Мотыльки летят на огонь

***

Мотыльки летят на огонь из-за сбоя в системе зрительной навигации. Эволюционно ночные насекомые приспособились ориентироваться по свету далеких небесных тел (Луны или звезд). Поддерживая постоянный угол падения света на глаза, они летят по прямой. Но когда источник света находится близко (например, костер или лампа), мотылек начинает двигаться по спирали, в конечном итоге попадая в пламя.

***

Дениз всматривается в собственное отражение и ловит себя на мысли, что совершенно не узнаёт девушку по ту сторону стекла. И в этом нет ни капли романтичной чепухи из девичьих романов о том, как невзрачная гусеница вдруг преображается и расправляет крылья прекрасной бабочки. Вовсе нет. Из зеркала на неё глядит какая-то посторонняя, вульгарно разукрашенная девица. Слой тонального крема нанесён настолько плотно, что ощущается на коже тяжёлой маской — дешёвой, пардон дорогой, штукатуркой, которая, кажется, вот-вот пойдёт трещинами и осыплется от малейшего движения губ. Щёки горят неестественными ядовито-красными румянами, а тушь застыла на ресницах таким жирным, липким слоем, что физически трудно моргать. Она пытается сделать глубокий, полноценный вдох и не может. Легкие упираются в глухую, жёсткую преграду. Тесный корсет сдавливает рёбра и живот, выжимая из неё воздух и заставляя дышать часто и поверхностно. Пышные перья в области декольте противно, раздражающе щекочут кожу на груди, а металлическая молния сбоку при каждом движении впивается в нежную кожу подмышки, оставляя болезненные красные полосы. Вся эта вычурная мишура не сделала её красивее. Напротив, чувствует себя глупой, фальшивой и нелепой куклой, которую нарядили на потеху публике. Остро ощущает контраст между собой и теми девчонками, что сейчас уверенно проплывают по подиуму за стенкой. Им всё это дизайнерское безумие удивительно к лицу. В их высокомерных взглядах, в плавных разворотах плеч чувствуется настоящая порода. Они умеют преподносить и нести на себе эти невозможные наряды так, словно родились в них. А она… она всегда была и остаётся беспородной дворняжкой, которую иногда проталкивает в этот чужой мир мама. Дверь уборной распахивается с резким, оглушительным стуком, деревянное полотно со всей силы бьётся о стену. В Нурай всегда слишком много экспрессии, шума и преувеличенной драмы, она заполняет собой любое пространство, не оставляя воздуха окружающим. — Ах, вот ты где! — мама вваливается внутрь, её глаза лихорадочно блестят. — Скоро твой выход, Дениз! Что ты до сих пор здесь торчишь? — А что обычно делают в туалете, мама? — быстро отводит взгляд от матери, не желая видеть в зеркале их совместное отражение. Она резко крутит кран. Ледяная вода с шумом бьётся о фаянс раковины. Опускает ладони под поток, долго держит их там, пока пальцы не начинает ломить от холода. Когда руки становятся достаточно холодными прижимает мокрые ладони к пылающей шее. Кажется, её горячая от внутреннего напряжения кожа сейчас действительно зашипит под этим ледяным компрессом. — Переживаешь? — встаёт рядом, и девушку мгновенно обволакивает густое, удушливое облако её парфюма. В сочетании со стянутым корсетом этот резкий запах кажется ядом, отравляющим последний кислород. Женщина щёлкает металлическим замком неоригинальной сумки, достаёт тюбик и, глядя в зеркало, наносит ещё один жирный слой на свои и без того идеально накрашенные губы. Затем придирчиво поправляет ладонью безупречную укладку, на которую потратила половину утра и кучу нервов. — Тебе несказанно повезло оказаться здесь, цени это, девочка, — говорит это буднично, но в её голосе сквозит явная претензия. — Я приложила колоссальные усилия, вывернулась наизнанку, чтобы тебя взяли на этот показ. Чтобы ты с твоими совсем не выдающимися данными выступила среди этих богатых, холёных девочек. Она резко защёлкивает свою помаду, оборачивается к дочери и её лицо недовольно кривится, когда разглядывает лицо Дениз. — Ну-ка стой. Давай подкрасим тебе губы, — тянется к ней с ярко-красным, под цвет своего маникюра тюбиком. — Твои губы совсем несимметричны. Надо исправить это убожество. Повернись к свету. Губы неснесимметричные. Ноги короткие. Задница огромная. Волосы блеклые. Кожа неровная. Пальцы толстые... И это совсем не полный список внешних изъянов дочери по мнению матери. Если перечислять внутренние изъяны то не хватит и жизни. — Ты говоришь так, будто я просила об этом или хотела, — Дениз отдергивает лицо. Нурай фыркает, как будто это смешно, и губы её принимают ту самую жестокую гримасу привычного презрения. — Ах, если бы ты знала, чего хочешь, кроме своих каракулей в тетрадке, — и загнутым пальцем стучит по виску дочери. — Никаких амбиций. Никакого ума. Вся в своего бестолкового отца. — Папу не трогай, — Дениз перехватывает её холёные, пахнущие дорогим кремом запястья и силой убирает их от своего лица. —Он-то тебе что сделал? — Вот именно, что ничего, — Нурай брезгливо поджимает губы, превращая их в тонкую ядовито-красную полоску. — Вообще ничего не сделал за всю свою никчёмную жизнь. В её глазах на секунду вспыхивает старая, застарелая обида неудовлетворённой женщины, и эту накопившуюся желчь она мгновенно перенаправляет на дочь. Её взгляд опускается ниже, оценивающе и холодно скользит по фигуре в дизайнерском платье, и по тому, как брезгливо кривится её лицо, становится ясно: результатом осмотра не просто недовольна — она взбешена. — Ну-ка, повернись к зеркалу! И прежде чем Дениз успевает сделать хотя бы движение, мёртвой хваткой вцепляется в её плечи. Её пальцы вонзаются в ключицы — грубо, больно, со всей силой, на которую способно её подтянутое тело. Она резко толкает дочь вперёд, заставляя ту накрениться и судорожно упереться ладонями в холодный, влажный кафель раковины. От этого удара внутри всё сжимается. — Снова жрала на ночь? Бока свои видела?! — с яростью вцепляется пальцами в её талию, грубо мнёт и щипает мягкую кожу под тканью. — Тупица. Никаких зачатков силы воли. Почему ты хотя бы не родилась такой куколкой как Лейла... Она резко, с треском развязывает шнуровку корсета на спине. А затем начинает шнуровать его заново. Но это не помощь, а скорее экзекуция. Нурай тянет шнурки с бешеной силой, накручивая на пальцы и ладонями упираясь в спину дочери. С каждым её резким рывком из лёгких Дениз с хрипом выбивается остаток воздуха. Пластиковые и металлические косточки корсета безжалостно впиваются в рёбра, сдавливая внутренности в один сплошной, ноющий узел. Рёбра будто прогибаются внутрь, и кажется, что они вот-вот треснут и проткнут лёгкие. Кожа на побелевших костяшках пальцев натягивается до предела, готовая лопнуть, Дениз упирается в холодный фаянс раковины с такой силой, будто пытается продавить его насквозь. Она дышит часто, мелко и рвано. Воздух застревает где-то в гортани, не доходя до зажатых лёгких. Перед глазами начинают кружить липкие чёрные мушки, а собственое и искажённое злостью лицо Нурай в зеркале начинает расплываться от подступающих слез. Спасая себя резко выгибает руки назад. Она не думает о последствиях. Её пальцы со сколотыми, короткими ногтями со всей силы впиваются в ухоженные ладони матери. Она царапает мягкую кожу, выкручивает запястья, заставляя ту разжать мёртвую хватку. Освободившись, судорожно трясет плечами, сбрасывая остатки чужого контроля, и делает шатающийся шаг в сторону. Пытаясь восстановить дыхание, заводит руки за спину, слепо цепляет ногтями затянутые шнурки и с силой дёргает за шнуровку, пытаясь ослабить этот капкан. В грудь наконец с сухим, свистящим хрипом врывается первый полноценный глоток кислорода. Она стоит у стены, прижавшись к ней лопатками, и во все глаза смотрит на женщину, которая по какому-то чудовищному недоразумению зовётся её матерью. Нурай тяжело дышит, рассматривая выступившие на ладонях красные царапины. — За что ты меня так ненавидишь? — тихо спрашивает у нее. Её голос ломается, превращаясь в жалкий, хриплый сип. В носу щиплет, и она чувствует, как горячие слёзы уже закипают под веками, угрожая смыть эту жирную, тяжёлую тушь и сделать её лицо ещё более нелепым и грязным. Дениз замирает, лопатками вжимаясь в холодную стену. В её голове, заглушая панический стук сердца, бьётся одна-единственная, отчаянная мысль. Скажи это. Пожалуйста, просто скажи. Скажи, что ты не ненавидишь меня. Скажи, что это твоя безумная, извращённая, неправильная материнская любовь и просто не умеешь проявлять ее по-другому. Что ты просто хочешь для меня лучшего, пусть даже вот так. Сейчас она согласна на любую ложь. На самое нелепое, жалкое оправдание. Но к тому, что мама произносит дальше, подготовиться невозможно. Это уродливое откровение бьёт по ней настолько сильно. Настолько больно, что ей приходится обхватить себя руками. Нурай медленно, аккуратным жестом поправляет выбившиеся из идеальной причёски пряди. Спокойно подходит к раковине, включает воду и опускает ладони под холодную струю. — Я сделала в своей жизни только три ошибки, — негромко произносит, выключая кран. Сухой шелест бумажного полотенца в её руках. Методично, палец за пальцем, промакивает влагу, а затем аккуратно сминает салфетку и выбрасывает её в урну. — Первая, — поворачивается к дочери и медленно загибает указательный палец. — То, что я вообще связалась с твоим отцом. С этим бесперспективным, бесхарактерным идиотом без гроша в кармане. Дениз чувствует, как под корсетом замирает дыхание. — Вторая, — загибает средний палец, глядя прямо в покрасневшие глаза напротив. — Моя глупость согласиться на незащищённый секс с ним же. Каждое слово матери ложится на плечи неподъёмной плитой и ей становится все труднее стоять под этой тяжестью. — И третья, самая страшная, — загибает безымянный палец. — То, что я вовремя не сделала аборт. Вместо этого я, дура, согласилась выйти за него замуж, а потом из-за тяжёлого, непрекращающегося токсикоза была вынуждена бросить учёбу в университете. Она подходит к Дениз почти вплотную. От неё пахнет дорогим парфюмом, но для Дениз этот запах сейчас кажется отравляющим. Убиваюшим. — Ты спрашиваешь, почему я тебя ненавижу? — криво, безжалостно усмехается, заглядывая в её побелевшее лицо. — Да потому, что если бы не ты, у меня сейчас был бы другой муж. Другой дом. Совсем другая, роскошная жизнь. Я бы не тряслась в душных автобусах на эти благотворительные вечера, чтобы обслуживать и облизывать всяких богатых дур. Я сама была бы одной из них. Такой же богатенькой дурочкой, обвешанной Cartier с ног до головы. Ты — ходячее напоминание обо всём, что я потеряла. Обо всех моих упущенных возможностях. Ты забрала мою молодость и мою судьбу, Дениз. И ты ещё смеешь требовать от меня любви? Ты не заслуживаешь любви и никогда не заслужишь. Никто тебя не полюбит. Запомни, дорогуша, никто,—кривит губы, — А теперь не затягивай, выходи. Только посмей меня опозорить , и я тебя уничтожу. —громко хлопает дверью, оставляя дочь наедине с её болью. Дениз поворачивается к раковине, и в ту же минуту корсет, который так тяжело душил изнутри весь этот вечер, будто отпускает, но под ним не становится легче. Что-то давит глубоко внутри на разорванное в клочья сердце. Прикладывает ладонь к грудине, стараясь как‑то пригладить эту боль, но рука скользит как по чужому телу. Это бесполезно. Конечно бесполезно. Щёки пылают, шея горит, и кажется, как и всё тело. Наклоняется к крану,подставляет лицо, и холод воды скользит по щекам. По лицу стекает косметика, тушь склеивает ресницы, тени ложатся липкой грязью под глазами и щиплют при каждом моргании. Она на ощупь выдавливает мыло, трёт глаза ладонью, снова и снова, пока кожа не покрывается лёгкой белой пеной. Один раз — не помогло. Второй — чуть лучше: слёзы смешиваются с мыльной водой. Вытирает лицо салфетками, трет тёмные остатки под глазами и смотрит на отражение – уставшее, искажённое, и от этого ещё более чужое. В голове крутятся слова, как заедающая пластинка: «Никто не полюбит» «Никогда не заслужишь» «Аборт» Слова входят в ребра, проникают глубоко под кожу. Дрожащими пальцами выдёргивает шпильки из волос одну за другой и освобождённые пряди медленно осыпаются на плечи в каком-то абсолютном хаосе. Кривит губы в извращённой, ядовитой улыбке, обращённой к собственному отражению. В её голове, подхлёстнутой болью, рисуется яркая, почти осязаемая картина. — Только попробуй меня опозорить, — цедит она в пустоту уборной, намеренно растягивая гласные и копируя этот надменный, слегка гнусавый, будто через нос, тон Нурай. Резко тычет пальцем в холодное стекло, прямо в лоб своему зеркальному двойнику. — Слышишь меня? Только попробуй. — Я тебя уничтожу, — шепчет следующую фразу. Шёпот выходит тихим, сухим и... до ужаса, до омерзения похожим на оригинал. Дениз резко передёргивает. Холодная дрожь пробегает по позвоночнику: этот тон, эта интонация — они сидят в ней самой, проросшие глубоко в нутро. Но она отказывается быть хоть в чем-то похожей на неё. — Да пошла ты! — выплёвывает то ли матери то ли этому жалкому отражению в зеркале. Зачерпывает пригоршню ледяной воды и с силой швыряет её в стекло. Капли разбиваются о поверхность, превращая её заплаканное, грязное лицо в размытое, стекающее вниз пятно. Сбрасывает с ног эти проклятые, жмущие туфли на низком каблуке. Они с глухим стуком валяются на полу. С трудом балансируя и прыгая на одной ноге, судорожно натягивает свои старые, растоптанные кеды. Без носков, прямо на озябшие ноги. Мягкий задник сминается под пяткой, но ей плевать. Она выходит в коридор. Когда проходит мимо тяжёлой бархатной портьеры, за которой гудит, задыхается басами и слепит софитами подиумный зал, на мгновение замирает. Ей до безумия, до дрожи в коленях хочется ворваться туда. Сделать то, что делают сильные, свободные героини в книгах и фильмах. Просто взять и выйти на этот глянцевый подиум прямо сейчас: в наполовину расшнурованном, сползающем с плеч платье, в стоптанных грязных кедах, со спутанным гнездом из волос и чёрными кругами размазанной туши вокруг глаз. Продефилировать перед этой изнеженной, пахнущей шампанским толпой и с триумфом впитать в себя каждую каплю шока на лице матери. Увидеть, как её идеальное, неподвижное от ботокса лицо трескается и ломается от гнева. Показать им всем средний палец, отвесить шутовской, изящный поклон и уйти в темноту. Эта мысль кажется такой сладкой, такой дразняще-вкусной, что Дениз действительно замедляет шаг. Сердце колотится в горле, готовое выпрыгнуть. Она делает полшага в сторону сияющего проёма. А потом реальность бьёт под дых. Острожность и последствия сковывают ноги. Пугается собственного бунта. Она резко разворачивается и почти бегом бросается прочь, к запасному выходу, едва не путаясь в подоле платья. Бежит по служебному коридору так, словно за ней гонятся. Словно кому-то в этом мире есть до неё дело. Толкает тяжёлую дверь на улицу, и в лицо ей бьёт холодный ночной воздух. Пальцы на ногах мгновенно поджимаются от сырости и стужи. Трусиха. Это короткое слово бьёт в сознании наотмашь, оставляя на губах горький привкус разочарования в самой себе. Дениз запрокидывает голову и делает глубокий, судорожный вдох. Ледяной воздух мгновенно остужает пылающие щёки, колючей волной опускается по гортани в самую глубь нутра, где противно, болезненно сосёт. Она распахивает слезящиеся глаза, оглядывается по сторонам и замечает слева, в паре десятков метров, светлорусую кудрявую макушку. Кусочек его резкого профиля на секунду подсвечивается из темноты багровым огоньком, когда он делает глубокую, затяжную затяжку. Он сидит, лениво раскачиваясь на старых качелях. Только сейчас до ее ушей доносится этот монотонный, ржавый скрип. Вжик-скрип, вжик-скрип. Этот звук, трущий металл о металл, ввинчивается прямо в мозг, окончательно взрывая и без того развинченную нервную систему. Резко задирает подол теперь слишком длинного из-за отсутствия каблуков платья и шагает прямо по влажному газону к нему. Её ведут чистые рефлексы и давняя, въевшаяся в подкорку привычка. Все последние одиннадцать лет, когда ей становилось муторно, когда мир вокруг сжимался, а грудь спирало от давления, шла к нему. Когда её до краёв переполняли агрессия и горечь, ей жизненно необходимо было вылить этот яд на кого-то другого, чтобы не отравиться самой. На краю сознания вспыхивает мерзкая, отрезвляющая мысль: я делаю с ним то же самое, что мать делает со мной. Осознание этого сходства жалит изнутри, заставляя злиться на себя ещё сильнее. От этой бессильной ярости у неё крупно дрожат даже кончики пальцев. Она всегда приходила к нему, чтобы сознательно, грязно спровоцировать конфликт. Осыпала его оскорблениями, обвиняла во всех смертных грехах, учитывая, что он был совсем не святым, просто для того, чтобы этот раздувающийся в груди раскалённый шар наконец сдулся. Почему именно он? Да потому что, он, в отличие от остальных, никогда не расстраивался. Он с готовностью вгрызался в эту перепалку в ответ, скалился, возвращал ей её же яд, умноженный на два. Он был её личным, надёжным громоотводом. Человеком, которого она — единственного во всём мире — никогда не боялась ранить. А ещё потому что когда он чувствовал себя не так– то тоже приходил к ней. — Почему ты здесь расселся? — Глухой удар носком кеда по закинутой на колено стопе заставляет его покачнуться. — Ух ты… — он приподнимает подбородок, прищуривается, медленно затягиваясь. Дым, густой и едкий, струится из его ноздрей, обрамляя лицо. — В таком ты меня ещё не обвиняла. Он не спеша обводит взглядом её фигуру. Задерживается на сбитых кедах, на растрепанных волосах, на всем её потрёпанном, близком к отчаянному виде. — Сбежала с бала, Золушка? — его голос звучит вкрадчиво, почти ласково, — Хотя нет. Тебе больше подошло бы что-то из классики про индейцев. Патахонтес? Она игнорирует его тон. Делает шаг ближе, входя в зону его личного пространства, туда, где пахнет табаком и его парфюмом. — Не боишься здесь курить? — она картинно заламывает бровь, и этот жест кажется фальшивым даже ей самой. Он спокоен. Слишком податлив, слишком мягко уходит от столкновения, словно вода, огибающая камень. Ей это не нравится — ей нужна искра, нужен ответный удар и агрессия. Нужно вывести его из равновесия. — Вдруг мама поймает? — прищуривается, вглядываясь в его лицо, которое лишь изредка подсвечивается коротким, алеющим всполохом сигареты. Пустота. Ни тени страха, ни признака раздражения. Тогда она бьет наотмашь, целясь точно в старую, гноящуюся рану, которую давно нащупала, — Или отец? Лицо его каменеет: по скулам пробегает резкая волна, играя желваками так отчетливо, что кажется, будто кость вот-вот прорвет кожу. Он делает судорожный глоток, и кадык дергается вверх-вниз, выдавая его с потрохами. «Попадание». Это слово эхом отдает у нее в висках. Теперь его очередь и он не заставляет себя долго ждать. — А ты? — делает ещё одну самую глубокую затяжку, задерживает дым в лёгких, словно пытаясь заглушить что-то внутри. Выдыхает облако прямо ей в лицо, намеренно сокращая дистанцию. — Что ты здесь забыла? А не там? — кивает головой на здание, —Мамочка уже нашла тебе замену? Новую идеальную дочку, которая не доставляет проблем? Она стоит, оглушённая его словами. Удар пришёлся не в солнечное сплетение — он вошёл под рёбра, холодным лезвием провернулся где-то между лёгкими. На мгновение мир теряет резкость, красный огонёк его сигареты расплывается кровавым пятном, и ей кажется, что сейчас осядет прямо здесь, на этом грязном асфальте, и разрыдается. Но она держится. Вцепляется ногтями в собственные ладони. Чувствует, как под маской, которую так старательно носила, трескается кожа: старая, омертвевшая, сраставшаяся с лицом годами. И под ней сырое, живое мясо, которое он сейчас видит. Её взгляд мечется по его лицу выискивает насмешку, торжество. Но он смотрит на неё с этим новым, спокойным пониманием, от которого у неё подкашиваются колени. Следит за каждым микродвижением её лица. Медленно чешет едва проступаюшую щетину на щеке, тушит окурок о землю с какой-то небрежностью и щелчком отправляет его в урну. — Один — один? — Тео едва заметно улыбается уголками губ. — Да пошёл ты, — она захлебывается собственной злостью, уже формулируя в голове новый, извращенный способ его уничтожить. Но не успевает. Тео тяжело поднимается с качели, и тень от его фигуры накрывает её целиком. — Я-то пойду, — бросает он, глядя куда-то поверх её головы. — А вот пойдёшь ли ты? — что? — Уйдёшь со мной отсюда? Просто ты выглядишь так, — он делает паузу, подбирая слова, — будто тебе позарез нужны канистра бензина и одна спичка. Чтобы сжечь здесь всё к чертям. И себя вместе с этим местом. — У тебя синдром главного героя? — пытается прикрыть иронией собственную уязвимость, защищаясь привычными хлесткими фразами. — Боишься оказаться не единственным психопатом в этой глуши? Тео слегка наклоняет голову. Светлая челка падает на лоб, затеняя глаза, но его взгляд всё равно кажется слишком видящим, почти рентгеновским. — Так ты тоже это заметила? — его голос звучит негромко, без прежней насмешки, и от этого внутри у неё всё сжимается. — Что мы — как зеркальные отражения. Слишком похожие. Насколько вообще могут быть похожи парень и девушка, выросшие в абсолютно разных условиях. Та же злость на весь мир, та же агрессия, те же глупые попытки заглушить боль. — Ты слишком много говоришь, — обрывает его. Дениз упрямо поджимает губы, глядя на него снизу вверх. Ей физически тяжело выносить его правоту, он подбирается слишком близко к тому, что она так тщательно прячет от самой себя. — Как скажешь, дорогая, — легкомысленно улыбается, салютует ей двумя пальцами у виска и делает шаг в сторону, собираясь обогнуть её и уйти. Её пальцы действуют быстрее мыслей. Резко выбрасывает руку вперед, мертвой хваткой вцепляясь в плотную, грубую ткань его пиджака. Он замирает. Теперь они стоят плечом к плечу, бедро к бедру — так близко, что сквозь слои одежды пробивается чужое тепло. Воздух между ними мгновенно густеет. Ей кажется, что они еще никогда не были настолько вызывающе близко друг к другу. — Знаешь, что о тебе говорят? — спрашивает, не выпуская его рукав. Её голос звучит тише, растеряв всю былую агрессию. — Что я харизматичный сукин сын? — в его интонации проскальзывает привычное пижонство, но он не делает попытки освободиться. — Что ты умеешь веселиться. Расслабляться. И забываться. На последних словах её голос едва заметно вздрагивает. Внутри, где-то прямо под ребрами, ворочается огромная, ледяная пустота. Эта дыра противно сосет, вытягивая из неё последние силы, а в голове роится слишком много мыслей — тяжелых, липких, от которых хочется выть. Дениз смертельно устала. Ей до боли, до крика хочется, чтобы всё это просто прекратилось. Ей нужна передышка, пусть даже иллюзорная. Свобода от самой себя. — Даже так… — негромко произносит Тео. Его напускное веселье исчезает. Склоняет голову набок и всматривается в её лицо, скользя взглядом по подрагивающим векам, по напряженной линии губ, и находит там нечто такое, что заставляет его нахмуриться. Не от неприязни, от понимания. Он медленно кивает, принимая её просьбу. — Ну пошли. Он отворачивается, не дожидаясь ответа. Дениз подтягивает подол платья, чувствуя, как холодный ночной воздух касается икр, и идет следом, не отдавая себе отчета в том, что именно совершает. Она идет за ним, как за якорем, который вот-вот утянет её на дно. За несколько метров до парковки раздается сухой щелчок сигнализации. Одна из дорогих машин, припаркованных в ряд, вспыхивает резкими огнями, разрезая темноту и заставляя болезненно поморщиться . — Прошу. Тео распахивает перед ней дверь и в другое время она посмеялась бы над его появивщимися из ниоткуда манерами. Но в другое время её здесь просто не было бы. Салон автомобиля пахнет кожей и дорогим парфюмом — запах другого, чужого мира, в который сейчас проваливается. Она садится, утопая в глубоком кожаном кресле. Двигатель отзывается утробным, хищным урчанием, когда Тео поворачивает ключ. — Куда? — Дениз облизывает пересохшие губы, когда автомобиль плавно трогается с места. — Ты действительно хотела веселиться прямо здесь? — в его голосе слышна лишь легкая, почти невидимая усмешка. Автомобиль ускоряется. Ветер — резкий, холодный, пахнущий приближающейся грозой — врывается в салон, с силой путая её волосы, заставляя их хлестать по лицу. Дениз пытается убрать непослушные пряди за уши, но ветер тут же вырывает их обратно. — Ты такая зажатая, — он качает головой, переключая взгляд с дороги на нее, а потом обратно. — Попробуй расслабиться. Перестань постоянно думать и анализировать. Просто почувствуй ветер на коже. Высунь руку в окно, Дениз. Позволь воздуху обволакивать пальцы. Эта ночь такая странная ещё и потому что она вдруг делает то, что он говорит. Она медленно неуверенно тянет ладонь к открытому окну. Воздух врезается в пальцы, проскальзывая между ними, как что-то материальное. Разжимает ладонь, позволяя потоку ветра крутить и облизывать её кисть, сопротивляясь и одновременно поддаваясь этой стихии. Она прикрывает глаза, и на мгновение в голове становится тихо. Огромная, сосущая дыра перестает болеть, на время заполняясь этим бесконечным, холодным движением воздуха. Мягкий толчок тормозов возвращает её к реальности. Распахивает веки и удивленно оглядывается. Шум ветра мгновенно стихает, сменяясь низким рокотом набегающих волн. Они припарковались у Босфора. Огромная речная гладь, глубокая и темная, прямо сейчас плавится под лунным светом, превращаясь в колышущееся жидкое серебро. На берегу чернеют гигантские каменные валуны. Чуть поодаль светится редкими огнями закрытое уличное кафе, а рядом на асфальте стоят в ряд аредованные электросамокаты. Она растерянно переводит взгляд на Тео. Он молча протягивает руку к панели и нажимает кнопку. С тихим, почти бесшумным жужжанием тяжелый тканевый верх начинает подниматься. Небо над головой медленно исчезает, луна прячется, и они оказываются заперты в тесной, теплой капсуле салона. Пространство мгновенно сжимается. Звуки улицы стихают, и теперь Дениз отчетливо слышит его ровное дыхание. — Ну что, — он поворачивается к ней, и в его глазах, отражающих слабую подсветку приборов, вспыхивает интерес, — всё еще хочешь веселиться? Дениз сглатывает. Её былая уверенность, подогреваемая злостью, немного притупляется. Но отступать поздно. Она делает короткий, но уже не слишком уверенный кивок. Тео принимает правила игры. Он понимающе хмыкает и наклоняется в её сторону, чтобы открыть бардачок. Это движение застает её врасплох. Его плечо оказывается так близко, что она чувствует жар его тела даже без касания. Длинные, тонкие пальцы проносятся буквально в миллиметре от её коленей, едва не задевая ткань натянутого платья. Девушка инстинктивно вздрагивает и буквально вжимается в глубину кожаного сиденья. В полумраке салона раздается его тихий, хрипловатый смешок. Он достает из бардачка маленький пакетик с зипзамком с разноцветными маленькими таблетками внутри и роняет её прямо ей на колени, на тонкую ткань платья. —Или ты не это имела ввиду? — комментирует её растерянный вид. Откуда ей было знать, что она имела в виду? Разве она шла сюда за этим? «Веселиться» — это просто ярлык, глупое слово, которым она попыталась прикрыть свою внутреннюю катастрофу. На самом деле ей просто хотелось, чтобы стало легче. Хотелось нажать на кнопку «выкл» внутри собственной головы. Чтобы эта огромная, ноющая дыра в животе затянулась хотя бы на пару часов. Не чувствовать. Не помнить прошлую неделю, прошлый месяц, всю свою жизнь. Не думать о том, что будет завтра. Она растерянно смотрит на пакетик на своих коленях и не прикасается к нему. Внезапно эти таблетки кажутся ей не спасением, а ядом. Отравой, которая окончательно добьет то немногое, что в ней осталось нормального. Ей хочется смахнуть их на пол, оттолкнуть, сбежать... Но в этот момент тишину салона шумно взрывает резкий звук. Громкая мелодия звонка заполняет замкнутое пространство машины, отражаясь от кожаных сидений и лобового стекла. Дениз вздрагивает всем телом. Паника мгновенно ударяет в голову. Она судорожно тянется к своей маленькой дешевенькой сумочке, но пальцы не слушаются, они стали ватными, неповоротливыми. Пытается нащупать бегунок молнии, рвет его на себя, но замок заедает. Тканевая подкладка застревает в металлических зубьях. Собачка едва не ломается под её напором. Звонок прекращается. Наконец, с силой разрывает молнию сумочки и выуживает старый, изрядно потертый смартфон. Экран горит ярким светом, высвечивая трещины на стекле. На дисплее крупным шрифтом горит: «5 пропущенных». И следом — всплывающее окно нового сообщения. Отправитель: «Мама».

"Какая же ты неблагодарная мелкая дрянь..."

Она не дает себе возможности дочитать сообщение и резко кликает на кнопку блокировки, экран гаснет. Только не думать. Не позволять мыслям, похожим на ядовитых насекомых, залезть под кожу. Дрожащими пальцами вслепую разрывает шуршащий пакетик, достает маленькую салатовую таблетку и, не колеблясь ни секунды, кладет её на язык. Та быстро тает, растекаясь по рту дешевой, приторной сладостью. И пока это единственный эффект. Откидывает голову назад, с силой вдавливая затылок в кожаный подголовник. Закрывает глаза и ждет. Чего? Расслабления? Обещанного веселья? Тупой, блаженной эйфории? Или просто… права больше ничего не чувствовать? — Ну как? — негромкий голос доносится слева, и Дениз вздрагивает, внезапно вспоминая, что она здесь не одна. — Не знаю, — выговаривает она пересохшими губами. Открывает глаза и поворачивает голову к нему. — А как должно быть? — Без понятия, — Тео в точности повторяет её позу: откидывается назад и ложится виском на подголовник, разглядывая её в упор. — Я не пробовал. Он равнодушно пожимает плечами, выдерживая паузу. А затем, заметив её замешательство, неторопливо продолжает: — Это посыпка для кексов. Для дня рождения дочки маминой подруги. Он снова тянется к бардачку и небрежно вываливает на консоль еще несколько таких же шуршащих пакетиков со светящимися в темноте розовыми звездами, голубыми бусинами и желтыми сердечками. На его губах расплывается широкая, наглая улыбка. Сначала приходит непонимание. Потом резкое, как вспышка магния, озарение. И, наконец, ярость. Дикая, горячая злость срывается откуда-то из груди и разливается по венам раскаленным свинцом. Дениз чувствует себя такой жалкой, такой идиоткой... Она резко подается вперед, преодолевая разделяющее их расстояние, и мертвой хваткой вцепляется в воротник его безупречно белой рубашки. Ткань жалобно трещит под её пальцами. — Посмеяться надо мной захотел?! Выставить меня идиоткой?! — ее голос срывается на сиплый шепот. Тео даже не пытается освободиться. Напротив, он медленно накрывает её напряженные, побелевшие пальцы своими широкими, теплыми ладонями. — Не-а, — тихо говорит он, глядя ей прямо в глаза. — Я просто хотел проверить твои границы. И знаешь что? Они у тебя стерты еще сильнее, чем у меня. Он коротко, тихо присвистывает, качая головой. — Правильная девочка так отчаянно захотела перестать быть правильной... Хотя нет, не так. Неправильная девочка просто устала притворяться правильной. . Дениз дергается, с силой вырывает свои руки из его хватки и судорожно вытирает ладони о подол платья, будто пытаясь стереть след от соприкосновения с его кожей. — Да иди ты нахер, — выплевывает, отворачиваясь к стеклу, за которым равнодушно шумит темный Босфор. —Ладно-ладно, не дуйся. — останавливает её, когда её пальцы касаются дверной ручки. —Как насчёт того, чтобы накидаться чем-то более легальным? Ей нужно уйти. Прямо сейчас толкнуть тяжелую дверь и уйти. Её пальцы судорожно сжимают и разжимают холодный пластиковый рычаг дверной ручки. Но она не двигается с места. Кажется, ей просто некуда идти. Она медленно разжимает руку, оставляя на ручке влажный след от ладони, и поворачивается обратно к Тео. Он в этот момент не смотрит на неё. Перегибается через консоль, тянется куда-то к заднему сиденью и достает тяжелую бутылку из темного стекла. Дениз растерянно разглядывает этикетку с витиеватым иностранным шрифтом. Название кажется ей незнакомым. В принципе как и любой алкоголь, кроме дешёвого, горького пива из жестяных банок, которое пил отец и красного вина одной и той же марки, которое изредка позволяла себе мать . Сама Дениз же никогда в жизни не делала ни одного глотка. Тео с тихим щелчком скручивает металлическую крышку, подносит горлышко к носу и заметно морщится от резкого, обжигающего запаха. Оглядевшись, выуживает из кармана водительской двери пластиковую бутылку колы. Распахнув свою дверь, небрежно выплескивает часть алкоголя прямо на асфальт, а затем доверху заливает бутылку сладкой шипучкой. Темная жидкость внутри пенится, поднимаясь к самому горлышку. — Первый глоток именинницы, — негромко произносит он, протягивая ей импровизированный коктейль. Когда она тянется за бутылкой, их пальцы едва соприкасаются. Это мимолетное тепло бьет словно разрядом тока. Она инстинктивно отдергивает руку, будто обжегшись, и механически перехватывает прохладное стекло, едва не пролив жидкость на платье. И только в этот момент смысл его слов медленно доходит до её сознания. Именинница. Дениз замирает, растерянно глядя на него снизу вверх. — Откуда ты знаешь? — спрашивает шепотом. — Уведомление в соцсетях? — лениво прищуривается, наблюдая за её реакцией. — Тебя нет в моих соцсетях, — качает она головой, сжимая бутылку так сильно, что пальцы белеют. — Меня нет в твоих. — В чате класса? — пробует он другой вариант, но в его голосе нет искреннего поиска ответа, он словно дразнит её. — Чат класса умер еще в начале июня и не оживёт до сентября,— отрезает Дениз. — Откуда? Тео молчит пару секунд, разглядывая то, как лунный свет подчеркивает острые линии её лица. Затем он просто и равнодушно пожимает плечами, уходя от ответа. — Значит, узнал как-то по-другому. Какая разница? Пей. — Ты странный, — качает головой, чувствуя, как упрямство уступает место простому любопытству. Дениз прикладывается губами к горлышку и делает первый, осторожный глоток, пробуя на вкус. Сначала слишком приторная, искусственная сладость колы, а следом обжигающий спирт, от которого перехватывает дыхание. Газированные пузырьки колют язык, едва не вырываясь через нос, и с трудом проваливаются в гортань. Но уже через секунду в груди разливается тепло. В голове — легкий щелчок, будто кто-то ослабил туго натянутую струну. Ей нравится это ощущение. Она тут же делает второй глоток, уже смелее и больше первого. — Обычно ты говорила по-другому, — Тео мягко, но уверенно выдергивает бутылку из ее пальцев. Дениз завороженно смотрит, как он, не задумываясь, прижимается губами к тому месту где только что были ее губы. — Как? — тихо спрашивает она. Ее взгляд невольно опускается к его шее, следя за тем, как крупный кадык плавно перекатывается под кожей, когда он сглатывает алкоголь. — Обычно это звучит как-то вроде: «Какая же ты ублюдочная, конченая тварь», — он возвращает ей бутылку. На его губах играет едва заметная, расслабленная улыбка. Дениз забирает бутылку. Странно, но ей совсем не брезгливо пить после него. Алкоголь уже начинает размывать ее границы, и язык развязывается сам собой. — Есть ощущение, что тебя это задело? — спрашивает она, пытаясь поймать его взгляд в полумраке салона. — Нет, — Тео хмыкает, откидывая голову на подголовник. — Ну, разве что самую малость. —делает жест пальцами. — Но ты ведь тоже называл меня сукой, — обвиняюще указывает на него горлышком бутылки. — Прости? Она открывает рот, чтобы ответить, сказать, что не прощает, или, наоборот, прощает, но не успевает. В темноте машины внезапно вспыхивает экран приборной панели. Крупные буквы отображают: «Мама ❤». Этот простой маленький красный символ «сердца» рядом с простым словом колет сердце тонкими, длинными иголками. В ее телефоне мама никогда не была подписана с сердечком. В ее жизни мама никогда не звонила просто так, чтобы узнать, как дела, без криков, упреков или обвинения. — Извини, я быстро, — мгновенно подтягивается, его лицо становится собранным. Он берет телефон и открывает дверь, выходя на улицу. В салон тут же врывается резкий, холодный воздух с Босфора. Он бьет Дениз в лицо, остужая покрасневшие щеки и обнаженные плечи. Голова на секунду трезвеет, возвращая ее в реальность, и это пугает. Она не хочет возвращаться. Оставшись одна, судорожно прижимает бутылку к губам и делает огромный, жадный глоток. На этот раз кола почти не чувствуется — на дне остался практически чистый, неразбавленный алкоголь. Он обжигает пищевод, заставляя ее закашляться. И тут ее резко ведет. Пространство вокруг кренится. Мир за окном — река, огни, темная фигура, говорящего по телефону у капота — начинает медленно и вязко вращаться. И кто придумал, что алкоголь помогает, потому что в ней сейчас именно та доза, которая вычленила и вытащила на поверхность те мысли которые она так тщательно пыталась спрятать. Сделала их навязчивыми, вращающимися по кругу вместе с потолком. Какая же ты неблагодарная мелкая дрянь... Я тебя ненавижу... Должна была сделать аборт... Никогда не полюблю... Никто тебя не полюбит... Никто... Их так много этих мыслей, липких, колючих, одна другой тяжелее. Они множатся, заполняли каждую клетку, сжимают горло спазмом. К тому моменту, когда одноклассник заканчивает разговор и возвращается в машину, тяжело опустившись на сиденье, она уже задыхается. Воздуха не хватает, внутри всё горит. Никто тебя не… Оборвать. Заставить замолчать. Погасить этот пожар в голове хоть чем-то. Ей нужно почувствовать тепло. Она даже не осознает, как тянется к нему. Как её губы сухие, дрожащие находят уголок его рта. Её губы касаются его прохладных губ. Это неловко, почти по-детски — простое касание, робкое, неумелое, отчаянное. Это не поцелуй. Потому что она она не знает, как целуют по-настоящему. И потому что он не отвечает. Просто замирает. Совершенно. Ни движения, ни вздоха, ни намёка на ответ. Просмо моргает и смотрит на неё удивленно. Дениз дергается так резко, будто обожглась. Она касалась его губ лишь мгновение — один удар сердца, одно прерывистое дыхание, — но этого хватило, чтобы желудок скрутило узлом. Осознание ударяет наотмашь, холодом и стыдом. Что она наделала? Какая же глупость… Смотрит на него широко распахнутыми глазами, боясь моргнуть, боясь вдохнуть, боясь пропустить ту секунду, когда он усмехнётся, посмотрит с жалостью или, ещё хуже: брезгливо проведёт пальцами по губам, стирая её отчаянный след. Этот удушающий, въедливый хор в её голове резко обрывается. Тео подается вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и протягивает руку. Его ладонь широкая и горячая ложится на ее затылок. Пальцы с силой, но безболезненно собирают и сжимают на макушке волосы, фиксируя ее, и медленно отклоняют голову Дениз немного назад. Этот жест заставляет её открыть шею, делает её беззащитной, но вместо страха чувствует странное волнение. Тео всматривается в её глаза с такой пристальностью, словно пытается прочесть всё то уродливое, что только что кричало внутри неё. Он придвигается еще ближе, замирая в полусантиметре от её лица. И в эту секунду, когда его теплый, пахнущий сигаретным дымом и алкоголем выдох касается разгоряченной кожи её щеки, понимает, что практически не дышит. Она сжимала воздух в себе до жжения в легких, до боли под ребрами, боясь издать хоть звук. Делает рваный, дрожащий выдох прямо ему в губы. В голове наконец-то становится пусто и тихо, но внутри, в самом низу живота, закручивается спираль. Сердце колотится так бешено и высоко, будто пытается выпрыгнуть прямо через горло. — Предложи еще раз, когда протрезвеешь, а сейчас может быть прогуляемся? — негромко, почти шепотом спрашивает он. Его голос вибрирует у её губ. Она не успевает ничего решить. Мысли в затуманенной голове ворочаются слишком медленно, и она просто не успевает сформулировать ответную реакцию, когда он добавляет: — Тут недалеко есть один неплохой бар. Давай отметим твой день рождения? Эти слова бьют по ней своей простотой. Ей просто сегодня никто не предлагал ничего подобного. Единственным человеком, который вообще вспомнил о её дне рождения, был младший брат. Он звонил днем по видеосвязи, пробиваясь сквозь визг и крики детского лагеря, махал в камеру разрисованной фломастерами ладошкой и пытался прокричать поздравление сквозь шумящий ветер. И всё. Больше никого. Согласиться сейчас на предложение Тео — глупо. И почему-то чертовски унизительно, словно она соглашается на благотворительность, на жалкую подачку от человека, с которым сралась большую часть своей жизни. Но внутри у неё слишком пусто, чтобы сопротивляться. И она кивает. — Тогда погнали, — Тео отпускает её затылок и отстраняется, возвращаясь на своё сиденье. Лишившись тепла его ладони, Дениз чувствует, как кожу шеи мгновенно покалывает холодом. Она неосторожно бросает взгляд в зеркало заднего вида и то, что там видит, заставляет её поморщиться. Из стекла на неё смотрит чужое, разбитое существо. Следы туши под глазами, всклокоченные волосы торчат в разные стороны, смотрит вниз на подол, который измят и испачкан в пыли. — Я похожа на принцессу, которую сначала долго жевал, а потом выплюнул единорог, — тихо и зло произносит она, кривя губы. — Если честно. Тео замирает на секунду, а затем взрывается искренним, звонким смехом. Этот звук заполняет весь салон. Дениз косится на него со слабой, колючей угрозой в глазах, и под её тяжелым взглядом он постепенно затихает, хотя в углах его глаз всё еще светятся смешинки. — Если тебя это так парит... — он оборачивается назад, кивая на багажник. — У меня там валяется спортивная форма. Клянусь, чистая, только из прачечной. Можешь переодеться. Ты такая мелкая, что моя футболка будет тебе примерно до пяток. «Ты такая мелкая». Даже это простое словосочетание отзывается в ней нервозностью. Её рост являлся одной из бесконечных претензий матери. Словно только двадцать сантиметров отделяли её от роли какого нибудь ангела Victoria’s Secret... В голове снова пытается ожить ядовитый голос матери. Но Дениз сжимает зубы. Она не хочет думать о матери. Не хочет думать о том, кем она «должна была стать» и насколько не оправдала чужих надежд. Она вообще больше не хочет думать. Вообще ни о чем. — Давай свою форму, — глухо произносит. — Если будешь смеяться, я заставлю тебя пожалеть. Тео хлопает дверью и возвращается уже с пакетом, роняет его на её колени. — Если нужна помощь с тем что бы снять платье, только скажи. —щёлкает зажигалкой, поджигает сигарету и делает глубокую затяжку. — Не мог бы ты заткнуться? Пожалуйста, — выплевывает она, забирая у него ворох вещей. С силой захлопывает тяжелую дверь машины. Этот резкий звук должен был поставить точку, но тихий, издевательский смешок всё равно успевает просочиться сквозь уплотнитель стекол до того, как замок щелкает. Салон кабриолета укутывает её глухой полутьмой. Окна здесь наглухо тонированы, но всё равно чувствует себя предельно обнаженной и неловкой. Пальцы плохо слушаются, когда пытается расшнуровать шнуровку на спине. Платье наконец поддается, с тихим шорохом сползает с плеч, и она остается в одном белье. Прохладный воздух кондиционера моментально кусает влажную от пота кожу, покрывая её мелкой дрожью. Она инстинктивно бросает быстрый, тревожный взгляд в боковое окно. Тео стоит далеко у кромки воды, повернувшись к машине спиной. Ссутулив плечи, лениво подбирает с земли мелкую гальку и запускает плоские камни в темную гладь Босфора. Он не оборачивается. И она не знает быть ему благодарной за его деликатность или это очередное напоминание о её непривлекательности. Не то что бы она хотела выглядеть таковой в его глазах. Раздражается сама на себя и торопливо натягивает через голову огромную белую футболку. Хлопок пахнет лавандовым кондиционером для стирки. Приподнимает бедра, с трудом стаскивая с себя остатки измятого платья, и оно безвольным комком падает на коврик у её ног. Подбирает и перекидывает его на водительское кресло. Она расправляет футболку. На её миниатюрной фигуре она действительно выглядит комично — подол почти достигает коленей. Следом натягивает такую же огромную толстовку. Плотный капюшон падает на спину, а рукава полностью скрывают ладони. Ей приходится трижды подвернуть тяжелые манжеты, чтобы освободить пальцы. Пытается запустить ладонь в волосы, но пальцы намертво вязнут в жестких, спутанных колтунах. С тихим, раздраженным вздохом бросает это бесполезное занятие. Стянув с запястья простую черную резинку, вслепую собирает непослушную массу на макушке в небрежный, растрепанный пучок. Достав из сумки влажные салфетки, принимается яростно, до красноты тереть лицо, стирая остатки потекшей косметики и темные круги под глазами. Бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида и привычно кривится. Из темноты на неё смотрит бледное лицо с воспаленными глазами и припухшим носом. Это разочарование при виде собственного отражения — старая, въевшаяся привычка. Автоматический жест нелюбви к себе, который сопровождал её всю жизнь. Шмыгнув носом, толкает тяжелую дверь и ставит кеды на холодный, влажный асфальт, оставаясь сидеть в кресле. Ночной воздух моментально облизывает ее голые ноги выше колен. Кожа мгновенно реагирует, по бедрам и икрам пробегает колючая волна крупных мурашек. Завернутая в чужие безразмерные вещи, чувствует себя катастрофически незащищенной. — Только попробуй посмеяться, — говорит с вызовом, упрямо вздергивая подбородок, когда он оборачивается на звук открывшейся двери. Теоман отряхивает ладони от мелкой гальки и каменной пыли, ленивым движением проводит пятерней по растрепавшимся волосам и медленно подходит ближе. Останавливается почти вплотную, упирается ладонью в крышу кабриолета над ее головой и замирает, нависая над ней тенью. — И почему я должен смеяться? — его голос звучит тихо, без привычного яда, вибрируя у нее где-то внутри. — Потому что я выгляжу нелепо, — Дениз вынуждена смотреть на него снизу вверх, запрокинув голову. — Ты не выглядишь нелепо, — качает головкой. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользит вниз по ее лицу, открытой шее, свободному вырезу футболки и задерживается на обнаженных, подрагивающих от холода ногах. Щеки Дениз вспыхивают густым, горячим румянцем. Кожу снова прошивает озноб, но на этот раз не от холода. Сердце делает глухой кувырок. Судорожно впившись пальцами в плотный край толстовки, она изо всех сил натягивает ткань ниже, пытаясь прикрыть колени. — На самом деле... даже в том дурацком, измятом платье ты не выглядела нелепо, — продолжает он, возвращая взгляд к ее глазам. В его зрачках отражаются огни фонарей. — Я вообще не помню, чтобы ты хоть когда-нибудь выглядела нелепо, Дениз. — Раньше ты говорил по-другому, — тихо напоминает она, отчаянно цепляясь за их привычную враждебность. Это безопасно. Это понятно. — Да ладно? И как же? — Ты называл меня сукой, — она повторяет это слово почти как обвинение, напоминая ему (и себе) о границах, которые они годами выстраивали между собой. Молчит секунду, разглядывая ее покрасневший нос, растрепанный пучок на макушке и упрямо сжатые губы. На его лице мелькает странная, мягкая полуулыбка, лишенная всякого превосходства. — Но я никогда не говорил, что ты нелепая или некрасивая сука. — Ой, спасибо тебе большое. Извини что не могу преклонить колени перед твоей галантностью, — привычно выставляет свои колючки. —Будем вспоминать кто кого сколько раз унизил или может быть пойдём? Тео протягивает руку. Дениз смотрит на его ладонь, и внутри всё сжимается. Она не принимает её. Встаёт сама, цепляясь за дверцу, чувствуя, как колени немного дрожат. Одёргивает футболку. Вжикает замком кофты и поднимает глаза. Он стоит напротив — идеально сидящий брендовый костюм, ни одной складки или пылинки. И она — в его спортивном не по размеру костюме. Занимательная не пара. Как будто из разных фильмов, наложенных на одну плёнку. — Ты уверен, что меня пустят в таком виде? — голос звучит хрипло, она пытается пригладить волосы, но пальцы путаются. Он смотрит на неё сверху вниз. Взгляд скользит по её лицу, по замку кофты, по голым ногам. И вдруг лёгкая, почти незаметная улыбка. Не насмешливая, не снисходительная. Какая-то странная. Тёплая? Или ей показалось? — Есть преимущество в том, чтобы носить фамилию Аккая, дорогая. Звучит пафосно, но это работает. Их правда впускают. Охрана даже не смотрит на её одежду, не спрашивает возраст. Проходят сквозь тяжёлую дверь, и Дениз накрывает волной. Тёмный зал. Мерцающий свет пульсирует в такт басам, разрезает пространство синими и алыми вспышками. Музыка бьёт по ушам, по голове, по грудной клетке. Она чувствует этот ритм не столько слухом, сколько костями: вибрация уходит куда-то в позвоночник, в самую сердцевину. Он идёт впереди. Плечи расправлены, он будто разрезает толпу своим корпусом.Не оглядывается, не протягивает руки. Она просто ступает близко к нему, почти наступая на пятки, стараясь не отстать, не потеряться, не быть затоптанной этой танцующей, разгорячённой массой. Она чувствует запахи зала: духи, пот, сладкий алкоголь, что-то терпкое и липкое. Кажется, здесь дышать невозможно, но она все равн вдыхает полной грудью, впитывает в себя новую атмосферу, оглядывается по сторонам. Подходят к стойке бара. Тео наклоняется через стойку и что-то кричит бармену, перекрывая музыку. Судя по возникающими перед ними стопкам он сделал заказ. Маленькие, прозрачные, в них плещется разноцветная жидкость. Лайм зелёный, сочный, разрезанный дольками. Солонка с крупной солью. Он почти сразу опрокидывает внутрь себя стопку одним резким движением, только морщинка у переносицы выдаёт крепость. Ставит ее на стойку, и та издаёт глухой стук. Вдруг берёт её руку. Дениз вздрагивает. Его теплые пальцы сжимают её кисть, поворачивают ладонью вверх. Он аккуратно выдавливает каплю сока из лайма в ложбинку между большим и указательным пальцем, сок стекает по коже, холодный, липкий, и она чувствует, как пульс ускоряется. Потом сыпет соль, белые крупинки ложатся на влажный след, и она смотрит на это заворожённо, не понимая, что происходит. Хочет отдёрнуть руку. Хочет спросить, что он делает. Но язык отказывается слушаться, и только заторможенно наблюдает за тем, как он наклоняется.Его губы почти касаются её кожи. Чувствует его дыхание — горячее, неровное — и всё внутри замирает. А потом он проводит языком по тому самому месту. Медленно. Влажно. Дениз перестаёт дышать. Тео выпрямляется, и в его зрачках переливаются красные огоньки этого зала. — Ты хотела веселиться. Смотрит на свою руку, на влажный след от его языка, на крошки соли, прилипшие к коже. И чувствует, как внутри что-то замыкает. Не искра, короткое замыкание. Ток бежит по венам, щекочет кончики пальцев, собирается в солнечном сплетении тугой пружиной. Ночь. Алкоголь. Он. Эта атмосфера. Всё это вместе как-то работает. Чувствует, как внутри лопается какая-то струна. Та, что держала её в рамках. Она здесь. Она никто. Ей нечего терять. Хочет рискнуть. Стать свободной. Хотя бы на эту ночь. Дениз смотрит на лайм сочный, зелёный, разрезанный пополам. Берёт его пальцами, чувствуя, как сок выступает на срезе, липнет к коже. Смотрит на солонку. И повторяет его действия. Вжимает дольку в ложбинку, в ту самую, где были его губы, проводит по влажной коже соком, так что он стекает по ладони тонкой кислой дорожкой. Потом сыпет соль, крупинки ложатся неровно, некоторые падают на стойку, но ей всё равно. Краем глаза видит, что он наблюдает за ней. Не отводит взгляда. И это придаёт ей сил. Она берёт стопку. Ярко-розовую, почти неоновую, подсвеченную лучами лазеров. Пальцы мелко дрожат, но она сжимает стопку крепче, чтобы дрожь ушла в стекло, а не осталась в ней. Подносит ко рту. Языком касается соли на собственной руке, солёно-кислый вкус, смешанный с запахом лайма. Прикрывает глаза. Один рывок. Обжигающая, терпкая, горькая жидкость вливается в рот. Она глотает почти не думая, чувствуя, как огонь стекает по горлу в грудь, оставляя за собой дорожку из пепла и жара. Печёт. Сильнее, чем она ожидала. Слишком горячо. У неё перехватывает дыхание, глаза слезятся, сжимает веки, пытаясь прийти в себя. Перед ней ставят стакан. Кто-то из барменов — или он? — протягивает его, и она хватается за этот стакан как за спасательный круг. Делает огромный глоток, вода заливает рот, тушит пожар, остужает гортань. Открывает глаза. Ставит стакан на стойку. Нервно облизывает верхнюю губу, на ней остался вкус соли и горечь текилы. Смотрит на Тео. Бросает ему вызов и он хмыкнув опрокидывает в себя ещё одну порцию отравы. Когда его губы и его язык касаются её руки уже даже не отдергивает. Это уже кажется чем-то почти нормальным. Привычным. Ее очередь. Выбирает интуитивно между двумя цвнтами: голубым и салатовым. Смотрит на них, чувствуя, как взгляд раздваивается, плывёт в неоновом мареве. Пальцы сами тянутся то к одному, то к другому — не могут выбрать. И тут музыка меняется. Сначала бас: глухой, низкий, он вибрирует где-то в грудной клетке, в самой селезёнке, заставляя её внутренности отзываться резонансом. А потом вступает голос. Английский. Женский , хрипловатый, надтреснутый.

Reaching for something in the distance

Ты тянешься за чем-то на расстоянии,

So close you can almost taste it

Оно кажется таким близким, что ты можешь

попробовать это на вкус.

Release your inhibitions

Освободись от рамок.

Feel the rain on your skin

Почувствуй капли дождя на своей коже..

Дениз замирает. Её рука, всё ещё зависшая над стойкой, останавливается. Пальцы перестают дрожать. Она смотрит куда-то вглубь себя, сквозь свою кожу. Слова резонируют. Они не просто звучат, они совпадают с тем, что внутри нее. Глаза закрываются сами собой. Не силой, а плавно. Голова запрокидывается медленно, обнажая линию шеи, ямочку у ключицы, пульсирующую жилку на виске. Чувствует, как свет софитов бьёт сквозь закрытые веки, окрашивая тьму в красный, оранжевый, синий. Губы приоткрываются и сквозь них проступают слова. Она не знает всех слов. Но это неважно. Подпевает тихо, почти шёпотом, но так, будто поёт сама себе признание. Слова срываются с губ, влажные, тёплые, смешанные с запахом текилы и лайма. Она ловит ритм не ушами, всем телом. Каждой клеткой. Грудная клетка вздымается и опадает вместе с мелодией.

I am unwritten, can't read my mind, I'm undefined

Я не написана, мои мысли нельзя прочесть, я неопределенная

I'm just beginning, the pen's in my hand, ending unplanned

Я только начинаю, в моей руке ручка, окончание не запланировано.

Staring at the blank page before you

Ты смотришь на чистую страницу перед тобой,

Open up the dirty window

Открой грязное окно,

Let the sun illuminate the words that you could not find

Пусть солнце высветит слова, которые ты не смог найти.

Финальные аккорды песни растворяются в вибрирующем гуле бара, но не перестает подпевать. Ей плевать, как это выглядит со стороны. Следующий трек вступает без паузы, тяжелый, гипнотический бит бьет прямо в грудную клетку, навязывая сердцу свой собственный, сумасшедший ритм. И она послушно идет за ним. Ей нравится эта музыка. И следующая за ней. И всё, что происходит здесь и сейчас. Она закрывает глаза, полностью отдаваясь душной, полумрачной атмосфере заведения. Алкоголь, наконец, окончательно смешивается с ритмом в ее кровотоке, превращаясь в единый, горячий, пульсирующий поток. Напряжение, которое носила в себе годами как неподъемный панцирь, плавится и стекает вниз. Начинает двигаться. Медленно ведет ладонями по собственному телу — вверх от бедер, едва касаясь плотного, тяжелого хлопка огромной толстовки. Она вскидывает руки над головой, растопырив пальцы, словно пытается поймать этот невидимый ритм, зажать его в кулаках. Внутри нее больше нет колючих маминых слов, нет вины, нет страха оказаться неправильной или нелепой, глупой, ненужной. Есть только музыка, темнота и это удивительное ощущение собственной открытости. Каждая клеточка ее тела кажется обнаженной и восприимчивой к жизни. Запрокидывает голову, ловя лицом душный воздух бара и цвет софитов. И на ее губах расцветает слабая улыбка. Она чувствует себя свободной. Такой отчаянно, звеняще свободной, какой не была еще кажется никогда в своей жизни. На её талию опускаются чужие руки. Тяжелые, горячие ладони ложатся поверх плотного флиса толстовки, но их жар Дениз чувствует так отчетливо, словно между этим прикосновением и её телом нет вообще ничего. Распахивает глаза. Тео. Он смотрит на неё сверху вниз , пристально, без тени привычной иронии, увлекая её за собой в медленный, вязкий танец. Он мягко покачивает её бёдра, переступая с ноги на ногу, и она послушно подстраивается под этот шаг. Её потрепанные кеды и его безупречные, поблескивающие в полумраке ботинки переплетаются, едва не задевая друг друга. Её вздымающаяся грудь касается его груди. На секунду замирает, не зная, куда деть собственные ладони, а затем медленно поднимает их и кладет ему на плечи. Тео успел скинуть пиджак, под её пальцами теперь только тонкий, гладкий хлопок его белоснежной рубашки. Он невероятно горячий. Чувствует, как под её ладонями перекатываются его жесткие, напряженные мышцы, чувствует его силу и тепло. Он близко. Но недостаточно близко. Тео наклоняет голову, и челка рассыпается по его лбу. Дениз, не разрывая визуального контакта, тянется вверх, приподнимаясь на самые носочки кед, пока её лоб не упирается в его. Улыбается. Он тоже в ответ улыбается. Его пальцы на её талии сжимаются крепче, очерчивая изгиб бёдер, и в какой-то момент он надавливает слишком сильно, почти грубо. Возможно, завтра на её бледной коже проявятся темные отпечатки его пальцев. Но это будет завтра. Они стоят, переминаясь с ноги на ногу. Он молчит. Она молчит. Может быть проходит вечность, а может быть пара минут. Ноги начинают ныть тупой, навязчивой болью, которая поднимается от пяток к коленям, застревает где-то в бёдрах. Опускается обратно на стопы, позволив себе просесть всем телом, и он замечает, качает головой, ничего не говорит, просто ведет её обратно к стойке, слегка касаясь ладонью поясницы. Только присаживается на стул, как перед ней появляется кекс. Самый обычный кекс. Маленький, в бумажной формочке с зазубренными краями, с толстым слоем сливочного крема, размазанного неровно , небрежно, по-домашнему. В центре торчит свечка. Одна. Белая. Самая обычная. У неё начинает щипать глаза. Смотрит на этот кекс. Смотрит долго, так, что он начинает расплываться, двоиться. Глаза быстро-быстро моргают, пытаясь согнать влагу, но та только собирается, скапливалась в уголках. Это единственный торт в ее день рождения. Это единственные свечи на её день рождения. Зажигалка щёлкает где-то сбоку. Пламя взметается, лижет фитиль, и свечка зажигается. Огонёк дрожит, мечется из стороны в сторону. Внезапно вспоминает старый, полузабытый ритуал из далёкого детства. Из детства, когда еще была жива бабушка. Глубокий вдох, заветная мысль, которую нужно намертво спрятать, зажать в крошечном кулаке, чтобы никто не подсмотрел, и резкий выдох, задувающий дрожащий огонёк свечи на праздничном торте. Тогда казалось, что если сжать пальцы достаточно сильно, чудо никуда не денется, не ускользнёт. Но сейчас её голова настолько забита, что в ней вместо заветной мечты крутятся слова матери и возникает мысль: «Пусть меня полюбит мама». Она вспыхивает на мгновение и тут же кажется настолько наивной, жалкой и унизительной, что становится физически тошно от одной только возможности загадать такую глупость. Это кажется выпрашиванием любви как милостыни. И словно в ответ на эту внутреннюю позорную сцену, пламя перед ней начинает мелко, лихорадочно дрожать. Время уходит. И всё же то, что так отчаянно печёт изнутри, что выжигает грудную клетку, повторяется: «Пусть меня полюбит...» Она не успевает закончить. Не успевает мысленно назвать имя матери. Не успевает даже до конца сформировать это желание ни в мыслях, ни тем более вслух. Фитилёк сухо трещит, испускает тонкую струйку серого, горького дыма, и пламя гаснет само. «Ладно», — думает с горечью про себя. — «Я всё равно во всё это никогда не верила». Резко мотает головой, насильно выталкивая из мыслей удушающие воспоминания и жалость к себе, и поспешно переключает внимание на стрелки часов, которые показывают без пяти минут двенадцать. — Держи. — перед ней ставят бокал, по гладкой стенке медленно сползает прозрачная капля конденсата. —Он называется хеппибезднутый. Она не сразу берёт бокал. Сначала просто на смотрит на толстый кремовый слой и на листик мяты. Он не садится напротив. Упирается спиной в столешницу, почти вплотную к ней. Его ладонь ложится на спинку её стула. А потом его пальцы касаются её плеча — сначала едва-едва, словно пробуя. Затем начинают рисовать: медленные линии, круги, завитки. Она не отстраняется. Позволяет ему эти касания, прислушиваясь к себе. И что удивительно, ей приятно. — И что здесь? — её голос звучит чуть хрипло, хотя она старается быть ровной. Она опускает трубочку в коктейль, медленно размешивая крем. Лёд звенит, листик мяты задевает стекло. — Шампанское, ром, персиковый сок и свежая клубника, — его голос ниже, мягче, словно он шепчет не ингредиенты, а что-то личное. Пальцы на её плече на миг замирают, и она чувствует, как подушечка большого пальца чертит медленный, почти невесомый круг у самой ключицы. — После него я должна упасть к твоим ногам? — поднимает на него взгляд . — Был такой план. — Он широко улыбается. Искренне. До мелких морщинок на лице. Глаз отвести невозможно. Заразительное зрелище. Дених резко отворачивается и делает глоток. Коктейль мягко обволакивает язык, сладость персика, тонкая кислинка клубники и горьковатый шлейф рома, остающийся на губах. Она проводит языком по нижней губе, не спеша, чуть задерживаясь, и ловит его взгляд на этом движении. Чувствует, как мурашки бегут по позвоночнику, как в груди становится тесно. Отводит взгляд. —Мы можем уйти? Он кивает. Подхватывает пиджак со спинки стула, одним движением набрасывает его на плечи, и ведёт её к выходу. Ладонь ложится ей на поясницу плотно, горячо, даже через ткань чувствуется жар его пальцев. Тяжёлая дверь поддаётся с глухим стуком, и в лицо ударяет холодный воздух резкий, влажный, пахнущий сыростью начинающего дождя и мокрым асфальтом. Его рука дёргает её за запястье, разворачивает, и вот она уже прижата спиной к кирпичной стене. Кладка впивается в лопатки, неровная, шершавая, холодная даже сквозь два слои ткани. Каждый кирпич ощущается отдельно: острые края, выщерблины, осыпающаяся крошка. Она выдыхает, и пар вырывается изо рта облачком, тает в темноте. Тео ставит руку у её головы, ладонь упирается в кирпич, предплечье нависает, создавая тесное пространство. Другой рукой он касается её лица, подушечками пальцев, сначала невесомо, словно пробуя кожу на ощупь. Большой палец скользит по скуле, оставляя за собой дорожку покалывающего тепла. Он наматывает выбившийся локон на палец, волос слегка натягивается, тянет корни, и это даёт ей маленькую, острую вспышку боли, от которой всё внутри сжимается. Потом его рука опускается ниже, по челюсти, по линии подбородка, и останавливается. Кончик пальца замирает в ямочке под нижней губой. Не дышит. Слышит музыку за стеной и как его дыхание, редкое, глубокое, смешивается с её испуганным, прерывистым. Стена холодит спину, его тело горячее спереди, и она зажатая между этими двумя температурами качается, как маятник. Она не дура. Его приближение считывает каждой клеткой. Сейчас он наклонится ещё ниже. Сейчас его губы коснутся её губ. Не тот робкий, детский поцелуй, который оставила она на его губах. А настоящий, взрослый, тот, после которого уже нельзя сделать вид, что ничего не было. Губы покалывает. От предвкушения. От страха. От того, что внутри неё уже раскручивается что-то тёплое. Тебя никто не полюбит. Голос не её. Но звучит так, будто сидит у неё в позвоночнике с самого рождения. Никто не полюбит. Она замирает. Пальцы на её лице всё ещё рисуют узоры, но она больше не чувствует их — только этот внутренний шёпот, который становится громче. Не полюбит. Он ещё ближе. Тёплое дыхание касается её щеки. Она видит, как расширяются его зрачки, как он чуть приоткрывает губы. Когда тебя не любит собственная мать… у тебя нет шанса, что полюбит кто-то другой. Это уже ее собственный голос. Истина, въевшаяся в кости. Он наклоняется ещё ниже. Кончик его носа касается её носа в лёгком, почти невесомом прикосновение. На секунду она чувствует его тепло, его запах. И внутри что-то щёлкает. Она сжимает пальцы в кулаки. Резко упирается ими в его плечи и без колебаний отталкивает. Он отшатывается, теряя равновесие на долю секунды. В глазах удивление. Растерянность. Искра обиды, которую тут же гасит. — Нет. — её голос звучит чётко. Сухо. Будто она закрывает дверь, которую уже начала открывать. — Нет? — переспрашивает он, и в этом слове непонимание. — Нет. Он смотрит на неё. Долго. Потом отступает на полшага, поправляет воротник рубашки — жест, в котором больше нервозности, чем ему хотелось бы показать. — Ладно. — Одно слово. Короткое, ровное, лишенное всякого давления. Он не спрашивает «почему». Ей на мгновение чудится, что он отступил, выдохся и больше не проронит ни звука. Но он делает над собой видимое, почти физическое усилие, заставляя челюсть снова напрячься, и тихо, с хрипотцой произносит : — Я позвоню тебе завтра. Или уже сегодня. Она не позволяет себе даже вздохнуть, хотя внутри всё натягивается, как перекрученная струна. Вскидывает подбородок, глядя сквозь него туда, где за спиной плавится вечерний городской горизонт. — Нет. Слово вырастает стеной падает между ними. — Ты сказал, —сглатывает, делая паузу, —Сказал повторить, когда протрезвею. Я протрезвела и больше не хочу. Ничего не хочу. Вообще с тобой ничего не хочу. —впивается короткими ногтями в свои ладошки, оставляя следы от полумесяцев. —Вчера не существовало, — продолжает, чеканя каждый слог, отрезая любые пути к отступлению. — И сегодня тоже нет. Я всё забыла. И ты забудь. Она уходит, садится в такси, и он автоматически фиксирует номер в своей голове. Поджигает сигарету и делает глубокую затяжку , отравляя свои лёгкие. Кажется, он был влюблен в неё всю сознательную часть своей жизни. Почему был? И сейчас влюблен. Он не запомнил момента, когда это началось. Но, может быть, это началось именно тогда — в первый день первого класса, когда линейка ещё пахла розами и лаком для волос, а все девочки были в белых фартуках, одинаковые, как грифели в коробке. Она была не такая. На ней была чёрная блузка как вызов системе. Или просто у мамы не было денег на белую, или та не высохла, или ей было плевать. Он не знал. Он просто увидел тёмное пятно среди белого моря и почему-то подошёл. Сказал про синюю пасту на лице. Глупость, детская, бессмысленная. Он хотел привлечь внимание единственным способом, который знал: зацепить, задеть, заставить посмотреть. Она посмотрела. Взгляд был сердитым, и она что-то буркнула, он не запомнил слово, но запомнил ощущение. Внутри что-то ёкнуло. Не больно. Интересно. Она пришла в его класс. Он узнал, что её зовут Дениз, и что она не хочет с ним дружить и смотреть на него тоже не хочет. В следующий она ударила его книгой по голове, когда заметила как они дразнят собаку сосиской. Удар пришёлся на затылок, и в глазах на секунду вспыхнули искры. Он не заплакал. Стоял и смотрел, как она стоит над ним, сжимая учебник, как оружие, и в её глазах горит что-то яростное. «Ты и твои друзья — злые», — сказала она. И он почему-то не обиделся. Почувствовал что-то похожее на гордость: она заметила его настолько, что ударила. Когда её посадили с ним за одну парту всего на один день, наказанием за драку, он не мог поверить своему счастью. Она сидела справа, и он всё время косился на её руки: тонкие пальцы, обкусанные ногти, чернильное пятно на большом пальце. Пытался заговорить о чём угодно, об уроках, о погоде, о том, что у неё странное имя, но она молчала или огрызалась. А потом наклонилась поднять ручку, и он впервые вдохнул запах её волос. Яблоко. Корица. Что-то отдалённо похожее на вкус пирогов его матери. И ещё что-то тёплое может, мыло, может, просто ее тепло. Этот запах врезался в него. Тогда он еще не знал, что запахи привязываются к памяти крепче, чем слова или картинки. В третьем классе она попросила у него ластик. Он отдал последний, тот самый, с картинкой Человека-паука, который был его сокровищем. Она стёрла ошибку, улыбнулась и вернула половину. Он носил этот огрызок ещё целый год, пока не рассыпался в труху. Она, конечно, не помнила. В четвёртом она впервые заплакала при нём. Из-за двойки по математике или может быть из-за того что ее единственную не отпустили на каникулах в цирк. Она сидела на подоконнике в коридоре, и слёзы текли по щекам, оставляя тёмные дорожки. Он стоял рядом, не зная, что делать. Руки висели плетьми, в горле застрял ком. Не сказал ни слова просто сел рядом. Через минуту она шмыгнула носом и хрипло сказала: — Чего пялишься, дрыщ? Он подавился воздухом, а когда пришел в себя обозвал плаксой и дурой. Он её обозвал, а когда пришёл домой попросил маму купить ей билет. Дениз смотрела на тигров и фокусников. Он смотрел на неё Внутри что-то раскололось и собралось заново. Его начало растягивать в разные стороны от переизбытка эмоций и чувств. Говорит одно, а делал совсем другое. И чем старше становился тем сильнее становился резонанс между его действиями и его чувствами. В пятом классе начал выводить её на эмоции. Не нарочно, нет. Но внутри жило голодное, жадное чувство: если она не замечает его в покое, пусть замечает в буре. Он спорил с ней на уроках, доводил до крика, дёргал за косички, прятал её пенал. Один раз он сказал ей при всех, что она «тупая выскочка ». Она залепила ему звонкую, на весь класс пощёчину. Учительница ахнула, все замерли. А он стоял и чувствовал, как горит щека, и странное дело улыбался. Потому что её ладонь коснулась его лица. Она отвечала. Всегда. Могла накричать, могла ударить, могла облить его презрением, но никогда не молчала. Никогда не уходила равнодушно. Он быстро понял: если ему нужна её реакция, нужно задеть за живое. И он делал это снова и снова, как наркоман, который знает, что следующая доза убьёт, но не может остановиться. А она — она была такой же. Не умела быть спокойной рядом с ним. Злилась, кипела, бросала в него книги (однажды дневник, тяжёлый, в дерматиновой обложке, и уголок рассек ему бровь, потекла кровь). Кричала, что ненавидит его, что он «конченный», «бессовестный», «больной». И каждый раз он кивал, соглашался, а внутри танцевал от этого внимания. Потому что её глаза горели на него. Потому что её внимание принадлежало только ему. Восьмой класс. Дискотека в спортзале. Вонь пота, дешёвого одеколона и сладкой газировки. Свет: разноцветные круги, которые медленно плавали по стенам и лицам,. Он стоял у стены, прижимаясь спиной к холодной краске, и смотрел. Она была в центре зала, в кругу одноклассниц, но не с ними. Была одна даже когда двигалась в такт, даже когда , запрокидывала голову. Свет попадал на её лицо, выхватывая скулы, шею, ключицу, и она казалась ему божеством из другого мира . Она танцевала не так, как другие. Не прыгала, не дёргалась, не повторяла заученные движения из клипов. Просто плыла в музыке, закрыв глаза, растворяясь в ритме, и это было так интимно, что ему стало стыдно смотреть. Но он смотрел. Не мог оторваться. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле. И когда заиграла медленная музыка, отлепился от стены и пошёл через толпу. Толкался, извинялся сквозь зубы, не слыша ничего, кроме грохота басов и собственного пульса. Подошёл вплотную, почти касаясь её плеча. Перекрикивая музыку, хрипло, срываясь, бросил: — Потанцуем? Она не ответила. Просто повела плечом коротко, будто стряхивая муху. И тут же протянула руку и взяла руку Барыша, по уши влюбленного в нее щенка, не глядя на Тео, даже не кивнув. Ушла в круг, оставив его стоять с опущенной рукой. И танцевала с ним. С Барышем. Прижималась, кружилась, смеялась, но смотрела на Тео. Всё время, пока музыка играла, пока свет резал глаза, пока Барыш что-то шептал ей на ухо, смотрела на него. Внутри у Тео всё перевернулось. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Горло перехватило жаром, в глазах потемнело. Он не помнил, как музыка кончилась, как она отошла от Барыша, как оказалась рядом, поправляя волосы. Он шагнул к ней, перегородил дорогу, встал вплотную. — Сука. Слово вылетело раньше, чем он успел подумать. Тяжёлое, грязное, несправедливое. Он сам испугался, услышав его. У неё дрогнула нижняя губа на какую-то долю секунды, короткая вспышка боли, прежде чем лицо снова затвердело в маску. Она ничего не сказала. Просто смотрела на него, и в её глазах увидел так много всего. Развернулся и ушёл, врезаясь плечами в танцующих, сжимая кулаки в карманах куртки. Вся дрожал, как в лихорадке. От злости, от бессилия, от того, как сильно она может сделать ему больно, даже не прикасаясь. Потом, через месяцы, он найдёт этому чувству имя: ревность. Она войдёт в его жизнь так же прочно, как запах яблока и корицы, как её взгляд, как то, как она умеет молчать, убивая. Но тогда, в восьмом классе, он просто шёл домой по тёмной улице, и впервые в жизни ему хотелось не забыть её разлюбить. Навсегда. Тогда он ещё не знал, что это невозможно. Позже избил этого Барыша за школой, вколачивая в его тупую тушу, кого нельзя трогать. Он избил Барыша, а его собственный отец за это избил его. Может быть именно от своего отца он переменил эту манеру поведения. Нужно разозлить, чтобы тебя заметили. Любовь и ненависть ходят рядом, переплетая пальцы. Любовь и боль не могут существовать друг без друга . В одиннадцатом у них уже были весьма странные отношения. Вечные враги, которые посточнно рядом друг с другом. Она могла написать ему записку с оскорблениями, а через час дать списать контрольную, когда он ничего не учил. Она могла ударить его локтем под рёбра на перемене, а потом, заметив, что он хромает, спросить, не подвернул ли ногу. Она была непредсказуема, как апрельская погода, и он привык жить под этим небом. Он смирился. С тем, что любит неправильно. С тем, что не умеет иначе. С тем, что его чувство как заноза, которая не гниёт, не выходит, просто сидит под кожей и ноет. Просто был рядом злым, колючим, неуклюжим, преданным. Даже сегодня на этом гребаном балу он оказался исключительно из-за неё. Потому что у неё сегодня день рождения. И он чертовски сильно хотел поздравить её. Не мог не поздравить. Сказать какую нибудь незапланированную чушь, потому что рядом с ней его мозг работал невнятно, и просто отдать этот дурацкий подарок, который сейчас лежит в кармашке ее сумки . Маленькая подвеска в виде русалки из белого золота. Вернее, сирены. Когда он случайно увидел её на витрине магазина, его буквально ударило током — он сразу вспомнил Дениз. Дикая, прекрасная и смертельно опасная. Сирена, которая поёт свои завораживающие, безумные песни и с какой-то извращённой, лёгкой грацией отправляет на дно корабли, что осмеливаются подойти к её берегам слишком близко. Он также как они ушёл на дно. Именно там себя сейчас и ощущает. Мотыльком, который знал, что огонь его убьет, но который все равно на него упорно летел.