borrón y cuenta nueva

Представь, что всё это — правда. Представь, что ты говоришь

о себе, говоря о них, о лишнем, о постороннем.

В какой момент это становится правдой? Ребенок, выдувающий из трубочки мыльный пузырь, пичкает его своим дыханием, человек, выдувающий из себя пузырь слов, наполняет его мыслью. Развивая эту аналогию, можно дойти и до иных пузырей. Пузырь слов схож по сути своей с репликами в комиксе. Пузырь снов схож по сути своей со сладким подарком, который выдается детям работников организации. Сложная структура, некая неопределенность, но при этом — ожидания однозначного чуда и легкое разочарование в конце. Воскресенье знает: слова и сны суть одно. Ложь. Эта мысль преследует его с самого детства. Он борется. Ложь, тюрьма, горе, смерть — все то, чего не должно быть в идеальном мире, который Воскресенье так тщетно пытался построить. Сестра не согласилась бы с ним, если бы он высказал ей свои размышления. Никто бы не согласился. Потому что речь, которую произносишь вслух, не может оказаться ничем, кроме лжи. Бесконечной лжи и тоскливой бессмыслицы. Последнее время Воскресенье думает об этом всё чаще. На экспрессе он чувствует себя… нормально. Речь не идет об уместности и комфорте. Скорее из него вытащили ребро жесткости, и он расползся, не удерживаемый более ничем, кроме собственной внутренней конструкции. Конструкция полая изнутри и требует заполнения. Слова, слова. Норма меняется и расплывается, как бензиновое пятно, как благословение чужого бога, и это становится больше него, заполняя голову изнутри. Ложь. Он думает, да, я жив, я счастлив, я нахожусь в той ситуации, которую сложно развернуть так, чтобы она стала выигрышной, но только потому, что это дружеский матч, в котором не засчитываются очки. Я жив, я счастлив, я не говорю ни слова правды. Всё, что проходит сквозь меня — вечность и ветер. Раньше я испускал свет. Он думает, где-то во мне сидит червь и точит изнутри всё, что исходит от меня. Будучи рациональным человеком, он пытается осмыслить всё, в чём убежден, особенно после того, как освобождается от плена иллюзий. Из минусов: за пленом иллюзий разворачивается вид на абсолютную пустоту, которую, как пустующую комнату, необходимо заполнить вещами и мебелью. Сложно строить жизнь после несвободы. Эта мысль преследует его постоянно, а за ней всегда идет другая: если ему, ему, который так легко отделался, так легко сдался и так легко поддался, если ему теперь кажется, будто вокруг — пустота и ложь, то что происходит с тем, чья несвобода была объективно существующей? Март просит его изъясняться по-человечески. Что ж, да будет так. Воскресенье часто думает об Авантюрине. Воскресенье часто думает о том, что навредил Авантюрину. Воскресенье часто думает не о необходимости извиниться (всё сказанное им окрасится в ложь), а о потребности исправить ситуацию. И он бы всё поправил, если бы в мире наступил Порядок (стоит думать о нём с маленькой буквы), он бы всё наладил, чудесный сон, сладкий и долгий полдень, короткие тени, золото, блеск, блеф… Конечно, это невозможно. Забавно, но Авантюрин бы точно не согласился на такую помощь, теперь Воскресенье это отлично понимает. Но не принимает. Он спрашивает Стеллу. Всегда Стеллу, потому что только от неё можно услышать нечто похожее на объективное мнение: смесь детской правды и подсознательной оговорки, вот что исходит из госпожи Первопроходицы. Это то, что ему нужно. Не объективность даже, а какое-то безразличие к правде и лжи. Конечно, она понимает разницу между ними, но опыт Стеллы так отличается от опыта самого Воскресенья, что ему она кажется совершенно внешним фактором. И наблюдателем. — Как мне облегчить свое сердце? — интересуется он. Стелла хмыкает. — Умный человек посоветовал бы тебе обсудить это с другом. — Я обсуждаю. — Тогда умный человек попросил бы конкретики. — Кто этот умный человек? Стелла пожимает плечами: — Любой, кто может дать тебе более дельный совет, чем я. То есть — много кто. Например, Вельт. Или Химеко. Или ты сам. Не надо себя недооценивать в таких вопросах. На экспрессе он чувствует себя… как в старой рекламе о путешествиях в сны. Бесконечная анимация проносится у него перед глазами, зацикливается плёнка, но очаровательные персонажи всё так же очаровательны, а виды за окном всё так же космически и непостижимы. Выбирайте путь Освоения. Воскресенье больше не может выбрать никакой путь. Дело даже не столько в неспособности, сколько в абсолютной для него невозможности. Искренний сердцем сможет определиться с выбором, открытый душой сможет поверить во что-то вне себя, только тот чист, кто готов принять на веру. Да вообще что угодно. Воскресенье так больше не может. И, наверное, никогда не мог. От этого все его беды. — А в чем вообще проблема? — Стелла стоит на пороге его комнаты и ест из кармана какие-то сладости. Или не сладости. Стелла любит носить еду в карманах пижамных шорт, так у неё всегда есть доступ к быстрому перекусу. Недоступная, бытовая простота. Воскресенье мысленно проводит сравнительный анализ и приходит к выводу: Стелла живет правильнее, чем мог бы он когда-либо, даже если учесть, что следом за мармеладом она выудила из кармана и положила в рот чипсы. В этом есть искренность и способствовать следовать пути своих желаний и смешного маленького познания. Воскресенью необходимо говорить правду. В этом его искренность. Хотя может ли сосуществовать искренность и необходимость, правда и расчет? Наверное, нет. — Я уверен в том, что своими вполне осознанными действиями навредил человеку, который и без меня часто находился в уязвимом положении. — А, — Стелла поднимает бровь. — Ну извинись. Что-то я очень сомневаюсь, что ты сделал что-то совсем уж непоправимое. Мы бы знали. Он неловко улыбается. Да, все бы всё знали. — Мне кажется, что извинений не будет достаточно. Человек вполне волен их не принять. — Тогда не знаю. Сделай ему что-нибудь хорошее. Или прими мой совет и спроси умного человека. А лучше спроси того, кого по твоему мнению ты смертельно обидел. Может он не так уж и обиделся. «Смертельно». Забавное слово. Говоря по правде, он обидел Авантюрина смертельно. Практически. — Спасибо, Стелла, — кивает Воскресенье со всей серьезностью, давая ей понять, что он ценит её советы и помощь, что даже если он не получил того, чего хотел от их разговора, то всё равно примет её слова к сведенью. Стелла показывает ему большой палец вверх и удаляется, похрустывая карманами. Он закрывает дверь и закрывает глаза. Перед ними — бензиновая плёнка. Он не знает, что мог бы сделать, а самое страшное — он не знает, что должен сделать. Когда он спрашивает сам себя, то внутри ничего не отзывается, ни одна струна не дрожит, точнее дрожат все одновременно, и он тонет в этой какофонии как во сне. Как в лжи. На экспрессе он чувствует себя… вне категорий уместности и необходимости. Это не помогает. Он пытается оценить эту ситуацию логически. Возможно, он накручивает себя, возможно вина в нем тоже ложная, неправильная, взрощенная его идеализмом и необходимостью всё делать правильно. Он знает о том, что у него есть эта проблема, как знает и о том, что это вообще проблема. Раньше ему так не казалось. Конечно, раньше ему вообще мало что казалось. Он просто знал и был уверен, на сколько уверенность возможна во сне и на грани его. Во сне его идет дождь, и далекие горы там, на другом берегу огромного озера, тонут в этом дожде, отражаясь в дожде, в воде, в небесах, и он не чувствует необходимости отличить отражение от стекла, а стекло от правды, тем более, что её во сне не существует, так что на короткий миг он позволяет себе её и не искать. Мир делится на два, потом на дважды два, а потом становится настолько многогранен, что он просыпается. Вина и ложь накрывают его тяжелым одеялом. Что я должен сделать, чтобы это прекратить? Ответом ему служит ничто его собственной комнаты на астральном экспрессе, где он чувствует себя… по крайней мере вменяемым. Стелла права, права тысячу раз. Он может просто извиниться. Он может сказать правду, признать вину, попросить отпустить его грех, его слабость, его зло, совершённое не со зла, а от горя, от горемычной головы и глупого сердца, но он не верит в прощение. Даже когда вся его нынешняя жизнь прощена от начала и до самого конца. Он знает, что хотел бы разъять свой череп, вытряхнуть всё, что там прячется и позволить другому самому решать, что правда, а что нет, что он знает, а что придумал, что чувствует, а что рисует, играет, прячет. Только бы это решал другой. Вне сна его — космос и разум, неразъёмный, неразумный. Что же он говорит? Смотри: песок бесплодной планеты, ветра среди песка, бури — дети их. Ты сам знаешь, говорит разум. Ты действовал грубо, ты действовал нарочно. Есть вещи, которые сложно простить. Рациональная часть его знает, что решать за других — глупость, несмотря на то что совсем недавно именно этому он и планировал посвятить свою жизнь. Блажь. Ложь. Сон. Рациональной частью он приходит к выводу: он правда может извиниться. Авантюрин его завораживает. Воскресенье просит Стеллу помочь им встретиться, и Авантюрин соглашается на встречу, что с одной стороны его удивляет, а с другой вообще никакого удивления не вызывает. Эмоционально: Воскресенье кругом виноват, Авантюрин должен презирать его, потому что теперь — когда Воскресенье кругом виноват — любой человек имеет на это право, особенно тот, кому Воскресенье так грубо залез в голову. Рационально: Авантюрину наверняка просто интересно. Авантюрин его завораживает. Всё, что Воскресенье знает о Сингонии: смерть и бесконечное чудо, бесконечное везение целого народа, воплотившееся в одном человеке и на нем же закончившееся. — Серьезно? — Стелла грызёт костяшку пальца, другой рукой тыкая в планшет, — Это перед ним ты кругом виноват? Авантюрин не из тех, кого можно задеть грубыми методами ведения переговоров. Воскресенье уверен: для человека, чью автономию так грубо нарушали большую часть жизни, его маленькая игра разума — последняя капля. Авантюрин его завораживает. Он сам назначает место встречи, а Воскресенье просто соглашается. Ему всё равно. Он даже не интересуется тем, куда его ведет адрес, который Авантюрин прислал Стелле, как их маленькому переговорщику. Или большому. В зависимости от. Это бар, в приглушенном свете которого Авантюрин выглядит еще более впечатляющим, ненастоящим, хотя ненастоящий здесь скорее Воскресенье, Воскресенье с его ложью и неправдой, с его виной и чем-то неясным, что заставляет его замереть в дверях. — Господин Воскресенье! — Авантюрин машет ему рукой, в которой уже зажат бокал. — Извините, — говорит Воскресенье. — Надеюсь, вы ждали меня не слишком долго. На самом деле он знает, что пришел вовремя, и что Авантюрин появился здесь специально заранее, чтоб заставить Воскресенье нервничать. Игры со временем важная часть переговоров. Любой ход для чего-то да нужен. — Первый бокал, — Авантюрин касается края пальцами, — Так что вы практически вовремя. «Практически». Игрок он и в словах — игрок. Доска для шахмат никогда не была тем, с помощью чего Воскресенье мог бы визуализировать процесс переговоров. Скрэббл в тридэ — эта метафора точнее, хотя сейчас все метафоры касались ему болезненно близкими ко лжи. Одни слова произрастают из других и всё зависит от того, чье слово стоит дороже. Он хочет отвлечься от метафор, наполняющих его мозг, и заказывает себе выпить. На выбор официанта. Пожалуйста. — Я рад, что вы согласились на встречу, — говорит Воскресенье. — Полюбопытствовал. — Авантюрин играет с длинной золотой серьгой. В полутьме бара он уже снял очки, и теперь они висят у него на груди, зацепившись дужкой за вырез рубашки. Воскресенье на его фоне выглядит проигрышно. Его слову присуждается два очка. Оно неискренне, обычно, глупо. Лучше бы промолчал. — Что с вами сталось, господин Воскресенье? — Всё хорошо. — Цвет лица у вас, надо сказать, и правда выглядит здоровее. А вот лёгкая безуминка во взгляде вам шла больше, чем это ваше нынешнее. — Это спокойствие, — перед Воскресеньем ставят низкий стакан с чем-то темным. Ледяные горы выглядывают из-под напитка, отражаясь в нем, играя со светом почти так же, как играет со словами Авантюрин. — Весьма занудно, — кивает тот головой в сторону коктейля. — Бармен посмотрел на ваше постное выражение лица и сделал то, что бармены готовят уже сотни и сотни лет. Испугался, что прогадает. Воскресенье улыбается. Он вообще не любит алкоголь. — И прогадал. Авантюрин поднимает бокал. — Тогда за то, чтобы нас минула чаша сия. И они чокаются, а потом Воскресенье, конечно, отпивает и морщится, чувствуя, как навязчиво-горький вкус лезет с языка сразу куда-то в носовые пазухи. Авантюрин качает головой. Его волосы — песок и золото, блеск, блеф, полдень. Короткие тени достаются Воскресенью. Все тени — его. — Я хотел извиниться, — говорит Воскресенье. Он ничего не говорит, а вместо этого отпивает из бокала еще один глоток. Он не может сказать, потому что ему не нравится формулировка. Он не хотел. Это не желание, а другое чувство, близкое к необходимости, да и с извинениями сложно. Что есть вина, если не эмоциональная реакция на ошибку? А что, если его сподвигла на извинения именно рациональная составляющая? Как это назвать? В дихотомии вины и стыда нет нужного слова, поэтому Воскресенье молчит. Авантюрин поднимает бровь, как будто слышит его непроизнесенную фразу. И это было бы намного легче, но читать мысли среди них может только Воскресенье, может, но больше не хочет. По крайней мере — не с этим человеком. Хватит уже. — Как-то это некрасиво, господин Воскресенье. Все-таки это вы меня пригласили, а теперь молчите и пялитесь в неудачный коктейль. — Технически, вас пригласила Стелла. — Если вдаваться в такие подробности, то меня пригласил цифровой аватар Стеллы, за которым может стоять кто угодно. Воскресенье трет висок. Его крыло дергается в ответ на Авантюрина, озвучивающего его же собственную логику. — Значит ли это, что её приглашение принял цифровой аватар Авантюрина? — отшучивается он весьма неудачно. Авантюрин пожимает плечами. — А какая разница? В любом случае, пришел-то я. И мне казалось, вы о чем-то хотите со мной поговорить? Воскресенье открывает рот. — Простите, — говорит он подошедшему официанту, — коктейль совершенно не в моем вкусе. Можете сделать что-то совершенно противоположное по вкусу? Если это важно, то у меня нет никаких пищевых аллергий. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — отмечает на это Авантюрин. Какой-то узор на вороте, Воскресенье всё силится его рассмотреть, но в баре слишком мало света, и этот узор застилает всё. Что это? Какие-то цветы? Он не понимает. Рубашка подходит к глазам Авантюрина, его глазам подходит что угодно, что угодно, кроме страха, Воскресенье не хочет, чтобы в них был страх, это не вина из него говорит, это желание порядка? Нет. Гармонии. В ней, как и в чем-то другом, нет страха. Но в чём, но в чём? — Что-то я рано сказал про цвет лица, — Авантюрин хитро похищает недопитый бокал из-под носа у Воскресенья. — Да и зря, наверное. Вы бледны. Настолько не хотите говорить? Если это цифровой аватар Стеллы запутал вас и насильно притащил на свидание вслепую, то так и скажите. Воскресенье открывает рот. Он силится сформулировать то, что как можно более точно сможет выразить его мысли, но мысли беспорядочно скачут, и он просто беспомощно снова и снова разглядывает Авантюрина и думает о том, что тот красивый. Красивый. Красивый. — Простите, — снова говорит он. — Мне нехорошо. Я хотел бы повести себя как ответственный человек и перенести наш разговор либо на другой день, либо вообще в формат писем. Авантюрин смеётся. — В прошлый раз вы были более словоохотливым. В прошлый раз это был не я, хочет сказать Воскресенье, но это было бы ложью. — Да, — говорит он, — именно. В этот раз коктейль перед ним в высоком бокале на ножке, а на вкус — апельсиновый сок, брызги солнца на воде, брызги воды на солнце. Авантюрин, наверное. Когда не отравлен страхом. Сам Воскресенье тонет в яде лжи и никак не может выбраться. Он хочет подать Авантюрину хоть какой-то знак, дать ему понять, что Воскресенье не странный, что он просто никак не может подобрать нужную формулировку и поэтому так глупо молчит. — О, — Авантюрин допивает предыдущий напиток Воскресенья. — Да вам же совсем плохо. Воскресенье качает головой. — Нет, серьезно. Вас что, на этом вашем экспрессе били палкой в рамках исправительных работ? Воскресенье снова качает головой. Он чувствует, что голова эта — пузырь, цветок на тонком стебле, который вот-вот оторвется и взлетит, так что ему приходится прикрыть глаза, а сверху закрыть их крыльями, а еще он хотел бы уткнуться в ладони, но это было бы совсем нелепо, а ему и так стыдно перед Авантюрином, который смотрит на него со смесью смеха и жалости, или нет, не смотрит, потому что Воскресенье не имеет права решать для себя, что думает другой человек, но Воскресенье может узнать, что думает другой человек, но Воскресенье не решается узнать, что думает другой человек, потому что об этом-то он и пришел поговорить, если бы мог говорить. — Как вам коктейль? — спрашивает вдруг Авантюрин, и Воскресенье открывает глаза. — Этот намного лучше. Я люблю апельсиновый сок. Точнее, мне нравится апельсиновый сок. — А мне — нет, — Авантюрин стучит по краю бокала, — разве что с водкой. Но с водкой вообще любой сок становится лучше. Как думаешь, спрашивает себя Воскресенье, как сильно ты ухудшил жизнь Авантюрина тем, что влез ему в голову? В последнее место, которое всегда было только его? — На Пенаконии, — говорит он. В этом нет лжи, поэтому он продолжает, стараясь говорить как можно более аккуратно, но Авантюрин его перебивает. — Нихрена подобного. Вот только не надо передо мной извиняться. Воскресенье удивленно поднимает брови. Вот опять — Авантюрин угадывает, что он хочет сказать. — Я именно это и планировал. Что-то в голове его давит и тянет, будто бы его обвивает веревка, будто бы, стоит закрыть веки, и он снова увидит бензиновые разводы и свет. И правду, которой не существует, по крайней мере, для него. — Вот и не надо, — Авантюрин кривит свое красивое лицо. — Моя единственная претензия к вам — это то, что всё так скучно закончилось. Экспресс, серьезно? Воскресенье пожимает плечами. — На экспрессе я чувствую себя… — Прощаемым? Воскресенье не знает. Это новый вариант того, как выразить его эмоции, и он не знает, на сколько этот вариант близок к правде, потому что с такой точки зрения ему тяжело оценивать чужие слова. — Честное слово, — Авантюрин откидывается назад. Что же всё-таки вышито у него на воротнике? — Лучше бы мы целовались. — Что? — Воскресенье поднимает брови. Он правда удивлен. Правда. Хорошее слово. — Это куда как витальнее, чем ваши попытки извиниться за то, что вы в один момент считали правильным, а потом всё осознали, раскаялись и пришли лить мне в уши свою вину. Не надо, спасибо. Не голодный. Вы интересный человек, Воскресенье, и, хоть я не понимаю, что мешает вам открыть рот и сказать, что вы там хотите, но заранее сообщаю — не надо. Не интересует. Если хотите, у меня тут номер. Воскресенье трясет головой. Он слабо понимает, что ему говорит Авантюрин, потому что весь занят отделением правды от лжи, но на последней фразе все равно склоняет голову к плечу. Странный человек Авантюрин. — Ну так? — спрашивает тот. Вышивка выполнена тем же цветом, что и основная ткань рубашки, но, однако же в неё добавлена блестящая золотая нить, которая бликует в полумраке. Что же там изображено. — Я не знаю, — объявляет Воскресенье. — Я правда пришел извиниться. Правда. — Меня ваша правда не очень интересует, если уж вы согласитесь выслушать и мою. Я не хочу ваших извинений. Я хочу хорошо выпить, приятно провести время, отвлечься от работы и, если мы снова возвращаемся к правде, понаблюдать, как теперь выглядит Воскресенье, который ковырялся у меня в мозгах, не снимая своих перчаток. — И как? — Как идиот, — объявляет Авантюрин и, перегнувшись через столик, целует Воскресенье в край губ. Почти аккуратно. Воскресенье теряется и наконец-то ничего, совсем ничего не хочет, не может и не планирует сказать. Хотя бы ближайшие три секунды. На воротнике у Авантюрина — цветочный узор, лилии, тонкие, золотые, почти невидимые глазу.