движение. Не обдуманное. Инстинктивное. Губы коснулись его кожи чуть ниже соска, там, где кровь уже собралась маленькой тёплой каплей. Вкус — солёный, металлический. Я провёл языком выше, к ранке. Осторожно. Стараясь не трогать слишком сильно. И Барти… застонал. Не тихо. Не невнятно. А громко, дерзко, голодно — как человек, который давно ждал этого и наконец получил. Его пальцы вцепились в мои волосы, притягивая ближе. Он выгнул спину вперёд, подставляя грудь под мой рот, под мой язык, под мои губы. И я услышал его дыхание — хриплое, рваное. Его живот дрожал под моей рукой. Он таял, чёрт возьми, таял от каждого моего движения. И только когда я слизывал последние капли крови, когда его пальцы крепко держали меня за затылок, а бёдра подались вперёд, мне наконец ударило в голову. Он сказал это специально. Не из-за боли. Не из-за раны. Не из-за доводов какого-то мастера. Он просто хотел, чтобы я наклонился к нему губами. Чтобы язык коснулся его кожи. Чтобы я сделал это сам — добровольно. Чтобы я выглядел… так. Я резко оторвался. Слишком резко — Барти качнулся вперёд, как будто лишился опоры. Губы горели. Кожа возле рта — красная. Дыхание хриплое. А он… Он смотрел. И улыбался. Той медленной, подлой, наглой улыбкой, от которой я хотел убить его и поцеловать одновременно. — Чего ты… — я выдохнул, отступая на шаг. — Ты издеваешься?! Барти не ответил сразу. Он провёл пальцем по своей груди, по тому месту, где я только что был ртом, посмотрел на блеск слюны — моей слюны — и тихо, почти мурлыча, сказал: — Конечно, издевался. Ещё бы. У меня что-то внутри оборвалось. — Ты… — я сглотнул, сжимая кулаки так сильно, что хрустнули пальцы. — Ты заставил меня… это сделать. Он шагнул ко мне ближе — медленно, уверенно. — Не заставлял. Ты сам наклонился, Эван. Он коснулся моего подбородка — двумя пальцами, легко, почти ласково. — А теперь злишься не на меня. Ты злишься на то, что тебе… понравилось. Я хотел ударить его. И хотел схватить за шею. И хотел поцеловать. И ненавидел себя за каждое это желание. — Отойди, — хрипло сказал я. — Последний, Рози. Ну же, — он снова высунул язык, блеск металла дерзко мелькнул между влажных губ. — Как его снять? — прохрипел я, чувствуя, как злость смешивается с чем-то ещё, совсем неподобающим. Он пожал плечами, будто это его вообще не касается: — Разберись, Эван. Ты же такой умный. Гадёныш. Я схватил его за подбородок, заставляя держать голову ровно. Барти не сопротивлялся — наоборот, будто лениво подался вперёд, делая вид, что помогает. Его дыхание коснулось моей кожи, и я почувствовал, как по позвоночнику прошёл неприятный, слишком честный разряд. — Открой рот. Шире. — Как скажешь, Рози, — он улыбнулся уголками губ, и открыл послушно… чересчур послушно. Пирсинг блестел на кончике языка. Я попытался аккуратно подцепить украшение пальцами, но он намеренно чуть шевельнул языком, и мои пальцы соскользнули, коснувшись его губ. — Барти, не играй со мной. — А я и не играю, — его голос был хриплым, чуть приглушённым раскрывшимся ртом. — Это ты весь такой напряжённый. Тебе нужно расслабиться. Я вцепился сильнее, пальцы удерживали его подбородок так, что ему наверняка неприятно. Холодный металл был мокрым, и снять его было почти невозможно — мои руки дрожали от ярости. — Держи язык ровно, — прошипел я. — Стараюсь, — он сделал вид, что пытается, но я видел по глазам: ему доставляло удовольствие доводить меня. Пока я возился с застёжкой, он снова выдохнул мне в пальцы, чуть дёрнув языком — будто облизывая воздух между нами. Я резко поднял глаза. И увидел в его взгляде то самое — искру. Ту, из-за которой я уже жалел, что вообще привёл его домой. Он делал это специально. Каждое движение. Каждый стон. Каждый намёк. Во мне что-то сорвалось. — Хватит, — выдохнул я, и звук получился слишком низким. — Ещё раз дёрнешься — вырву к чёрту вместе с языком. — Давай, Эван, — прошептал он, слегка высунув язык ещё раз. Я стиснул зубы. — Сними его сам, — выдохнул я, отступив на шаг, чтобы хоть немного восстановить контроль. Барти только цокнул языком, совсем по-детски, но в глазах блеснуло откровенное веселье: — Ц-ц-ц, Эван… но это же твоё задание. Он наклонил голову набок, будто объясняя очевидное идиоту. — Ты мог бы… ну… попробовать языком зацепить застёжку. У меня дёрнулся глаз. — Нет. Чётко. Мрачно. Без попытки шутки. — Нет, я не буду тебя целовать. — Не будешь? — протянул он мягко, почти мурлыча. Он стоял, опершись бедром о комод, волосы падали на глаза, лицо теперь без пирсинга — гладкое, невыносимо молодое. И это выражение, играющее на грани издёвки и тихой покорности… оно было самым опасным. — Не буду… — повторил я, делая шаг к нему. Я сам слышал, как мой голос предательски сел. Он поднял взгляд, почти удивлённый. Почти невинный. Как будто он не доводил меня последние полчаса. — Эван? — тихо спросил он. И что-то во мне оборвалось. Больше нечего было держать. Я схватил его за затылок — резко, но не больно — и потянул к себе. Его дыхание ударило в моё лицо, тёплое, горячее, слишком близкое. Он чуть распахнул губы — привычка, провокация или приглашение, я уже не знал. — Не буду… — прошептал я в последний миг, и сам почувствовал, как эта фраза ломается — когда губы встретились. Я поцеловал его. Грубо. Так, как целуют не друга, не товарища по клятве — а проблему, которая уже давно проросла внутрь. Он замер на секунду — настолько искренне удивлённый, что я почти отпрянул. Но Барти не отпрянул. Он, наоборот, провёл языком по моим губам — медленно, выжидающе, с тем самым проклятым звоном металла, который сводил меня с ума весь вечер. Его руки легли на мою рубашку — не обнимая, нет — просто фиксируя, чтобы я уж точно не ушёл. Вкус крови был едва уловимым — тёплым, солёным. Вкус Барти — дерзким, сладким, раздражающе честным. И в эту секунду я понял: Он выиграл. Он знал, что я сорвусь. Он вёл меня к этому с самого начала. Я отстранился от его губ, тяжело дыша, чувствуя, как металлический привкус крови и слюны смешивается с моей собственной горечью. Барти смотрел на меня — в его глазах больше не было той наглой, самоуверенной искры. Теперь там горело что-то другое: ожидание. Голод. И он знал, что я это вижу. — Ты хотел, чтобы я сорвался? — прохрипел я, и мой голос звучал низко, почти зверино. — Ты этого добивался, да? Всё это время? Барти облизнул губы, и его язык с проклятым металлом мелькнул снова. Он улыбнулся — медленно, вызывающе. — А ты этого хотел, Розье, — ответил он, и в его голосе не было сомнений. — Заткнись, — рыкнул я, но слова прозвучали слабее, чем я хотел. Я толкнул его назад — к зеркалу. Он ударился спиной о стекло с глухим стуком, и тихо выдохнул — не от боли, от предвкушения. Я встал между его раздвинутых бёдер, прижимая его к прохладной поверхности, чувствуя, как его тело напрягается под моими ладонями. — Посмотри на себя, — приказал я, и он подчинился — повернул голову к отражению. В стекле я видел его: раскрасневшегося, с полуоткрытыми губами, с глазами, в которых горел вызов и желание, перемешанное в одно. И себя — со сжатой челюстью, с горящим взглядом, с пальцами, вцепившимися в его бёдра. Мы выглядели как два безумца. Я провёл ладонью по его груди — от ключиц до живота, чувствуя, как его кожа горит под моими пальцами. На месте снятых проколов выступили маленькие капельки крови, смешанные с мазью, и я не стал их стирать — я провёл по ним большим пальцем, размазывая красные дорожки. Барти вздрогнул и выдохнул — долго, протяжно. — Эван… — его голос дрогнул, он прикусил губу. — Молчи, — приказал я, и он замолчал. Но он не умел быть тихим совсем — его дыхание было громче любых слов. Я чувствовал, как его грудь поднимается и опускается всё быстрее, как он сглатывает, как напрягаются мышцы живота. Я наклонился и укусил его шею — там, где бился пульс, не сильно, но достаточно, чтобы он вздрогнул и тихо застонал. Его пальцы вцепились в мои плечи, и он приподнял подбородок, подставляя шею, позволяя делать всё, что я захочу. — Ты умеешь быть послушным, — прошептал я в его кожу, проводя языком по следу укуса. — Когда хочешь. — Только для тебя, Рози, — выдохнул он с хрипотцой, и в его голосе снова мелькнула искра наглости. Я сжал его бёдра сильнее, оставляя пальцами следы на коже. Потом опустился губами к его ключице, оставляя там влажный, горячий засос — сначала легонько, потом с нажимом, всасывая кожу, чувствуя, как под моими губами бьётся его пульс. Барти застонал — громко, сорвано, откидывая голову назад и ударяясь затылком о стекло. Его бёдра дёрнулись вперёд, и я почувствовал его возбуждение — твёрдое, горячее, через тонкую ткань штанов. — Блядь, Эван, — прошептал он, и его голос сорвался на всхлип. — Я ещё даже не начал, — тихо сказал я, поднимая на него взгляд. Я расстегнул его брюки — медленно, заставляя его ждать, чувствуя, как он дрожит под моими пальцами. Каждая пуговица, каждая застёжка — я видел в зеркале, как он закусывает губу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он сдерживается, чтобы не начать умолять. — Ты такая шлюха, Барти, — прошептал я ему в ухо, когда мои пальцы скользнули внутрь, по горячей коже его живота, ниже, к краю трусов. — Вся в этом — пирсинг, эти глаза, этот язык... Ты ждал, чтобы тебя взяли как шлюху. — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало честнее, чем всё, что он говорил за вечер. — Ждал. Я сжал его сквозь ткань трусов, и он вскрикнул — коротко, остро, впиваясь пальцами в мои плечи. Я начал двигать рукой медленно, чувствуя, как он напрягается, как его бёдра подаются вперёд, ища большего. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? — спросил я, и мой голос звучал ровно, хотя всё внутри горело. — Ты знаешь, — прошептал он, и в его глазах больше не было игры — только откровенное, ничем не прикрытое желание. — Блядь, Эван, ты знаешь. — Скажи. Он закусил губу так сильно, что выступила капелька крови. Потом, прерывисто дыша, прошептал: — Трахни меня. Сильно. Как ты хочешь. Я сорвал с него остатки одежды — рывком, не заботясь о пуговицах, чувствуя, как он дрожит от холода или от возбуждения, когда его кожа касается воздуха. Барти не сопротивлялся — он, наоборот, подался вперёд, прижимаясь ко мне, вжимаясь в мою одежду, оставляя на ткани влажные следы от пота и крови. Я развернул его к зеркалу лицом, прижимая грудью к холодному стеклу. Он вдохнул резко — от холода и от внезапности — и упёрся ладонями в зеркальную поверхность. Его отражение смотрело на меня: широко раскрытые глаза, приоткрытые губы, растрёпанные волосы — и в этом взгляде не было ни капли страха. Только вызов и желание. — Ты красивый, блядь, — прошептал я, и эти слова сорвались с губ раньше, чем я успел их сдержать. Барти усмехнулся — коротко, хрипло — и провёл ладонями по стеклу, оставляя мокрые следы. — Трахни меня так, чтобы я чувствовал это завтра, — сказал он, и его голос дрожал. — Давай, Рози, я знаю, ты сможешь. Я укусил его за плечо — резко, оставляя отметину, чувствуя, как он вздрагивает и стонет. Мой язык скользнул по коже, пробуя солёный привкус пота и металлический отзвук крови. Он выгнулся навстречу, и я вжал его сильнее, не давая двигаться. Моя рука скользнула вниз, между его ягодиц, и он вскрикнул — громко, отчаянно, когда я сжал его, чувствуя, как он напрягается и расслабляется одновременно. — Ты уже мокрый, — прошептал я ему в ухо, и он застонал, когда я провёл пальцем по его входу. — Ты так хотел, что даже не нужно смазки. — Да… — выдохнул он, упираясь лбом в стекло, и его голос сорвался на всхлип. — Да, пожалуйста, Эван… Я вошёл в него одним пальцем — медленно, чувствуя, как он сжимается вокруг, как его дыхание сбивается, как он пытается податься навстречу. Он застонал — низко, протяжно, и в этом стоне было всё: боль, наслаждение, отчаяние. — Ещё, — прошептал он, и в этом слове не было просьбы — только требование. — Ещё, пожалуйста… Я добавил второй палец, чувствуя, как он напрягается, как его пальцы скользят по стеклу, оставляя влажные полосы. Его тело дрожало, мышцы спины напрягались и расслаблялись, и я видел в отражении, как он закусывает губу, пытаясь не кричать. — Смотри на себя, — приказал я, и он поднял голову, встречаясь взглядом с собственным отражением. — Смотри, каким ты становишься. В его глазах были слёзы — не от боли, от напряжения, от того, как сильно он хотел этого. Он выглядел сломленным и одновременно самым живым человеком, которого я когда-либо видел. Я вынул пальцы, и он застонал — разочарованно, почти жалобно, начиная двигаться назад, ища меня. — Теперь, — прошептал я, вставая за ним. — Теперь ты получишь то, что хотел. Я толкнулся в него — медленно, чувствуя, как он сжимается вокруг меня, как его тело принимает, сопротивляется и поддаётся одновременно. Барти вскрикнул — громко, отчаянно — и его пальцы судорожно скользнули по стеклу, оставляя следы. — Да… — выдохнул он, и это слово растянулось в долгом, дрожащем стоне. — Да, да, да… Я начал двигаться — медленно, намеренно медленно, чувствуя, как он дрожит, как его мышцы напрягаются, как он пытается ускориться, натолкнуться, но я держал его, не давая. — Тихо, — приказал я, и он застонал, сжимаясь вокруг меня. — Тихо, Барти. Но он не умел быть тихим — его стоны становились громче, его дыхание сбивалось, и я чувствовал, как он теряет контроль, как его тело начинает дрожать. Я укусил его за затылок — резко, оставляя след — и он вскрикнул, сжимаясь вокруг меня так сильно, что я зарычал, вбиваясь в него глубже. — Чёрт, Эван, — прошептал он, его голос сорвался на хрип. — Да, да, так, блядь, так… Я ускорился, и он закричал — громко, отчаянно, когда я ударил в его самую чувствительную точку. Его ноги подкосились, и он упал бы, если бы я не держал его за бёдра, прижимая к себе. — Ещё, — прошептал он, его голос сорвался на всхлип. — Ещё, я хочу, чтобы ты… я… Я закрыл ему рот ладонью, чувствуя, как его губы двигаются, как он пытается говорить, как его дыхание становится горячим и влажным на моей коже. Его стоны стали глуше, но не тише — он мычал в мою ладонь, его тело дрожало, и я чувствовал, как он сжимается вокруг меня, ближе и ближе к грани. — Не сейчас, — прошептал я ему в ухо, и он застонал — разочарованно, нетерпеливо, сжимаясь вокруг меня в отчаянной попытке ускорить развязку. — Подожди. Я убрал ладонь, и он вдохнул резко, жадно, его голос сорвался: — Пожалуйста, пожалуйста, Эван, я не могу больше, я… Я наклонился к его уху, мой голос был низким, хриплым: — Смотри в зеркало, Барти. Смотри на нас. Он поднял глаза, и я видел, как его зрачки расширены, как его губы приоткрыты, как по его щеке скатилась слеза — не от боли, от того, как сильно он был переполнен. И я видел себя — со сжатой челюстью, с горящим взглядом, с рукой, вцепившейся в его бёдра, и я знал, что мы оба выглядим как безумцы. Я укусил его за шею — сильно, оставляя глубокий след, и он закричал, кончая, сжимаясь вокруг меня так сильно, что я почувствовал, как моё зрение темнеет. Его тело дрожало, мышцы напрягались и расслаблялись волнами, и я чувствовал, как он пульсирует вокруг меня, как его пальцы оставляют мокрые следы на стекле. Я не сдержался — я кончил сразу после него, глубоко внутри, чувствуя, как его тело принимает меня, сжимается вокруг, не отпуская. Его имя сорвалось с моих губ, и я не помнил, как он звучало — просто выдохнул его, как проклятие, как молитву. Мы замерли, тяжело дыша. Я держал его за талию, чувствуя, как его плечи подрагивают. Его лоб упирался в стекло, и я видел отражение его лица — расслабленного, с полузакрытыми глазами, с улыбкой, которая медленно возвращалась на его губы. — Ну что, Розье, — прошептал он тихо, с хрипотцой, — я же говорил, ты сможешь. Я сжал его бёдра сильнее, притягивая к себе, чувствуя, как он вздрагивает от этого движения. — Заткнись, — прошептал я, но в моём голосе не было злости. Он повернул голову и посмотрел на меня через отражение. Его глаза блестели — от слёз, от пота, от того, что произошло. — Это ещё не всё, — сказал я, глядя ему в глаза через стекло, чувствуя, как его тело вздрагивает от моих слов.