the right one

Макс осторожно сползает чуть ниже, укладывает чужое обнаженное бедро себе на плечо, кожей чувствуя, как его прожигают взглядом. Положение до отвратительного неудобное, они, кажется, вообще ничего такого не планировали, но Джордж молчит последние минут двадцать, пока у Макса внутри происходит сложная химическая реакция. Он касается губами белой полоски на мягкой коже – как и всегда, бережно, с особым трепетом. Хоть эта полоска кожи и немного лишена чувствительности, Макс уделяет ей больше внимания. Не то чтобы у него самого не было шрамов. Не то чтобы эти шрамы на бедрах Джорджа он видит и трогает впервые. Все совсем не так. Но дело в том, что теперь Макс знает. И это знание делает с ним страшные вещи. Он никогда не спрашивал, потому что о таком не спрашивают. Джордж никогда не говорил, и Макс уважал его право не говорить. Лишь с молчаливым принятием выцеловывал белые линии на его бедрах. Джордж первое время смотрел странно. То ли волком, то ли с отчаянным смирением, очевидно, не понимая, почему Макс делает то, что делает. Макс не объяснялся. Это никогда не имело смысла. Макс просто любит каждую клеточку его тела, разве можно это донести словами? Разве можно облечь в предложения благоговейный трепет, который Макс испытывает каждый раз, когда делит с Джорджем постель и всего себя? Маловероятно. Сейчас Макс тоже ничего не говорит, не поясняет, не спрашивает. Не пытается понять, почему именно так и в это время Джордж решил рассказать о шрамах всему миру. Не упрекает в том, что Джордж не сказал ему раньше. Ничего такого. Но внутри у Макса протекает сложная химическая реакция. Ее невозможно ни нейтрализовать, ни замедлить. Она необратима. Что-то неизбежно окисляется и умирает, приобретая совершенно иную форму. Макс не злится. По крайней мере, не в привычной форме злости. Но что-то основательно прочное леденит душу. Дело даже не в том, почему и как именно Джордж получил эти шрамы. На его месте Макс, вероятно, сделал бы то же самое: каждый из них всегда цеплялся за все шансы до единого, что выпадали, не взирая на цену. Дело в том, как эти шрамы резонируют с текущими реалиями, вызывая противоречивое чувство тоски и отвращения к этой версии действительности. Но Джордж слишком прекрасен даже с этими шрамами. Джордж слишком его, чтобы это хоть что-то между ними меняло. Макс языком ведет вдоль белых полос с нажимом, не пытаясь стереть, но пытаясь забрать себе часть той боли, что они причиняют Джорджу. Не физической, нет. Джордж смотрит, Макс чувствует, но не может поднять на него взгляд. Он не уверен, что справится с тем, что увидит. Вместо этого он повторяет движение еще, и еще, и еще, но этого оказывается недостаточно. Он всасывает губами тонкую кожу с маниакальной точностью, надеясь оставить следы, перекрыть любовью все прошлое, что, очевидно, невозможно. Но он все равно пытается. Джордж вздрагивает от очередного прикосновения, но Макс удерживает его, продолжая странную сладостно-горькую пытку. Он даже не до конца уверен в том, кого пытает: Джорджа или себя. Возможно, обоих, но, наверное, себя чуточку больше. Пальцем Макс проводит вдоль белой линии вверх-вниз, давит все сильнее и сильнее. Не сдерживается, кусает, утопая в опьяняющем наслаждении и чувствуя, как болит где-то под ребрами. Не слышит сдавленных вдохов, но все еще ощущает чужое возбуждение, поэтому продолжает с завидным напором. Зубы впиваются все чаще, неистовее, яростнее. Макс не может остановиться, он хочет забрать себе все, что может, хоть и не может забрать ничего. – Больно… – слышит он хриплый шепот Джорджа. – Мне тоже, – бормочет Макс в бедро, но, конечно же, прекращает кусаться, отступает, тяжело вздыхая, и поднимает взгляд. – Макс… Джордж смотрит так, будто просит обо всем сразу и ни о чем конкретном. Будто не может молчать, но и говорить не может тоже. Джордж смотрит взглядом, который говорит: «Я знаю, что ты знаешь, но я не знаю, что с этим делать». Макс тоже не знает, что теперь с этим делать. Это будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, даже если вдруг – Макс скорее умрет, чем позволит этому случиться – все происходящее между ними когда-нибудь закончится. От полученного знания уже не отмыться, не стереть весь сакральный смысл, который оно так печально приобрело. – Джордж, – срывается с губ само собой. Макс оставляет еще несколько невесомых поцелуев поверх шрамов и выбирается из плена его бедер. Шея затекла, губы горят, член болезненно ноет, требуя разрядки. Сердце обреченно бьется. Все нутро беспощадно болит. Макс укладывается на подушки, заглядывая Джорджу в глаза. Он ничего не говорит, да и что тут скажешь? Взгляд скользит за движением длинных ресниц, спускается к пересохшим губам и отслеживает движение языка, пробегающего по этим губам. Макс притягивает Джорджа к себе ближе, ведя носом вдоль скулы, собирая запах пота и чужого сожаления. Губы спешат найти губы, руки – прижать к себе еще крепче, сердце – соединиться с другим и стучать в такт. Джордж подрагивает, пальцами зарывается в волосы, снова шепчет «Макс» прямо в губы. Макса ведет от контакта кожи к коже, от того, как горячо Джордж его целует, от безмолвного послания, которое Джордж ему оставляет. Макс не уверен, что может его сформулировать, но он чувствует. Знает. Он теперь знает, и это уже не изменить. – Я с тобой, – произносит он Джорджу вслух. – Я так сильно тебя люблю, – говорит он единственное, что может сказать. – Всегда, – добавляет он на сбившемся дыхании. Джордж не отвечает ни на что из этого, но Максу и не нужен прямой ответ. По крайней мере, не сейчас. Он получит его чуть позже – через несдержанные стоны, царапины на спине, крепкую хватку ладоней на своей талии, едва слышное «люблю» шепотом, сменяемое очередным поцелуем, и уже более отчетливое «спасибо» в объятиях ночи.