+ first notification
20 июня 2026 г., 20:05
Примечания:
Вновь пробую что-то новое. На этот раз решила мистику. Хохохо. Посмотрим, что получиться, ведь надеюсь моей фантазии хватит на это.
Пб включена. Приятного чтения.
Eyes lit on sharp threats from dark lips
The lights press the soft skin to rough hands.
Дождь барабанил по подоконнику. Хан Джисон сидел, поджав ноги, в старом компьютерном кресле, которое скрипело при каждом его неосторожном движении, и бездумно смотрел на мигающий курсор в пустом окне мессенджера. За окном серело ноябрьское небо, тяжелое, низкое, как старая ватная подушка. В комнате пахло растворимым кофе, пылью и тем особым, едва уловимым запахом одиночества, который не выветривается никакими ароматическими свечами. Он поставил кружку на стол, рядом с горкой исписанных стикерами тетрадей. Кружка была старая, с облупившимся рисунком, то ли кот, то ли енот, уже не разобрать. Джисон помнил, что купил ее в каком-то торговом центре года три назад, но не помнил, с кем именно. Наверное, один. В последние годы он почти всё делал один. Курсор продолжал мигать. Он потер глаза, уставшие после четырех часов работы над текстом, который никуда не двигался. Хан был автором песен – не то чтобы известным, но достаточно востребованным и мог платить за аренду этой маленькой квартиры на окраине Сеула, даже иногда позволять себе доставку еды не только по праздникам. Сегодня работа не шла совершенно. Слова казались чужими, мелодия в голове рассыпалась, как сухой песок. Телефон завибрировал. Джисон вздрогнул. Звук вибрации о деревянную столешницу в тишине комнаты прозвучал неожиданно громко. Он бросил взгляд на экран и увидел уведомление из мессенджера. Номер незнакомый. Он помедлил, прежде чем открыть, ведь обычно игнорировал сообщения с неизвестных номеров – спам, боты, ошибочные отправления, но в этот раз его палец сам потянулся к экрану, будто кто-то другой управлял его рукой. Сообщение было коротким.The number is hidden:
Не пей кофе, который только что налил.
Он испортился и молоко свернулось.
Хан нахмурился и машинально покосился на кружку с облупившимся рисунком. Он сделал этот кофе минут десять назад. Молоко было нормальным –он точно помнил, что открывал новый пакет, срок годности был в порядке. Ради эксперимента он поднес кружку к лицу и принюхался. Запах был.. странный. Не явно кислый, но какой-то металлический, с горьковатым оттенком, который Джисон сперва списал на пережаренные зерна. Он сделал крошечный глоток и тут же скривился. Вкус был отвратительный, маслянистый и прогорклый, как будто молоко действительно начало сворачиваться, просто еще не дало видимых хлопьев. Выплюнув кофе обратно в кружку, он уставился на сообщение. Сначала по спине пробежал холодок, а потом пришло раздражение. Кто-то наблюдал за ним? Камера? У него не было веб-камеры на компьютере, телефон лежал экраном вниз. Может, соседи? Стены в этой квартире были тонкие, но не настолько, чтобы видеть, что именно он наливает в кружку. К тому же сообщение было написано так, будто автор знал не только о том, что Хан сделал кофе, но и о том, что молоко испортится. Он набрал ответ: j$n: Кто это? Три точки появились почти мгновенно, как будто собеседник так и ждал его вопроса.The number is hidden:
Пока это неважно, но просто не пей кофе и закажи лучше чай. У тебя там есть зеленый с жасмином, в шкафчике над плитой, за банкой с сахаром.
Джисон медленно поднялся с кресла и пошел на кухню, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Открыл шкафчик над плитой. За банкой с сахаром, которую он не трогал уже месяц, потому что не пил сладкий чай, действительно лежала коробочка зеленого чая с жасмином. Он совершенно точно не помнил, чтобы покупал ее. Может, осталась от кого-то из друзей? Но кто из его друзей пил зеленый чай с жасмином? Он достал коробочку и повертел в руках. Обычная, магазинная, даже нераспечатанная. Срок годности – еще полгода. Еще одно сообщение.The number is hidden:
Видишь? Чай лучше кофе, сегодня не твой день.
Джисон вернулся за стол и сел, не сводя глаз с экрана. Пальцы слегка дрожали, когда он печатал: j$n: Откуда ты знаешь про чай? Кто ты? Это какая-то шутка? На этот раз ответ пришел не сразу. Три точки то появлялись, то исчезали, словно собеседник обдумывал каждое слово.The number is hidden:
Я тот, кто знает, что через две минуты тебе позвонят с работы и попросят переписать припев к треку, который ты сдал неделю назад. Продюсеру не понравилась тональность. Ты расстроишься, но согласишься, а еще через три дня ты получишь заказ от крупного лейбла, и этот трек станет твоим первым большим прорывом. Так что не переживай из-за припева. Лучше выпей чай и иди спать пораньше, ты устал.
Джисон перечитал сообщение трижды. Хотелось рассмеяться, ну, глупая шутка, розыгрыш, кто-то из знакомых явно решил поиздеваться. Но холодок на спине никуда не делся. Он не рассказывал никому о треке, который сдал неделю назад. Никому, кроме продюсера и, пожалуй, менеджера компании. Заказ от крупного лейбла? Звучало как несбыточная мечта, а не как реальность. Телефон зазвонил. Хан чуть не уронил его из рук. На экране высветилось имя продюсера – Чон Хосок, его непосредственный начальник и главный источник головной боли в этой жизни, прошло ровно две минуты с момента сообщения. Он ответил деревянным голосом. — Ало? — Джисон-а, слушай, — голос Хосока звучал немного виновато, что было на него не похоже. — Я тут переслушал твой трек.. Припев, знаешь, не цепляет. Тональность как будто провисает. Сможешь переделать к завтрашнему вечеру? Знаю, что ты его уже сдал, но заказчик хочет правки. Хан молчал, глядя в стену, где трещина на обоях напоминала русло пересохшей реки. — Хан Джисон? — Да, — голос сел, пришлось прокашляться. — Да, конечно, я переделаю. Завтра будет готово. — Отлично, отлично. Ты молодец, не переживай, это не критика, просто.. — Я понимаю. Он положил трубку и тупо уставился на черный экран телефона, в котором отражалось его собственное бледное лицо. В комнате стало очень тихо, только дождь шуршал по стеклу, да холодильник загудел где-то на кухне. Сообщение от незнакомца всё еще горело в памяти. Джисон взял и перечитал его снова – каждое слово отпечатывалось в мозгу, как выжженное клеймо. – Ты расстроишься, но согласишься. Так и вышло. – Позвонят через две минуты. Позвонили. – Попросят переписать припев. Попросили. Он медленно выдохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Рациональное объяснение. Должно быть рациональное объяснение. Может, его телефон взломали и слушают разговоры, или сам Хосок решил так странно пошутить? Но зачем продюсеру, у которого вечно нет времени даже на обед, заниматься таким замысловатым розыгрышем? И откуда ему знать про чай? Джисон снова набрал сообщение. j$n: Кто ты? Ответь серьезно. Это пугает. Три точки замелькали почти ласково.The number is hidden:
Не хочу тебя пугать, а наоборот, я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
Ответь мне на один вопрос.
Ты помнишь, кто подарил тебе кружку с котом?
Хан замер. Он снова бросил взгляд на злосчастную кружку, она всё так же стояла на краю стола, кофе в ней уже остыл раза три и подёрнулся мутной пенкой. Кот или енот? Он никогда не мог определить точно. Кто подарил? Он попытался вспомнить. Память услужливо подсовывала картинки: торговый центр, яркий свет, чей-то смех, рука, протягивающая ему кружку.. Но чья рука? Чье лицо? Размытое пятно. Джисон помнил сам факт покупки, но не помнил контекста. Будто кто-то аккуратно вырезал человека из этого воспоминания, оставив только предмет. Странно. Он никогда не задумывался об этом раньше. Он решил написать честно: j$n: Не помню А ты откуда знаешь про кружку?The number is hidden:
Знаю. Я много чего знаю, Джисон.
А теперь серьезно: выпей чай, прими горячий душ и ложись спать. Завтра у тебя будет тяжелый день. И пожалуйста, когда пойдешь утром за кофе, не ходи в кофейню на углу. Там прорвет трубу, и ты испачкаешь новые кроссовки. Иди в ту, что рядом с книжным, на улице Инсадон. Заодно купишь книгу, которую давно искал, ведь она будет на витрине.
И сразу после этого сообщения – еще одно:The number is hidden:
Напишу завтра.
Не пытайся меня заблокировать.
Пожалуйста.
Он сидел неподвижно еще минут десять после того, как сообщения перестали приходить. Дождь за окном усилился, стучал по жестяному отливу с ритмичностью метронома. Хан чувствовал, как внутри него борется желание немедленно заблокировать незнакомца и желание.. послушаться? Что за абсурд? Почему он вообще воспринимает это всерьез, а не смеется над дурацким розыгрышем? Потому что розыгрыш не мог знать про кофе, чай и звонок продюсера с точностью до минуты. Потому что розыгрыш не мог знать про кружку. Джисон встал, отнес кружку в раковину и вылил испорченный кофе. Помыл руки, чувствуя, как горячая вода обжигает похолодевшие пальцы. Затем, поколебавшись, включил чайник и заварил себе зеленый чай с жасмином. Аромат оказался тонким, нежным, немного грустным – так пахнут воспоминания, которые вот-вот ускользнут. Он лег спать в половине двенадцатого, хотя обычно засиживался до двух-трех часов ночи и, что самое странное, уснул почти мгновенно, таким глубоким сном без сновидений, как будто кто-то заботливо укрыл его одеялом и выключил свет в его голове.***
Утро встретило его солнцем – редкое явление для ноября. Джисон проснулся с ощущением, что проспал несколько суток, хотя на часах было всего восемь. Голова была ясная, тело отдохнувшее, как после долгого отпуска. Он потянулся, хрустнув суставами, и первым делом схватился за телефон. Новых сообщений не было. Он почувствовал легкий укол разочарования и сразу сам себе удивился. Что за странная реакция? Он что, ждал сообщения от неизвестного, возможно, сумасшедшего или, того хуже, сталкера? Но факт оставался фактом: где-то внутри он хотел, чтобы этот голос, пусть даже просто текст на экране, снова с ним заговорил. За кофе он всё-таки пошел. Оделся, накинул легкую куртку и уже взялся за ручку двери, как вдруг вспомнил вчерашние слова. Кофейня на углу? Прорвет трубу? Новые кроссовки? Хан посмотрел на свои кроссовки. Действительно новые, ведь купил неделю назад, белые с черными полосами, до сих пор пахли кожей и магазином. Джисон закусил губу, раздираемый любопытством и упрямством. Если он сейчас пойдет в кофейню на углу и ничего не случится, то значит, всё это чушь, случайные совпадения, и можно спокойно забыть о странном незнакомце, а если случится.. Он решил проверить. Кофейня на углу была маленькой, старой, с облупившейся вывеской и постоянным запахом подгоревших круассанов. Хан заходил туда часто только потому, что близко. Сегодня, впрочем, он решил подойти не сразу, а немного понаблюдать со стороны. Остановился у пешеходного перехода, сделав вид, что ждет зеленого света, и принялся разглядывать фасад кофейни. Минуты шли. Ничего не происходило. Люди заходили и выходили со стаканчиками в руках. Обычное утро. Он уже собирался усмехнуться и перейти дорогу, когда заметил странное: из-под двери кофейни начала выползать вода. Сначала тоненьким ручейком, потом всё сильнее, сильнее – и вот уже целый поток мутной воды хлынул на тротуар, заливая всё вокруг. Посетители с криками выскакивали наружу, а изнутри донесся грохот, судя по всему, действительно прорвало трубу, да так сильно, что сорвало часть обшивки стены. Джисон стоял как вкопанный. Его белые кроссовки оставались чистыми. Он развернулся и пошел в сторону Инсадона. Дорога заняла минут двадцать, и всё это время он чувствовал себя персонажем какого-то странного сна – слишком яркого, слишком детального, чтобы быть реальностью. Книжный магазин нашелся именно там, где было сказано: рядом с чайной лавкой, под вывеской с выцветшим драконом, а на витрине среди новинок стояла книга, та самая, которую он искал уже полгода, ведь это редкое издание, распроданное во всех интернет-магазинах. Хан купил книгу и кофе в соседней кофейне. Сел за столик у окна и уставился на обложку, не в силах открыть. В голове шумело. Телефон завибрировал.The number is hidden:
Хорошая книга.
Советую начать с третьей главы. Там есть кое-что, что пригодится тебе в работе.
Джисон ответил мгновенно, почти агрессивно: j$n: Кто ты такой? Как ты это делаешь?The number is hidden:
Я же сказал: знаю, что будет.
Не всё, но многое, что связано с тобой.
j$n: Почему? Пауза. Долгая – настолько, что он успел допить полстакана кофе и нервно пролистать первые страницы книги, не понимая ни слова.The number is hidden:
Потому что когда-то ты был для меня самым важным человеком в мире. И я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Даже если ты меня не помнишь.
Джисон перечитал это сообщение раз десять. Сердце колотилось в горле. Самым важным человеком в мире. Что это значит? Бывший партнер? Друг? Кто? Почему он не помнит? Он обладал хорошей памятью, ну раньше, наверное, хотя отчетливо помнил лица одноклассников, имена учителей, тексты песен, услышанных один раз. Но сейчас, пытаясь вспомнить кого-то, кто мог бы назвать его «самым важным», он натыкался на пустоту. Нет, не пустоту, а на стену, такую глухую, темную, непроницаемую. Была ли в его жизни такая связь? Он пытался воскресить в памяти лица бывших – пара недолгих отношений в университете, один короткий роман после выпуска. Никто из них не подходил под описание. Никто не мог бы знать такие детали его жизни сейчас. j$n: Если я тебя забыл, то напомни. Кто ты? Имя? Лицо? Где мы встречались?The number is hidden:
Пока не могу, ведь чем больше я говорю, тем сложнее тебе будет вспоминать. Некоторые вещи должны возвращаться сами. Но я могу помогать. Предупреждать. Если ты позволишь.
j$n: Ты следишь за мной?The number is hidden:
Нет. Просто знаю. Это трудно объяснить. Представь, что я читаю книгу, в которой ты и есть главный герой. Я вижу твои следующие шаги, но не могу переписать сюжет. Могу только подсказывать.
Метафора была красивой, но не слишком убедительной. Хан потер переносицу. Ладно, предположим, он сходит с ума. Предположим, это какая-то новая форма галлюцинаций или розыгрыш, зашедший слишком далеко, но книга в его руках была настоящей. Кофе был настоящим. И вода, залившая тротуар у кофейни на углу, – тоже. j$n: Что будет завтра? Он решил это написать, чтобы проверить еще раз. И этот короткий миг ожидания, когда три точки в чате могли сложиться в ответ, способный уничтожить его. Секунда сомнений. Сердце колотилось где-то в горле, а что, если ответ подтвердит худшие опасения? Он вглядывался в светящийся экран, и каждое слово казалось приговором.The number is hidden:
Завтра ты получишь письмо от лейбла. Проверь почту в 10:09 утра. Это будет предложение о сотрудничестве. Не соглашайся сразу, попроси время подумать, потому что они предложат больше денег.
j$n: Откуда ты знаешь точное время?The number is hidden:
Потому что письмо уже отправлено, просто лежит в очереди на доставку и я знаю расписание их имейл-сервера. Шучу. Я просто знаю :)
Джисон невольно фыркнул. Чувство юмора у незнакомца было.. неожиданно теплым. Не таким, как у сталкеров в фильмах ужасов. j$n: У тебя же есть имя? Снова пауза, на этот раз почти на пять минут. Он уже решил, что собеседник отключился, как вдруг звук уведомления выдернул его из задумий.The number is hidden:
Зови меня Рею. Пока так.
j$n: Рею? Что за дурацкий псевдоним?The number is hidden:
Какой есть. Ладно, мне пора. Не забудь про письмо завтра и пожалуйста, пообедай нормально, а не лапшой из пакета. У тебя в холодильнике еще есть яйца и овощи, так что сделай омлет.
Яйца, овощи..
j$n: Откуда ты знаешь, что у меня в холодильнике?! Ответа не было. Хан подождал еще пару минут, затем убрал телефон в карман. Вышел из кофейни, щурясь от яркого солнца, и медленно побрел домой. В голове крутился вихрь мыслей. Юри. Кто это? Почему он так заботится о нем, что аж напоминает про еду, про сон, про книгу и кроссовки? Это не было похоже на одержимость фаната. Скорее на..***
Следующие дни превратились в череду маленьких, удивительных совпадений, каждое из которых было предсказано Рею. Письмо от лейбла пришло ровно в 10:09. Джисон, следуя совету, не согласился сразу, взял паузу и через два дня получил улучшенное предложение с гонораром на тридцать процентов выше изначального. Он подписал контракт и впервые за долгое время почувствовал себя.. успешным. По-настоящему успешным. Рею предупредил его о внезапном дожде, именно поэтому Хан взял зонт и остался сухим. Предупредил о задержке метро – Хан вышел на станцию раньше и не опоздал на встречу. Предупредил, что в студии сломается оборудование, и Джисон сохранил проект на внешний диск за час до того, как компьютер ушел в синий экран. Каждый раз – абсолютно точно. Каждый раз с той же теплой, немного насмешливой интонацией, которую он начинал узнавать даже в безликом тексте. Они переписывались почти каждый день. Хан пытался задавать личные вопросы, но Рею ловко уходил от ответов, переводя разговор на другие темы. О музыке он говорил со знанием дела, наверное, явно разбирался в индустрии. О книгах – с любовью. О погоде – с легкой иронией. Он знал вкусы Джисона, его привычки и слабости. Знал, что он терпеть не может томаты и не выносит запах сигаретного дыма. Знал, что по вечерам он часто слушает джаз, чтобы успокоиться и даже то, что в детстве у него был воображаемый друг. Про него Джисон не рассказывал никому и никогда. Это было личное, стыдное, похороненное глубоко в памяти, но Рею знал. Ахах.. Именно после этого разговора – когда собеседник мимоходом упомянул, что «Твой старый друг, наверное, гордился бы тобой сейчас» — Хан впервые по-настоящему испугался. Не того испуга, когда думаешь о сталкерах и камерах. А другого, глубинного, экзистенциального. Как будто кто-то заглянул в его голову и прочитал всё, что там было написано. j$n: Отккда ты знаншь про нкго? Написал он, и пальцы дрожали, попадая не по тем клавишам.The number is hidden:
Ты сам мне рассказывал.
Очень давно
j$n: Я никому не рассказывал.The number is hidden:
Мне рассказывал. Мы сидели на крыше твоего старого дома, пили банановое молоко и смотрели на звезды. Ты сказал, что он был твоим единственным другом, пока ты не пошел в школу, а потом сказал, что я заменил его.
Джисон уронил телефон на стол. Крыша старого дома. Они переехали оттуда, когда ему было пятнадцать. Он помнил эту крышу, такую плоскую, с низким парапетом, заставленную старыми ящиками и кадками с засохшими цветами, которые когда-то пыталась выращивать мама. Он действительно любил сидеть там по вечерам, глядя на огни города, но он никогда не сидел там ни с кем. Или.. Или сидел? Он закрыл глаза и попытался представить эту картину. Крыша. Теплый летний вечер. Звезды, очень бледные, едва заметные из-за городской засветки. Рядом с ним кто-то есть. Кто-то держит в руках бутылку бананового молока, он узнал бы эту желтую этикетку из тысячи, но лица он не видел. Только силуэт – размытый, колеблющийся, как отражение в воде. Головная боль пришла внезапно, но до жути резкая, пульсирующая, как будто кто-то ударил его по затылку. Хан схватился за голову, стиснул зубы. Перед глазами поплыли цветные пятна. Он попытался удержать ускользающий образ – и не смог. Боль отпустила так же внезапно, как началась, оставив после себя слабость и липкий страх. j$n: Что со мной?The number is hidden:
Ты пытаешься вспомнить, но не делай этого резко. Воспоминания похожи на старые раны и если сдирать корку, будет больно, может остаться шрам. Пусть всё идет своим чередом.
j$n: Что ты имеешь в виду? Что я забыл? Почему я забыл тебя?Долгое молчание.
The number is hidden:
Это долгая история и я пока не готов её рассказывать, но я здесь, Джисон. Рядом. Даже если ты не видишь меня, я рядом. И буду предупреждать тебя обо всём важном, пока не смогу сказать больше.
Хан долго сидел, глядя на экран. В комнате стемнело, и он даже не заметил, как прошел вечер. В голове теснились десятки вопросов, но задавать их было бесполезно. Рею явно установил границы и не собирался их переходить, но одно Джисон понял точно: этот человек, кем бы он ни был, действительно знал его, причем так близко, как не знал никто другой. И он любил его. Это чувствовалось в каждом сообщении, в каждой заботе, в каждом осторожном слове. В глубине души, где-то за стеной головной боли и страха, он тоже чувствовал что-то похожее на.. узнавание? Словно знал Рею всю жизнь. Словно его душа помнила то, что забыл разум.***
Прошло две недели, и ноябрь перетек в декабрь, город украсился гирляндами попутно с праздничными витринами. Джисон почти не выходил из студии, работая над новым треком для лейбла – тем самым, прорывным. Работа шла удивительно легко, будто кто-то направлял его руку. Иногда, слушая готовые фрагменты, он сам себе удивлялся: неужели это написал он? Мелодии были сложные, многослойные, с неожиданными гармоническими ходами, о которых он раньше только читал в учебниках. Он почти привык к присутствию Рею в своей жизни, ведь они переписывались каждый вечер. Иногда о чем-то важном, иногда о пустяках. Например, тот мог прислать сообщение в три часа ночи: «Не спится?» – и именно тогда, когда Хан действительно мучился бессонницей. Или утром: «Сегодня надень шарф, ветер холодный», – день действительно выдавался морозным. Друзья заметили перемены в Джисоне. — Ты в последнее время какой-то.. светишься. Влюбился, что ли? — как-то сказал Чанбин, его давний приятель и соавтор. Джисон тогда отмахнулся, но вечером, глядя на свое отражение в темном окне, признался сам себе, что да, он ждал каждого сообщения, думал о Рею чаще, чем следовало бы. И да, он чувствовал необъяснимую связь с человеком, которого никогда не видел и о котором не знал ровным счетом ничего кроме того, что тот знал о нем всё. Это пугало, но одновременно и притягивало. Однажды вечером, когда снег за окном валил особенно густо, он решился на эксперимент и вышел из дома без предупреждения – просто оделся, пошел гулять по ночному городу, не предупредив Рею о своих планах. Ему хотелось понять: действительно ли собеседник «знает будущее» или каким-то образом следит за его действиями в реальном времени? Он бродил по заснеженным улицам, заходил в магазины, купил горячий шоколад у уличного торговца, посидел на скамейке в парке. Телефон молчал. Джисон уже начал думать, что Рею действительно не знает о его перемещениях, но вдруг, когда он вышел к мосту через Ханган, пришло сообщение.The number is hidden:
Не ходи по тому мосту.
Иди на соседний.
Хан замер, глядя на мост перед собой. Обычный пешеходный мост, освещенный фонарями, почти пустой в этот поздний час. Что там могло случиться? Он огляделся – никого. Сделал шаг вперед.The number is hidden:
Пожалуйста, не ходи.
Джисон остановился. Вздохнул, развернулся и пошел к соседнему мосту, который на пятьсот метров дальше и только он ступил на него, как сзади раздался грохот. Хан обернулся: на том мосту, с которого он только что ушел, обрушилась секция перил – тяжелая металлическая конструкция рухнула прямо на пешеходную дорожку, пробив асфальт. Если бы он остался там, его бы просто раздавило. Ноги подкосились, поэтому он сел прямо на заснеженный тротуар, тяжело дыша и глядя, как к месту аварии уже съезжаются полицейские машины. Телефон в руке завибрировал снова.The number is hidden:
Всё хорошо, ты в безопасности.
Иди домой, Джисон и больше так не делай.
Не проверяй меня, я не враг
j$n: Кто ты? Писал он это, наверное, в сотый раз, уже не надеясь на ответ, но впервые за всё время ответ пришел.The number is hidden:
Ты действительно хочешь знать?
j$n: Да.The number is hidden:
Хорошо, давай встретимся завтра в парке Ёнсан. В 6 вечера у фонтана. Я приду.
Сердце пропустило удар. Хан уставился на экран, не веря своим глазам. Встретиться? Увидеть его? После всех этих недель загадок и предсказаний – наконец-то увидеть лицо? j$n: Ты придешь? Серьезно?The number is hidden:
Да, но обещай мне одну вещь: что бы ни случилось, что бы ты ни увидел, то не пугайся. Пожалуйста, постарайся вспомнить, ведь ты обещал когда-то, что не забудешь меня. И я верю, что ты сможешь.
Джисон поднялся на ноги, отряхнул снег с пальто. В груди бушевала буря эмоций – страх, надежда, предвкушение, смятение. Он пошел домой, но спать в эту ночь уже не мог. Сидел у окна, смотрел на падающий снег и думал. Пытался вспомнить. Кто? Кто этот человек? Что их связывало? К утру он знал только одно: завтра, в шесть вечера, его жизнь изменится навсегда.***
Парк Ёнсан в такое время был тихим и почти безлюдным. Снег лежал на газонах пушистым одеялом, ветки деревьев гнулись под его тяжестью, а фонтан в центре парка, такой старый, мраморный, с облупившейся позолотой был отключен на зиму и напоминал заброшенный алтарь. Джисон пришел на пятнадцать минут раньше, ведь не спал всю ночь и чувствовал себя одновременно измотанным и до предела взвинченным, как натянутая струна. Оделся тепло – шарф, шапка, перчатки, но всё равно дрожал, то ли от холода, то ли от волнения. Хан вглядывался в каждого прохожего, пытаясь угадать, кто из них и есть Рею. Высокий мужчина с собакой? Нет, прошел мимо. Женщина с коляской? Тоже нет. Группа подростков, смеющихся над чем-то в телефоне? Мимо. В шесть часов никого не появилось. Джисон нахмурился, проверил телефон, но сообщений не было. Прошло пять минут, десять и он начал замерзать, но боялся уйти. Вдруг Рею опаздывает? Вдруг что-то случилось? В шесть пятнадцать Джисон уже всерьез думал, что стал жертвой глупого розыгрыша, когда заметил человека, стоящего по другую сторону фонтана. Тот появился как-то сразу, беззвучно, словно вышел из-за деревьев, хотя Хан мог поклясться, что секунду назад там никого не было. Фигура в длинном черном пальто, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Человек стоял неподвижно, глядя на него. Сердце забилось где-то в горле. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Незнакомец не двигался. Они были в двадцати метрах друг от друга, разделенные безмолвным фонтаном и пеленой медленно падающего снега. — Рею? — голос Джисона прозвучал хрипло, почти шепотом, но в тишине парка его было слышно отчетливо. Человек медленно поднял руки и откинул капюшон. Он замер. Лицо было молодым, с тонкими, почти аристократическими чертами. Острые скулы, прямой нос, четко очерченные губы. Глаза такие темные, глубокие, с легким прищуром, как у кота, который видит больше, чем показывает. Волосы также черные, чуть волнистые, припорошенные снегом. Выражение лица было спокойным, но в глазах стояла такая невыносимая, всеобъемлющая грусть, что у Хана перехватило дыхание. Он знал это лицо. Точеее знал и не знал одновременно, как будто смотрел на снимок из чужого альбома: все детали на месте, но память отказывается их узнавать. Где-то в глубине сознания что-то мучительно скреблось, пыталось прорваться наружу, но не могло. Как слово, которое вертится на языке, но никак не вспоминается. — Здравствуй, Джисон, — сказал незнакомец, и его голос с легкой хрипотцой довершил картину. Этот голос Хан тоже знал. Слышал.. когда-то. — Кто.. — начал он и осекся. — Я тебя знаю. Откуда я тебя знаю? Рею слабо улыбнулся, но она получилась печальной, как последний аккорд минорной песни. — Ты знаешь. Просто забыл. — Что значит забыл? — Хан сделал еще несколько шагов, сокращая расстояние. — Как можно забыть человека, с которым.. — он запнулся, подбирая слова, — ..сидел на крыше? Пил банановое молоко? Не понимаю. — Ты забыл не только меня, а целый год. Год, который мы провели вместе. — Что за бред? — Джисон нервно рассмеялся, но смех получился жалким. — Я ничего не забывал, у меня хорошая память. Я помню всё. — Правда? — Рею склонил голову набок. — Тогда скажи мне, что ты делал в прошлом марте? Не в этом году, а в позапрошлом. Март. Вспомни. Он открыл рот и замер. Прошлый март? Джисон попытался пролистать мысленный календарь. Март – что было в марте? Он работал над.. над чем? С кем он встречался? Куда ходил? Пустота. Не просто отсутствие воспоминаний, а какая-то плотная, непроницаемая завеса, за которой не было ничего. Месяцы – март, апрель, май – сливались в сплошное серое пятно, и только с июня прошлого года картинка снова становилась четкой. — Этого не может быть, — прошептал он. — Может, — мягко сказал Рею. — Это называется диссоциативная амнезия. Твой мозг заблокировал воспоминания, связанные со мной и со всем, что.. случилось. Это защитный механизм. Ты забыл меня, чтобы выжить. — Что за чушь!? — Его голос сорвался на крик и сам того не замечая подошел почти вплотную к собеседнику. Теперь он мог разглядеть каждую деталь его лица: бледную кожу, крошечный шрам на подбородке, родинку под левым глазом. Каждая деталь была знакомой. Мучительно, невыносимо знакомой. — Я не мог тебя забыть! Я бы помнил! Если ты был так важен, я бы помнил! — Ты пытаешься вспомнить, — тихо сказал Рею. — И от этого меняется реальность. Ты заметил? Джисон осекся. Меняется реальность? О чем он? Но прежде чем он успел задать вопрос, он вдруг заметил странность. Снег. Снежинки, падающие с неба, замедлились. Они висели в воздухе, как застывшие звезды, не двигаясь ни вниз, ни в сторону. Ветер стих, хотя секунду назад завывал в кронах деревьев. Даже звуки – далекий шум машин, голоса прохожих, – всё смолкло, как будто кто-то поставил мир на паузу. — Что.. — он оглянулся. Парк замер. Люди на соседней аллее застыли, как статуи. Даже птица в небе висела неподвижно, распластав крылья. — Вот что происходит, когда ты пытаешься вспомнить то, что заблокировано, — сказал вновь Рею, и его голос звучал так же ясно, как и раньше, хотя всё остальное затихло. — Реальность вокруг тебя начинает ломаться. Потому что твоя память это не просто набор картинок в голове. Это то, что держит твой мир целым. Хан смотрел на замерший парк, на снежинки, висящие в воздухе, как стеклянные бусины, и чувствовал, как внутри него нарастает паника. — Не понимаю.. Это какая-то иллюзия? Гипноз? Что ты со мной делаешь? — Ничего. Ты это делаешь сам. Твои воспоминания и есть ключ. Если ты вспомнишь всё, то реальность изменится полностью и вернется к тому, какой была.. до. Если не вспомнишь, то так и останешься здесь, но эти разрывы будут случаться всё чаще, ведь ты уже начал вспоминать, Джисон. Ты запустил процесс. — Какой процесс? — его голос дрожал. — О чем ты? Рею поднял руку и коснулся его щеки. Прикосновение было ледяным, но не от мороза, а от какой-то потусторонней, глубинной стужи, которая пробрала его до костей. — Процесс возвращения меня, — сказал он. — Я не должен быть здесь, Джисо, ведь не принадлежу этой версии реальности. Меня здесь нет. И одновременно есть, потому что ты начинаешь меня помнить. Чем больше ты помнишь, тем реальнее я становлюсь. И тем сильнее мир вокруг ломается, пытаясь меня вытолкнуть. Хан отшатнулся. Голова шла кругом. Он ничего не понимал – ни единого слова, – но в то же время какая-то часть его, та самая, что пряталась за стеной в памяти, понимала всё. — Кто ты? — спросил он снова. — Назови мне свое имя. Пожалуйста. Рею посмотрел на него долгим взглядом и в нём было столько боли, столько нежности, столько отчаянной надежды, что у Джисона защипало в глазах. — Меня зовут Ли Минхо, — сказал он. — И ты любил меня. А я любил тебя. И где-то в какой-то реальности, которую ты стер, мы всё еще вместе. И мир вокруг них начал трескаться. Хан видел это собственными глазами – это не метафора, не игра воображения, не галлюцинация, вызванная стрессом. Прямо в воздухе, в пространстве между ним и замершим фонтаном, возникли тонкие серебристые линии, похожие на трещины в стекле. Они расходились от центра – от того места, где стоял человек, назвавший себя Ли Минхо, – извилистыми лучами, как паутина от удара пули по лобовому стеклу. В этих трещинах виднелась не темнота, не изнанка реальности, а что-то другое: свет, странный, золотисто-розовый, как рассветное небо, которого не могло быть в декабрьских сумерках. — Что.. — голос Джисона сорвался, он попятился, но ноги не слушались, став ватными и чужими. — Что происходит? Минхо не двинулся с места. Он стоял всё так же – рука, только что касавшаяся чужой щеки, теперь безвольно повисла вдоль тела. Выражение его лица было сложным: в нем смешались боль, вина и отчаянная, почти детская надежда. — Реальность пытается меня вытолкнуть, — сказал он тихо, почти буднично, как будто объяснял прогноз погоды. — Ты начал вспоминать, и ткань твоего мира дала трещину, ведь я инородное тело в этой версии событий. Меня здесь быть не должно, но ты позвал меня и своим желанием вспомнить. Я пришел. Хан вцепился пальцами в собственные плечи, пытаясь унять дрожь. Трещины в воздухе медленно расширялись, от них исходил низкий гул, не звук, а скорее вибрация, которую он чувствовал костями, зубами, всем своим существом. Снежинки, висевшие неподвижно в воздухе, вдруг начали двигаться, но не вниз, а как-то хаотично, в разные стороны, словно подхваченные невидимыми потоками. — Останови это! — выкрикнул Джисон. — Ты же можешь это контролировать, да? Ты управлял будущим, предупреждал меня, значит, ты можешь всё исправить! — Я не управляю будущим, — Минхо покачал головой. — А вижу его. Точнее, видел. Видел развилки вероятностей, например, ту, где ты погиб под упавшей балкой моста, и ту, где ты прочитал мое сообщение и свернул. Я не создаю реальность, а просто.. подсказываю, как маяк, но эта трещина, — он обвел рукой пространство, — это не моя работа, а.. твоя. Твой разум, пытаясь пробить стену, которую сам же построил, ломает всё вокруг. — Какую стену?! Почему?! — Он почти кричал, но голос тонул в нарастающем гуле. — Ты говоришь загадками! Объясни нормально! Что случилось?! Почему я тебя забыл? Что за амнезия? Какой еще год?! Я не понимаю ничего! Ли вздохнул – и в этом вздохе была тяжесть, несоразмерная его молодому лицу. — Хорошо, — сказал Минхо. — Объясню, но сначала давай уйдем отсюда. Парк не лучшее место для таких разговоров, особенно когда реальность расходится по швам. Ты можешь довериться мне? Джисон колебался ровно секунду. Затем кивнул. Выбора, в сущности, не было, ведь нужно остаться в эпицентре какого-то апокалипсиса, либо пойти за единственным человеком, который, кажется, понимал, что происходит. Минхо протянул ему руку. Джисон взял ее без колебаний. Ладонь была холодной, но хватка очень крепкой, уверенной. — Закрой глаза, — сказал чужой голос. — И что бы ни услышал не открывай, пока я не скажу. Хан закрыл. Гул вокруг усилился, к нему добавились новые звуки – звон, похожий на перезвон тысячи стеклянных колокольчиков, и далекий, едва различимый голос, который звал его по имени. Голос был знакомым, кажется, мамин? Или нет? Он не мог разобрать. В какой-то момент ему показалось, что земля уходит из-под ног, и рефлекторно вцепился в руку Ли обеими руками, а потом всё стихло. — Можешь открывать. Они стояли в маленькой квартире. Не в той, где жил Джисон, ведь эта была другой: компактная студия с большим окном во всю стену, выходящим на реку Ханган. Вечернее небо за стеклом было ясным, без единого облачка, и в нем загорались первые звезды. Комната была обставлена просто, но уютно: низкая кровать, застеленная серым пледом, книжный стеллаж, забитый томами в мягких обложках, небольшой стол с ноутбуком и кружкой, из которой поднимался пар. Пахло кофе и чем-то сладким, ванилью, кажется. Он огляделся, и его сердце пропустило удар. Хан узнал эту комнату, но не так, как узнают места, где когда-то бывал, – скорее, как узнают декорации из сна, который снился много лет назад и всплывает в памяти обрывками. Кровать. Плед. Постер какой-то группы на стене. Кактус на подоконнике в горшке с нарисованным котом. — Это.. — начал он, но Минхо опередил. — Моя квартира. Вернее, была моей в той реальности, которую ты стер. Джисон медленно опустился на край кровати. Ноги не держали. Он смотрел на Ли, который стоял у окна, скрестив руки на груди, и в тусклом свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из мрамора, такое красивое, безупречное, неживое. — Расскажи мне, — попросил Хан. — Всё. Желательно с самого начала. Ли повернулся к нему. Несколько секунд молчал, собираясь с мыслями, а потом начал говорить ровным, спокойным голосом, как будто пересказывал сюжет старого фильма. — Мы познакомились два года назад, в феврале. Ты работал над саундтреком для фильма, а я был ассистентом звукорежиссера в студии, где ты записывался. Ты влетел в аппаратную, как ураган, ведь опоздал на полчаса, волосы были мокрые после дождя, в руках стакан с кофе, который ты тут же опрокинул на мой пульт. Джисон вздрогнул. Где-то глубоко-глубоко, на самом дне сознания, шевельнулось смутное узнавание. Пульт? Кофе? Он помнил, как испортил кому-то оборудование и это было ужасно стыдно, но лицо того человека.. — Ты тогда страшно разозлился, — продолжил Минхо, и уголки его губ дрогнули в тени улыбки. — Сказал, что ты безрукий хам, который не способен донести кофе до рта, не устроив потоп, а потом помог мне всё вытереть, и мы проболтали до полуночи. О музыке, о жизни, о всякой ерунде. Через неделю мы встретились снова, но уже специально, а через месяц я переехал к тебе. — Переехал ко мне? — эхом повторил Хан. — Ко мне в квартиру? В ту, где я сейчас живу? — Да. Только тогда она выглядела иначе. У нас была одна кровать на двоих, и ты вечно ворчал, что я занимаю слишком много места. На стене висела твоя гитара, а на холодильнике магнит в виде пингвина, которого я привез из Пусана. Мы жили вместе почти год. Джисон сжал виски пальцами. Голова снова начинала болеть тупой, давящей болью где-то за глазницами. Он пытался ухватить образы, которые услужливо подсовывала память: гитара на стене? У него никогда не висела гитара на стене. Или висела? Пингвин на холодильнике? Он не помнил такого магнита, но образ был ярким, живым – черно-белая фигурка с желтым клювом, чуть потертая с одного бока. Он мог бы поклясться, что видел ее где-то, трогал руками. — Что случилось потом? — спросил он глухо. — Почему я тебя забыл? Почему тебя нет в моей жизни? Минхо отвернулся к окну. Его отражение в темном стекле казалось призрачным, размытым. — Случилось то, чего я не смог предвидеть, — сказал он. — Хотя, по идее, должен был. — Ты говорил, что знаешь будущее. Знал уже тогда? — Нет. Тогда нет. Эта способность появилась у меня позже. После того, как я.. исчез. — Исчез? — он вскинул голову. — Что значит исчез? Ты умер? Ли покачал головой. — Не совсем. Это сложно. Постарайся понять, что та реальность, в которой мы были вместе, была настоящей. Такой же настоящей, как и эта, в которой ты живешь сейчас, но в какой-то момент.. я не знаю точно, почему и как, произошел разрыв. Что-то вроде сбоя в ткани мироздания. Меня выдернуло из той реальности. Выбросило. Как будто я никогда не существовал. И вместе со мной исчезли все следы моего присутствия, а именно воспоминания обо мне у всех, кто меня знал. Включая тебя. — Но это невозможно, — прошептал Джисон. — Люди не исчезают просто так, не стираются из памяти.. — Однако это случилось. Ты проснулся однажды утром в той же квартире, но уже один. Гитара висела на стене, но ты не помнил, откуда она взялась. Магнит-пингвин лежал в ящике, ты нашел его через месяц и не смог вспомнить, кто его привез. А главное ты не помнил меня. Вообще. Ни лица, ни имени, ни того, что мы были вместе. Твой разум не смог справиться с пустотой, которую я оставил, и просто.. закрыл ее. Как заклеивают дыру в обоях: сверху гладко, а внутри пустота. Хан сидел, глядя перед собой. В голове шумело, как будто сотни голосов спорили одновременно. Часть его отчаянно сопротивлялась, кричала, что это бред, что так не бывает, но другая часть – та, что пряталась за стеной, – слушала и кивала. Да. Да. Так и было. Ты знаешь, что так и было. — Но если я тебя забыл, — медленно проговорил он, — то как я сейчас с тобой разговариваю? Как ты можешь быть здесь, если тебя выбросило из реальности? — Потому что я нашел способ вернуться, — сказал Минхо. — Или, точнее, способ связаться. Я не полностью здесь. Я что-то вроде проекции. Эха. Мое сознание существует в промежутке между реальностями, в том месте, которое ты видел, когда мир треснул. Там нет времени и пространства в привычном смысле и я могу наблюдать за твоей реальностью со стороны. Могу видеть линии вероятностей. И могу.. посылать сообщения. — Сообщения, — повторил Хан. — Те самые предупреждения. — Да, следил за тобой из своего.. нигде. Видел, что с тобой происходит, как ты работаешь, как живешь, как иногда плачешь по ночам, сам не понимая почему. Я не мог вмешиваться, ведь у меня не было для этого достаточно сил, но я мог предупреждать. Маленькие вещи: кофе, чай, кроссовки, книга. Ты следовал моим подсказкам и реальность начала меняться. Чем больше ты принимал мою помощь, тем сильнее становилась наша связь и тем больше я мог проявляться в твоем мире. Сначала только текст, а вот потом голос в твоей голове, который ты иногда слышал перед сном. Сейчас вот это, — он развел руками, показывая на себя. — Проекция, способная удержаться в реальности достаточно долго, чтобы поговорить с тобой лицом к лицу. — Но тогда почему ты не пришел раньше? Почему тянул так долго? — Потому что каждое такое проявление причиняет тебе боль. Ты заметил головные боли? Провалы в памяти? Трещины в реальности, как сегодня? Это цена. Твой разум сопротивляется моему возвращению, потому что когда-то он уже сломался, пытаясь меня забыть. Если ты продолжишь вспоминать, если доведешь этот процесс до конца, то реальность изменится полностью. Вернется к исходной точке. К тому моменту до разрыва. — И что тогда? — тихо спросил Хан. Ли посмотрел ему прямо в глаза. — Тогда я вернусь. По-настоящему. Стану снова частью этого мира, но.. вместе со мной вернутся и все последствия. Ты вспомнишь не только наши счастливые дни, но и всё остальное. Всю боль, которую ты испытал, когда меня потерял. Всю пустоту, которую твой разум так старательно спрятал. Это может разрушить тебя, Джисон. Я не знаю, выдержишь ли ты. В комнате повисла тишина. Джисон смотрел на Минхо – на его бледное лицо, на темные круги под глазами, на плотно сжатые губы – и чувствовал, как в груди разгорается что-то горячее и болезненное. Не просто любопытство или страх. Узнавание. Тяга. Та самая, о которой он читал в книгах и писал в песнях, но никогда не испытывал по-настоящему. Как будто его душа помнила этого человека на каком-то клеточном уровне, даже если разум отказывался. — Я хочу вспомнить, — сказал он. — Не знаю, кто ты такой на самом деле и правда ли всё, что ты говоришь, но я чувствую, что это правда. Чувствую тебя вот здесь, – он прижал ладонь к груди. – И я не хочу снова тебя терять. Даже если еще не помню. Хо вздрогнул. В его глазах что-то мелькнуло, то ли надежда, то ли отчаяние. — Джисон.. — Нет, послушай. — Хан поднялся и шагнул к нему. — Ты говоришь, что я тебя забыл, чтобы защититься и, что воспоминания могут меня уничтожить. Но я жил два года с дырой в душе, даже не зная об этом. Жил, думая, что одинок просто потому, что так сложилось, а теперь ты стоишь здесь и говоришь, что есть другой вариант.. где мы вместе. Где та пустота, которую я всё это время ощущал, наконец заполнится и ты предлагаешь мне отказаться от этого ради безопасности? — Предлагаю тебе выбор, — поправил Минхо. — Потому что не могу решить за тебя. Я слишком сильно тебя люблю, чтобы тащить за собой насильно. — Тогда я выбираю вспоминать. Слова упали в тишину, как камни в воду и в тот же момент квартира вокруг них дрогнула. Джисон почувствовал, как пол уходит из-под ног буквально, на секунду, словно весь дом покачнулся. Книги на стеллаже зашатались, одна упала. В окне за спиной Хо звезды на мгновение погасли, а потом зажглись снова, но уже в других созвездиях – незнакомых, чужих. Минхо побледнел еще сильнее если это вообще было возможно. — Началось, — сказал он. — Твой выбор запустил процесс. Теперь реальность будет меняться, пока не вернется к исходной точке.. или не разорвется окончательно. — И что нам делать? — Хан инстинктивно схватился за край стола, пережидая очередной толчок. — Нам? — Ли горько усмехнулся. — Тебе. Это твой мир, твоя память, твоя битва. Я могу только быть рядом и помогать, чем сумею. Но главное ты должен вспомнить сам, ведь я не могу просто вложить воспоминания в твою голову. Они должны вернуться естественным путем, а именно через образы, звуки, запахи, через всё, что мы пережили вместе. — Тогда рассказывай, — Хан выпрямился, хотя его всё еще пошатывало. — Рассказывай мне о нас. Всё, что помнишь. Каждую мелочь. Я буду слушать. Минхо долго смотрел на него. Затем кивнул и опустился на кровать, жестом приглашая Джисона сесть рядом и он сел – близко, плечом к плечу, так, что он чувствовал холод, исходящий от чужого тела, и тот самый запах кофе и ванили, который казался ему мучительно знакомым. — Хорошо, — начал Хо. — Тогда слушай. Наше первое свидание было в кофейне рядом с твоей студией. Ты заказал американо, а я латте с карамельным сиропом. Ты тогда ещё сказал, что карамель в кофе это кощунство, и мы чуть не поссорились из-за этого, а потом ты попросил попробовать мой напиток и признал, что это вкусно, хотя всё равно назвал меня сладкоежкой-предателем. Хан улыбнулся помимо воли. Что-то шевельнулось внутри – не воспоминание, но его тень, смутное ощущение тепла, связанное с образом кофейни и чьего-то смеха. — А на втором свидании мы пошли в норепан, — продолжил Минхо. — Ты пел свои любимые песни и ужасно фальшивил, но делал это с таким энтузиазмом, что я не мог перестать смеяться. А потом я спел «Through the Night», и ты расплакался. Сказал, что никто никогда не пел для тебя так красиво. — Я.. я плакал? — Джисон нахмурился, пытаясь ухватить это. Он ненавидел плакать при людях. Должно быть, это было очень сильное чувство. — Еще как. Я тогда впервые понял, что люблю тебя. Не просто нравишься, а люблю по-настоящему, до дрожи. Ли замолчал, и в тишине Хан услышал, как где-то далеко – или, наоборот, очень близко? – снова зазвенели стеклянные колокольчики. Трещина в реальности дала о себе знать, но сейчас это казалось не таким пугающим, как раньше. Сейчас это было похоже на саундтрек к их разговору – странный, немного жуткий, но правильный. — Расскажи еще, — попросил он. И Минхо начал рассказывать. Говорил долго – час, может быть, два. Время в этой странной квартире текло неравномерно: иногда за окном проносились целые сутки, сменяя день ночью за считанные секунды, иногда стрелки часов на стене замирали на одной цифре и стояли так, пока Ли описывал какой-нибудь особенно важный момент, а он описывал всё: как они вместе выбирали мебель для квартиры, как ссорились из-за немытой посуды и мирились под утро, обнявшись на кухне. Как Джисон впервые привел его знакомиться со своими родителями и ужасно нервничал, а мама потом сказала: «Этот мальчик смотрит на тебя так, будто ты – солнце». Как они ездили в Пусан на выходные и Минхо показывал ему свое любимое место, а именно маленький пляж, скрытый от туристов, где вода была прозрачной, как стекло. Как однажды ночью, лежа в постели и глядя в потолок, они придумывали имена для кота, которого мечтали завести, сошлись на Дори, потому что оба любили мультик про рыбку. С каждым рассказом боль в голове Хана усиливалась. Она перестала быть тупой и давящей, ведь теперь она пульсировала, колола, как сотни крошечных иголок, вонзающихся в мозг. Но вместе с болью приходили и образы. Сначала вновь смутные, как отражения в мутной воде, потом всё более четкие. Вот он, Джисон, стоит на том самом пляже в Пусане, и соленый ветер треплет его волосы. Вот он сидит на кухне, обхватив колени руками, и на него смотрит – смотрит с любовью и легкой насмешкой – человек с кошачьим прищуром. Вот они вдвоем выбирают магниты в сувенирной лавке, и Минхо показывает ему пингвина: «Смотри, он похож на тебя – такой же серьезный и неуклюжий». — Пингвин.. — прошептал он, хватаясь за голову. — Я помню пингвина. У него был желтый клюв и потертое крыло. Он лежал в ящике на кухне и я нашел его год назад, все никак не мог понять, откуда он взялся. — Да, — тихо подтвердил Хо. — Я купил его на том самом рынке в Пусане. Ты еще сказал, что это самый уродливый магнит в истории, но повесил его на холодильник и каждый раз улыбался, проходя мимо. — Помню, — повторил Джисон, и его голос дрогнул. — Я правда помню. Квартира вокруг них снова дрогнула, но на этот раз иначе – не толчком, а как будто изображение на мгновение расфокусировалось, а потом собралось заново, но уже чуть-чуть другим. Хан не сразу понял, что изменилось, а потом увидел: на стене, рядом с постером, появился еще один – фотография в рамке. На ней были двое: он сам и Минхо, смеющиеся, обнимающиеся на фоне цветущей сакуры. — Это.. — он встал, подошел ближе. Руки дрожали. — Это было? — Было, — отозвался Ли, не оборачиваясь. — Парк Ёйдо, апрель. Ты заставил меня позировать для сотни фотографий, а потом сказал, что это был лучший день в твоей жизни. Хан протянул руку и коснулся стекла рамки. Пальцы ощутили твердую, реальную поверхность, это не мираж, не галлюцинация. Фотография была настоящей. На ней были запечатлены двое влюбленных, и один из них – он сам. Лицо Минхо на снимке было таким живым, таким полным счастья, что у Джисона перехватило горло. — Почему, — выдохнул он, не оборачиваясь. — Почему это случилось с нами? Почему тебя выбросило? Ли Минхо молчал. Джисон обернулся – и увидел, что тот сидит, опустив голову, сжав пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. — Минхо? — Есть кое-что, чего я тебе не рассказал, — глухо произнес тот. — Про тот день. День, когда всё случилось. Хан медленно вернулся к кровати и сел напротив. — Расскажи сейчас. — Ты уверен? — Ли поднял глаза, и в них плескалась такая мука, что стало страшно. — Это не счастливое воспоминание и может стать точкой невозврата. Если ты услышишь это и вспомнишь, то обратного пути не будет точно. Реальность изменится окончательно. И я не знаю, сможем ли мы остаться вместе после этого. — Я уже выбрал, — напомнил Джисон. — Говори. Минхо глубоко вздохнул и начал. Это был вечер пятницы, обычный, ничем не примечательный. Они поссорились. Хан сейчас, слушая рассказ, с трудом мог представить, что они вообще могли ссориться – настолько правильным и естественным казалось присутствие Ли рядом, даже несмотря на провал в памяти. Но Минхо описывал эту ссору в деталях: бытовая мелочь, невынесенный мусор, резкое слово, другое в ответ, хлопанье дверью. Джисон ушел из дома просто чтобы остыть, пройтись по району, подышать холодным февральским воздухом. Хо остался. — Я должен был пойти за тобой, — сказал Минхо. — Я знал.. чвствовал, что что-то не так, но остался. Решил, что ты вернешься через полчаса, и мы помиримся. Джисон не вернулся. — На перекрестке у твоего дома, — продолжал Ли, и его голос стал механическим, безжизненным, — грузовик проехал на красный. Ты переходил дорогу в наушниках и не услышал. Хан замер. Перед глазами вспыхнула картина: яркий свет фар, визг тормозов, удар – страшный, до.. смерти страшный, костяной, – и темнота. — Я умер? — спросил он одними губами. — Нет. Ты выжил. Чудом. Отделался сотрясением и сломанной рукой, но я об этом не знал, ведь услышал сирену скорой из окна, выглянул – и увидел толпу на перекрестке, пятна крови на асфальте. Я решил, что это ты. Что ты погиб. Хо замолчал. В комнате стало очень тихо, даже треск реальности, похоже, стих, прислушиваясь. — Я не стал проверять, — прошептал он. — Не позвонил в больницу, не дождался новостей, а просто.. сломался. В одну секунду. Всё, что копилось внутри, а именно страхи, неуверенность, депрессия, о которой я тебе никогда не рассказывал, всё это обрушилось на меня разом. Я решил, что если тебя нет, то и меня быть не должно. Джисон почувствовал, как комната вокруг вдруг закружилась, и ему пришлось вцепиться в край кровати, чтобы не упасть. — Ты.. — Я вышел на крышу нашего дома. Была зима, холодно, скользко. Стоял на краю и смотрел вниз, думая о тебе. О том, что последними моими словами тебе были злые, глупые слова из-за дурацкого мусора. О том, что я так и не сказал тебе, как сильно тебя люблю. О том, что без тебя моя жизнь не имеет смысла. — Минхо, стой.. — Хан протянул руку, как будто мог остановить его здесь и сейчас, через два года после того вечера. — Я не прыгнул, — сказал Ли, и его губы искривились в горькой усмешке. — В последний момент что-то случилось, нне знаю, что именно. Может быть, вмешалась какая-то сила, например, та, что управляет реальностью. Может быть, мое отчаяние было настолько сильным, что пробило брешь в ткани мира. Но в тот момент, когда я должен был сделать шаг, мир вокруг меня разорвался. Меня выдернуло из реальности. Буквально выбросило в междумирье, туда, где нет ничего, кроме наблюдения. Я видел, как ты вернулся домой через час.. живой, с загипсованной рукой, и как ты искал меня. Как ты звонил, писал, обзванивал больницы. Как плакал по ночам, не понимая, куда я исчез. Как ты постепенно начал забывать.. сначала мой голос, потом лицо, а сейчас и вовсе всё, что нас связывало. Как твой разум, не справившись с этой потерей, стер меня полностью, чтобы защитить тебя. Джисон не заметил, как по его щекам потекли слезы. Он не помнил этого – ничего из того, что описывал Минхо, но его тело помнило. Его сердце помнило. Оно колотилось сейчас с такой силой, будто хотело вырваться из груди и долететь до того самого перекрестка, до той самой крыши, чтобы всё исправить. — Ты.. всё это время был там? Один? — выдавил он. — Да. Я видел каждый твой день. Каждую твою улыбку и каждую слезу. Я не мог уйти, ведь слишком сильно тебя люблю, но и не мог вернуться. — Если я вспомню всё, — медленно проговорил Хан, — ты вернешься? По-настоящему? — Да, но вместе со мной вернется и та ночь. И всё, что ей предшествовало. Ты вспомнишь боль потери, вспомнишь, как сходил с ума от неизвестности. Вспомнишь, как забывал меня, ужасно медленно, мучительно, день за днем. Джисон смотрел на Ли – на его бледное, нереальное лицо, на глаза, полные слез, которые не могли пролиться, потому что призраки не плачут и чувствовал, как внутри него растет решимость – холодная, ясная, как лед. — Пусть ломает, — сказал он. — Не хочу жить в мире, где тебя нет. Я уже жил так два года и это была не жизнь. Это было выживание, поэтому я хочу назад. Хочу помнить. В тот же миг мир вокруг взорвался. Это был не звук, а это было давление, волна, прошедшая сквозь всё сущее. Окно за спиной Минхо разлетелось на тысячи осколков, и каждый осколок застыл в воздухе, как снежинка. Стены комнаты пошли рябью, меняя цвет и текстуру – кирпич становился деревом, дерево обоями, обои голым бетоном. Он увидел, как чужая квартира накладывается на его собственную квартиру, как две фотографии, проявленные на одном снимке. Два пространства, две реальности, два варианта его жизни – они сливались, перемешивались, создавая что-то третье, новое, пугающее. Минхо вскочил и схватил его за плечи. — Держись! — крикнул он. — Это кульминация. Твое решение запустило полное слияние. Сейчас все твои воспоминания вернутся разом. Будет больно. Очень больно., но я буду рядом и не уйду, слышишь? Джисон хотел ответить, но не смог, ведь его накрыло. Это было похоже на погружение в ледяную воду. Образы, звуки, запахи, эмоции – всё обрушилось на него одновременно, безжалостным потоком, смывающим остатки старой реальности. Он увидел их первую встречу, ту не пересказанную Ли, а свою собственную, от первого лица. Запах кофе, пролитого на пульт, и злость в глазах симпатичного ассистента, и то, как эта злость сменилась любопытством, а потом и симпатией. Он увидел их первый поцелуй в той самой кофейне, поздно вечером, когда они остались вдвоем после закрытия, и Минхо, собирая чашки, вдруг повернулся и прижал его к стойке, и прошептал: «Я больше не могу притворяться, что ты мне просто друг». Он увидел ссоры и примирения. Увидел, как Ли готовил ему суп, когда он болел, и как сам он массировал чужие плечи после долгих смен в студии. Увидел их общие ночи, полные смеха и нежности, общие утра, когда солнечный свет заливал постель, а просыпаться не хотелось, потому что в объятиях друг друга было слишком хорошо. Он увидел ту самую ссору из-за мусора. Вспомнил, как хлопнул дверью, как шел по морозной улице, как думал: «Вернусь и мы помиримся, как всегда мирились». Вспомнил, как не успел. Он видел больницу, свою загипсованную руку, лица врачей. Вспомнил, как вернулся домой и не нашел Хо. Как сначала злился – «ну и где ты шляешься?», – а потом начал волноваться. Как обзванивал больницы и морги, писал бесконечные сообщения в мессенджеры, которые никогда не были доставлены. Как сидел на полу в пустой квартире и выл, выл, выл – пока не сорвал голос. Он увидел, как воспоминания начали таять. Сначала пропали детали: цвет глаз Минхо, его любимая футболка, мелодия, которую он напевал по утрам. Потом и само лицо. Оно размывалось, как акварель под дождем, и Хан с ужасом понимал, что больше не может его вспомнить. Финальным аккордов стало имя. Он просыпался по ночам и пытался его произнести, но язык не слушался. А потом не осталось ничего. Только пустота и странное чувство потери, для которого не было причины. Всё это обрушилось на Джисона разом, два года спрессованной боли, два года отрицания и забвения, два года жизни с дырой в груди. Он кричал – он слышал собственный крик как будто со стороны, и этот крик разносился по двум реальностям сразу, заставляя дрожать стены и окна, заставляя звезды на небе гаснуть и зажигаться вновь. А Минхо держал его. Обнимал – крепко, отчаянно, и его объятия были уже не ледяными, а теплыми, почти горячими, и Хан сквозь пелену слез и боли понял: он становится реальным. С каждым всплывающим воспоминанием, с каждой секундой этой агонии Ли обретал плоть. Его сердце – Джисон чувствовал это, прижимаясь к его груди, – начинало биться. — Я здесь, — шептал Ли, и его голос тоже менялся, ведь из бесплотного эха становился живым, настоящим, полным эмоций. — Здесь, Джисон. Я с тобой. Дыши. Просто дыши. Он пытался дышать. Получалось плохо – легкие горели, в голове всё еще взрывались фейерверки воспоминаний, но он цеплялся за чужой голос, как за спасательный круг. Постепенно, очень медленно, буря начала стихать. Образы перестали атаковать его, оседая где-то в глубине сознания – уже не чужие, а свои, законные, занявшие наконец положенное им место. Он поднял голову и встретился взглядом с Минхо. Перед ним был не призрак. Не проекция. Живой человек – с лихорадочным румянцем на щеках, с мокрыми от слез ресницами, с дрожащими губами. От него исходило тепло, теперь настоящее, человеческое, и его сердце колотилось так же бешено, как его собственное сердце. Он был реальным. — Минхо, — выдохнул Хан, поднимая руку и касаясь его лица. Пальцы ощутили теплую, чуть влажную кожу, колючую щетину на подбородке, мягкость волос у виска. — Ты.. ты живой. — Живой, — подтвердил Хо, и его голос сорвался. — Кажется, да. Не знаю, как это работает, но.. чувствую. Всё чувствую. Холод от окна. Запах кофе. Твое прикосновение. Он накрыл ладонь Джисона своей, прижал к щеке. Закрыл глаза, и по его лицу потекли слезы – первые настоящие слезы за два года небытия. — Я так скучал, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как я скучал. — Представляю, — ответил Хан. — Теперь представляю. Они сидели на полу посреди комнаты, которая уже не была ни квартирой Минхо, ни квартирой Джисона – а чем-то средним, странным гибридом, где смешались их вещи, их жизни, их миры. Где на стене висели рядом постер и фотография с сакурой. Где на столе стояли две кружки – одна с облупившимся котом, другая с надписью. Реальность наконец перестала трескаться и замерла, успокоившись, приняв новую – или старую? – конфигурацию. Хан не знал, что будет дальше. Не знал, какой станет их жизнь теперь, когда прошлое вернулось и изменило всё. Не знал, какие последствия повлечет за собой этот разрыв и восстановление ткани мироздания, но одно он знал точно: он помнил. Помнил всё, а именно каждую деталь, каждую секунду, каждое слово. И человек, которого он любил больше жизни, был рядом – живой, теплый, настоящий. Он наклонился и прижался губами к губам Минхо. Поцелуй был соленым от слёз и немного неловким, наверное, они оба разучились целоваться за два года разлуки, – но это был самый настоящий, самый реальный поцелуй в его жизни. И Ли ответил – жадно, отчаянно, как утопающий, который наконец вынырнул на поверхность. Где-то вдалеке, на границе слышимости, зазвенели стеклянные колокольчики, но теперь их звон был не тревожным, а торжественным. Как свадебные колокола. Как обещание нового начала. Они провели так, наверное, несколько часов, просто обнимаясь, разговаривая, плача, смеясь, снова целуясь. Восстанавливая утраченную связь по крупицам. Хо рассказывал о том, каково это быть бесплотным наблюдателем, и он слушал, затаив дыхание. Хан, в свою очередь, рассказывал о своих двух годах без Минхо – о той пустоте, которую он не мог объяснить, о песнях, которые он писал и которые теперь обрели новый смысл. — Знаешь, — сказал он, когда за окном начал брезжить рассвет, — я теперь понимаю, почему тот трек, который я сдал неделю назад, показался продюсеру нецепляющим. Я писал его о тебе. О нас. Только не помнил об этом и, наверное, подсознательно оставил пустоту в припеве – ту самую, которую ты когда-то заполнял. — Значит, теперь ты сможешь его переписать правильно, — улыбнулся Ли. — Помогу. Всё-таки я звукорежиссер, хоть и немного.. запоздалый. Джисон рассмеялся впервые за долгое время легко и свободно. — Да уж, звукорежиссер-призрак. Звучит как название для инди-группы. — Или для аниме. Они рассмеялись вместе, и этот смех разнесся по комнате, заставив затанцевать пылинки в лучах утреннего солнца. Всё было хорошо. Всё было правильно. Но когда смех стих, Хан заметил, что Хо вдруг помрачнел. Он сидел, глядя на свои руки – настоящие, живые руки, – и на его лице проступило странное выражение: смесь удивления и тревоги. — Что такое? — спросил Джисон, мгновенно напрягшись. — Я.. не знаю, как это объяснить, — медленно проговорил Минхо. — Я чувствую что-то странное. Как будто.. здесь есть кто-то еще. Хан похолодел. — Кто-то еще? В смысле? Ли поднял глаза, и в них плескалось смятение. — Не уверен, но пока я был в междумирье, то чувствовал только тебя. Твою реальность. Твою память, но сейчас, когда я стал частью этого мира.. я чувствую что-то другое. Какую-то третью силу. Что-то, что наблюдало за нами всё это время. Хан инстинктивно придвинулся ближе к Минхо, заслоняя его собой, хотя и понимал, что это глупо, ведь от кого заслонять? От невидимой угрозы? — Это что-то опасное? — Не знаю, — повторил Хо. — Но оно здесь. И оно.. приближается. В этот момент в комнате резко похолодало. Стекло в разбитом окне, которое каким-то чудом восстановилось после слияния реальностей, запотело изнутри, а затем на его поверхности медленно, словно выводимые невидимым пальцем, начали проступать слова.Вы думали, что это конец истории?
Нет.
Это только начало.
Джисон и Минхо замерли, глядя на надпись. А снизу, под этими словами, появился символ, от которого у Хана волосы встали дыбом: песочные часы, в которых песок сыпался не вниз, а вверх. Реальность, только что обретшая стабильность, снова дала трещину, но на этот раз прямо посередине комнаты, разделяя их. И в этой трещине виднелся не золотистый свет междумирья, а что-то совсем другое: черная, клубящаяся тьма, из которой донесся далекий, нечеловеческий смех.Wake me when the bell rings.
I’m gonna sleep 'cos you live in my day dreams.
Примечания:
Будет интересно узнать ваше мнение, прочту каждое. Также добавлю, что данная работа будет писаться долго по определённым причинам ×D
* My tgk – carciary.
