Во всем виноват Игнаци Милланд

      Осень второго года в школе оказалась менее доброй, чем первая. Бруно понял это не сразу — сначала всё казалось даже лучше.       Он уже знал коридоры, и знал преподавателей. Самое важное — знал, где можно найти Харнеса в определённое время дня — как будто тот существовал не хаотично, а по расписанию, которое Бруно постепенно научился читать.       И самое важное: Харнес тоже его узнавал.       Не как “одного из учеников”.       Не как “сына Бергманов”.       А как Бруно — просто Бруно. Это ощущение было новым, и очень опасным. Потому что оно слишком быстро стало привычкой.       Бруно начал приносить цветы регулярно. Сначала по выходным, потом — через день. Потом он перестал считать, потому что счёт стал выглядеть странно: будто он пытался оправдать то, что уже давно не нуждалось в оправдании.       Харнес всегда принимал их одинаково. С лёгким смущением и с тем самым выражением, которое Бруно начал узнавать лучше любого учебника. — Ты не обязан, — говорил он иногда. — Я знаю, — отвечал Бруно.       И всё равно приносил. Потому что “не обязан” и “хочу” почему-то не совпадали.       В какой-то момент он начал замечать и другое. Если кто-то задерживал взгляд на Харнесе дольше, чем нужно, Бруно вставал между ними раньше, чем успевал подумать. Если кто-то пытался завести разговор, который ему казался “слишком близким”, он находил способ мягко его прервать.       Он называл это заботой. И это действительно ощущалось как забота — по крайней мере внутри его собственной логики.       Харнес не жаловался, но иногда он становился тише, и в этой тишине появлялось что-то новое. Не страх или обида. Скорее — привыкание к тому, что за него уже начинают немного решать.       Однажды это случилось в библиотеке.       Обычный вечер. Слишком тёплый воздух, слишком много людей, слишком много чужих голосов. Бруно заметил это не сразу — он вообще редко сначала замечал людей, если рядом был Харнес.       Тот сидел за столом, склонившись над книгой, почти растворившись в ней, как он умел. И Бруно на секунду даже подумал, что всё спокойно. Пока рядом не появился старший — не из их курса, и не из тех, кто обычно сидел в библиотеке за учёбой.       Слишком уверенный шаг.       Слишком ленивый взгляд.       Слишком близкое расстояние, которое он выбрал сам.       Он не сел сразу, сначала просто остановился у стола. Словно проверял, насколько ему позволят приблизиться. — Здесь свободно? — спросил он, хотя ответ был очевиден.       Харнес поднял взгляд вежливо и автоматически. — Да.       И этого “да” было достаточно, чтобы он сел. Слишком близко.       Бруно это почувствовал сразу, но не разумом, а чем-то ниже. Тем, что не нуждалось в объяснениях.       Старший положил локоть на стол слишком свободно и уверенно. И посмотрел на Харнеса так, как смотрят не на человека, а на предмет интереса. — Ты из младших, да? — спросил он. — Я тебя раньше не видел. — Я часто здесь. — Видимо, я просто не замечал.       Старший чуть наклонился ближе. И только тогда Бруно понял, что он даже не делает вид, будто это случайность. — Хорошо пахнешь, — заметил он спокойно.       Будто обсуждал расписание лекций.       И Харнес от его слов сжался. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но так, как другие омеги начинают отгораживаться, когда возле них появляется кто-то, заметивший что они — внезапно — омеги.       Харнес на секунду застыл, пальцы чуть сильнее сжали край страницы. Потом он вежливо улыбнулся. — Спасибо.       И вернулся к книге, как будто ничего не произошло.       Но Бруно увидел — не “понял” — именно увидел. Как Харнес стал меньше. Не телом, но присутствием.       Старший улыбнулся уголком губ. — Ты очень тихий, — заметил он и подвинул свою руку ближе к книге перед Харнесом. — Мы в библиотеке, — резонно ответил Харнес, не теряя вежливой улыбки.       Голос аккуратный, слишком хорошо выученный, чтобы в нём можно было услышать напряжение.       Старший хмыкнул. — А могли бы быть где-нибудь ещё.       Он сказал это так, будто “где-нибудь ещё” уже существует. И будто это не вопрос, а продолжение, которое просто ждёт согласия.       Пауза повисла короткая, но неприятная.       Харнес чуть наклонил голову. Вежливость всё ещё на месте, но теперь она стала тоньше. Острее. — Вы предлагаете мне уйти из библиотеки? — уточнил он спокойно.       Старший усмехнулся. — Я предлагаю тебе компанию.       И наконец посмотрел прямо.       Не на книгу.       Не на стол.       А на него. — Здесь ты слишком тихий. — А где и каким, по-вашему, я должен быть? — спросил с легкой полуулыбкой Харнес.       Альфа потянулся ближе, его ладонь накрыла пальцы Харнеса, сжавшиеся на страницах. — О, я уверен, ты мог бы быть громче.       Голос стал ниже. Мягче. И от этого — неприятнее Бруно. — Я мог бы сделать тебя таким.       Он чуть наклонился ближе. — Не стесняйся. Ты очень мил, и прятать такое очарование за книгами — упущение, которого я не могу себе позволить.       В его словах не было спешки. Только уверенность человека, который привык, что ему не отказывают.       Харнес не перебивал. Потому что в таких ситуациях перебивать было равносильно признанию слабости. По крайней мере, для омеги. И потому что вежливость — это то, что остаётся, когда ты не знаешь, что делать с чужой настойчивостью. Он просто посмотрел на руку поверх своей, потом на лицо старшего, и тихо улыбнулся.       Всё так же аккуратно.       Всё так же правильно. — Спасибо, — сказал он. — В этом нет необходимости. — Скромность — прекрасная черта. Знаешь, я именно это ищу в моем будущем партнере. Я думаю, мы могли бы попробовать… — НЕТ! — голос был утробным, первый в жизни альфий рык в горле Бруно вышел не таким убедительным, как хотелось бы.       Короткое слово ударило по тишине так, что несколько голов в зале поднялись. Это был не обычный оклик — это было животное, сырое, плохо собранное в форму слово, вырвавшееся раньше, чем Бруно успел его обдумать.       Его собственный голос. Но будто чужой — слишком низкий.       Бруно сам не заметил, как оказался слишком близко к столу Харнеса. Старший медленно повернул голову. Взгляд перестал быть таким же ленивым. — Проблема? — спросил он спокойно. — Он занят, — настоял Бруно уже тише, но жёстче.       Старший усмехнулся уголком губ. — Я не вижу метки, — резонно заметил старшекурсник.       И в этих словах не было угрозы — только холодная натуральная логика. Правила, по которым они все жили. И по которым у Бруно не было формального права стоять здесь.       Он почувствовал, как кровь шумит в ушах.       Он знал, что должен отступить.       Должен объяснить.       Должен улыбнуться так, как учил отец.       Сказать что-то правильное и социально приемлемое.       Но вместо этого он сделал шаг вперёд, и оказался ещё ближе. Теперь между ними не осталось даже вежливого расстояния. — Ему не нужна метка, чтобы я сказал, что он занят, — прорычал Бруно, и на этот раз голос послушался намерения. — Вот как, — тихо удивился старшекурсник.       И на секунду улыбка исчезла. Словно он наконец решил, что перед ним не случайность, а осознанный выбор.       За столом Харнес не двигался.       Слишком тихо.       Слишком правильно сидел, с руками на книге, как будто всё происходящее не касалось его напрямую.       Но Бруно видел: он не смотрел на книгу, он слушал. И это было достаточно.       Старший чуть откинулся назад. — Тогда, может быть, он сам скажет?       И теперь взгляд снова вернулся к Харнесу. Вся сцена на секунду повисла в ожидании. И Бруно понял: если сейчас Харнес скажет “нет” — всё изменится. Если скажет “да” — тоже.       И это было самое опасное место из всех возможных.       Потому что впервые это было не про правила, а про то, что выберет сам Харнес.       Но тот молчал, только периодически пытливо переводил взгляд с одного альфы на другого.       Кровь снова ударила Бруно куда-то, где быть не должна, и вместо того чтобы отступить, он сделал то, что потом сам бы назвал глупостью: рука сама легла в ладонь Харнеса. Пальцы сомкнулись, и он выдернул его из-за стола так резко, что тот покачнулся. Но и не возразил.       Та самая “прескоттовская” выдержка и холод ума — должно быть именно они так влекли Бруно Бергмана к младшему сыну семьи государственного советника.       И это чувство почему-то не успокаивало. Оно разжигало. — Мы уходим, — сказал Бруно, не отпуская похолодевших пальцев.       Голос прозвучал низко.       Жёстко.       Без вопроса.       Слишком уверенно для человека, который ещё минуту назад не знал, что вообще способен так говорить.       Старший альфа прищурился. Смотрел не на Харнеса — на Бруно. Долго. Слишком внимательно. А потом усмехнулся, но и ничего не сказал, позволив ему утащить омегу из библиотеки.              Бруно не выпускал руку Харнеса всю дорогу до выхода. Даже когда они уже вышли в коридор. Даже когда гул библиотеки остался где-то далеко позади. Даже когда стало ясно, что никто их не преследует.       Он только тогда понял, что держит чужую ладонь так, будто имеет на это право.       И что отпускать её не хочется.       Вообще.       Харнес шёл рядом молча, и Бруно вдруг почувствовал странную вещь: не победу и не облегчение, а то, что мир стал чуть более определённым. И в этом новом мире Харнес почему-то оказался ближе к нему, чем был до этого. — Что-то не так? — коротко уточнил омега.       Его голос не был испуганным или раздраженным, только внимательным.       Ох.       Если бы Харнес знал, как этот тон заставляет что-то дикое вскипать в жилах Бруно…       Не злость.       Не страх.       Что-то хуже.       Что-то живое.       Бруно сжал его ладонь чуть крепче — на секунду, почти неосознанно. И тут же заставил себя ослабить хватку. Слишком поздно. Он уже почувствовал, как это выглядит со стороны — как будто он не просто ведёт его по коридору, а удерживает — и это слово неприятно застряло в голове.       Харнес посмотрел на их сцепленные руки.       Долго.       Без упрёка и без улыбки. Просто спокойно, будто фиксировал факт, который ещё не получил значения. — Он хотел тебя! — выпалил Бруно зло.       Чужая кисть в его руке была узкой и мягкой, без единой доли сопротивления, и от того не хотелось больше никогда выпускать ее из своих пальцев. Ведь если не он, то кто-то другой будет сжимать ее так же.       И это не было мыслью.       Это было ощущение.       Грубое.       Простое.       Животное по своей прямоте. — А ты? — спросил Харнес в лоб, как не принято спрашивать омегам.       Бруно почувствовал, как внутри поднимается незнакомое, но то самое. Дикое. — Я тоже хочу, — пылко признался он.       И Харнес внезапно улыбнулся. Не выученной вежливостью, и не неловкостью.       Эта улыбка была другой. Очень короткой, но крайне настоящей. — Если ты позволишь мне только хотеть, — продолжил Бруно уверенней, — я сделаю все, чтобы ни один из них не смел себе разговаривать с тобой как с дешевой девкой.       Слова были грубыми, но других у Бруно не было, и остановиться он уже не мог. Потому что в голове не было других слов, которые бы держали это чувство в рамках.       Харнес не отстранился.       И не засмеялся.       И даже не удивился так, как Бруно ожидал.       Он просто посмотрел на него очень внимательно. Его улыбка стала ярче, как бывает у тех, кому только что красноречиво признались в форме любовного сонета или подарили что-нибудь драгоценное. Не признательностью и не благодарностью за защиту. Но чем-то, что по мнению Бруно, очень напоминало согласие.       Харнес чуть наклонил голову и его взгляд стал ещё мягче. — Ты очень серьёзно это говоришь, — тихо заметил он.       Бруно кивнул. Потому что отрицать уже не получалось. — Да, — сказал он.       И добавил, сам не зная зачем: — С тобой — да.       Потому что Харнес Прескотт был тем самым омегой, с которым нужно было говорить серьезно. Он не жеманничал и не подстилался заранее, никогда не просил вслух ни о чем, что просят омеги у альф, выбирая, кто из них станет “тем самым”.       Харнес медленно отвёл взгляд на их руки, и только тогда Бруно снова почувствовал, что всё ещё держит его.       Слишком крепко.       Слишком явно.       Как будто это уже не случайность.       Внезапно, совсем не в духе высокородного воспитания, Харнес подался чуть ближе, вдохнул воздух, который, наверное, только что выдохнул Бруно. Он задержался ровно на миг, и отстранился обратно — так же спокойно. Но что-то уже изменилось.       В его лице.       В его взгляде.       В той тишине, которая теперь между ними казалась другой плотности. — Я знаю, о каком “хочу” ты говоришь, — произнес он медленно и отстранился снова. — Я не предлагаю тебе прямо сейчас! — быстро выпалил Бруно, почти перебивая сам себя. — Я знаю, что ты не готов ещё, и я буду ждать, сколько потребуется!       Слова вылетали слишком быстро.       Слишком горячо.       Как будто их нужно было срочно оправдать, пока они не успели стать чем-то опасным.       Харнес лишь мягко покачал головой. — Скажи, Бруно, — начал он наконец.       И улыбнулся. Очень бережно, слишком спокойно для вопроса, который звучал почти как что-то безвозвратное. — Ты доверяешь мне?       И вот тогда Бруно впервые за весь разговор почувствовал, что это может быть не про него, не про его намерения и даже не про его “хочу”… А про то, куда вообще всё это ведёт — если он скажет «да».       Харнес будто бы понял ответ без слов и продолжил: — Я знаю, что ты живешь один. Это твой отец распорядился, чтобы тебе выделили личную комнату?       Бруно кивнул, сомневаясь, что он вообще правильно понимает, к чему ведет этот вопрос. — Если ты доверяешь, отдай мне ключ прямо сейчас.       Харнес смотрел снизу вверх на него уверенно и упрямо. И вдруг Бруно захотелось отдать этому этому омеге все, что бы он ни попросил. Положить к его ногам весь мир и себя самого.       Дикость, конечно. Уж давно прошли те времена, когда альфы делали подношения плодовитым членам стаи, чтобы снискать их внимание. Но это никак не преуменьшало того, что без единого сомнения Бруно вынул ключ на тонкой цепочке из узкой петлицы на камзоле и вложил его в руку Харнеса. — Спасибо.       Омега улыбнулся и протянул ему свой локоть, чтобы Бруно мог перехватить его, как делают кавалеры на иллюстрациях в книгах по этикету. — Я провожу тебя до твоей комнаты, — пообещал он.       И в этой фразе была вся надежда Бруно, что вот сегодня, этим же вечером, еще до признания и помолвки Харнес сделает его своим навсегда.       Уже в северном крыле общежития, у двери, Харнес ловко щелкнул замком и открыл перед ними комнату.       «Сейчас,» — грезил Бруно, переступая порог.       Это “сейчас” было не мыслью — то было ожидание, которое уже успело поселиться в теле. Как будто весь вечер существовал только ради этого момента.       Но Харнес не поспешил последовать за ним. — Я верну тебе ключ, когда всё закончится, — спокойно сказал он.       Бруно моргнул. — Завтра я принесу завтрак и проверю, всё ли в порядке. Потом обед и ужин. Я знаю, как важно, чтобы в этот период ты хорошо питался.              «Период!»       Конечно же. Как стыдно, что Харнес заметил это еще до самого Бруно!       Он оторопел.       Голос Харнеса был ласковым, а слова источали заботу. Хотелось услышать, как он говорит этим голосом с их будущим первенцем. И со вторым наследником. И со всеми последующими. — Останься? — без особой надежды прошептал Бруно и протянул к нему руку.       Но дверь уже закрылась с быстрым поворотом ключа в замке.       Бруно тяжело сел на кровать. В ушах уже шумело. Не обидой — желанием.       Харнес сделал все правильно, как полагается в такой ситуации, когда альфа в начале цикла может совершить то, к чему оба ещё не будут готовы.       Он провел рукой по волосам. И внезапно эта рука уже не была его. Это была рука Харнеса, с длинными тонкими пальцами, аккуратным изгибом запястья, с тем тоненьким золотым браслетом, наверняка подаренным ему кем-то из членов семьи. Она прошлась по волосам так, как касаются самых желанных. И тут же отпустила, уйдя ниже, гораздо ниже. Нашла уже готовую плоть и сжала с грубой силой.       Губы Бруно невольно прошептали имя владельца руки, которого не было в комнате.       Ни в тот вечер, ни в ночь, Бруно не рукоблудил. Он ласкал. Так, как ласкало бы его тело Харнеса. Податливое и гибкое, готовое принимать и отпускать с легкостью, присущей только ему. В каждой тяжелой капле семени было лишь одно имя — Харнес.       На утро, после звука большого колокола, который оповестил об окончании молитвы, замок в двери щелкнул снова.       Как и обещал, Харнес принес еду. Но не пища была нужна Бруно сейчас. Только намек на еще не раскрывшийся запах любимого, только взгляд из-под ресниц и осторожный голос — этого было достаточно, чтобы Бруно забылся еще на несколько часов. До обеда. И после, до вечера. До утра. До обеда. И до вечера.       Утром третьего дня Харнес пришел снова. В его руках неизменно был поднос с тем, что опять вовсе не интересовало Бруно.       Он прильнул к дверному проему не заботясь о том, как выглядит сейчас. Внутри было дико. Животно. Первобытно.       Харнес прошел в комнату, не закрывая за собой дверь и не глядя на Бруно. Со слишком прямой спиной и слишком собранным выражением лица. Поставил поднос на стол и забрал вчерашний. — Ты не ел, — сообщил он. — Харнес… — выдохнул Бруно в ответ.       И голос сломался где-то на середине имени.       Не просьба.       Не приказ.       Что-то хуже — чистая нужда.       Руки сами нашли его. Обхватили тонкий стан без расчёта, без вежливости, без той дистанции, которую он так старательно соблюдал раньше. И Бруно прижался лицом к затылку Харнеса.       Слишком поздно, чтобы делать вид, что это просто “ухаживание”. — Останься… — шептал он, уже не различая, кому это адресовано — ему или всему миру сразу. — Хоть на час. Хоть на минуту…       Слова рвались.       Сбивались.       Теряли форму.       И в них не было стратегии, только страх, что сейчас всё снова станет расстоянием.       Харнес не отстранился сразу. Его тело под ладонями Бруно было напряжено и натянуто как лезвие под многими слоями сукна. — Бруно, — ответил он, слегка поворачиваясь к нему.       Его ладони обхватили лицо. Они были холодными и сухими, как страницы книги, которую кто-то забыл на морозе.       Эти руки, о которых он мечтал последние дни, их так хотелось согреть, заставить их впитать собственный жар. Они были так тесно прижаты к его щекам, будто слипшись с кожей. — Сейчас нельзя, — прошептал он, и в его взгляде была та нежность, которую Бруно не мог подарить себе сам ни одним касанием.       Руки на лице Бруно не были преградой — он потянулся к поцелую сам, никогда не ведая, что такое поцелуй. Как будто это было продолжением слов, а не отдельным действием. Как будто в мире, где есть “останься”, должно существовать и что-то, что закрепляет это присутствие.       Он никогда не знал, что такое поцелуй по-настоящему.       Только слышал о нём.       Только видел в чужих разговорах, в полунамёках, в правилах поведения, которые всегда звучали как чужая взрослая территория. И сейчас он двигался туда так же, как шёл бы в тёмную комнату без света — на ощупь, доверяя только тому, что не оттолкнули раньше.       Харнес не дрогнул, позволил чужим губам накрыть его собственные. И в этом спокойствии было что-то, что будоражило Бруно сильнее, чем любое сопротивление.       Сильнее отказа.       Сильнее согласия.       Потому что это не было ни тем, ни другим.       Он целовал Харнеса Прескотта. Не так, как это описывают в книгах. И не так, как это показывают на тренировочных уроках приличий…       Это было мокро и жадно, как если бы после этого контакта вся его жизнь оборвалась бы.       И от этого у Бруно внутри всё становилось только хуже — и одновременно яснее.       Потому что сопротивление дало бы ему направление, а это спокойствие не давало ничего. Только возможность продолжать.       И он продолжал.       Слишком долго для первого раза. Слишком отчаянно для того, кто всё ещё считал себя “правильным”. И слишком честно для того, чтобы это можно было назвать случайностью.              Когда Бруно наконец отстранился, он понял, что дышит так, будто только что бежал.       А Харнес просто смотрел на него. Спокойно, как будто этот поцелуй не изменил его так, как изменил Бруно.       Он утер рот тыльной стороной ладони, и не отвел взгляд. В нем уже тоже теплилось что-то другое, не такое собранное, как прежде, но по-прежнему далёкое.       Когда Бруно потянулся к его лицу снова, пальцы Харнеса легли мягко на его губы. — Не сейчас, — тихо ответил он.       Но руку не убрал. И в бессилии, в том отчаянном порыве человеческого желания, Бруно приоткрыл губы совсем на чуть-чуть, ровно столько, чтобы язык коснулся мягких подушечек пальцев.       Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга.       Бруно тяжело дышал, пытаясь понять, что происходит: почему все внутри требует движения вперед. И почему Харнес, кажется, видит это лучше него самого. — Ты злишься? — спросил Бруно наконец. — Нет. — Тогда почему смотришь на меня так?       Харнес задумался, кажется, по-настоящему. — Потому что ты сейчас не похож на себя.       Это задело. Не больно, но достаточно, чтобы Бруно нахмурился. — А какой я? — Хороший, — ответил Харнес. — Но это сейчас не ты.       Уголок губ Бруно дрогнул. — Спасибо. — Это не комплимент. — Половина — точно комплимент.       Харнес неожиданно рассмеялся, коротко. Усталость в его лице стала заметнее. — Я просто не хочу, чтобы ты потом вспоминал эти дни и думал, что был кем-то другим.       Бруно молчал — потому что ответ раздражал. Не словами, но тем, что в нём была правда.       Он отвернулся к окну. За стеклом лежал обычный школьный двор. Несколько учеников спешили между корпусами. Кто-то нёс книги, кто-то смеялся. Мир продолжал существовать так, словно ничего не происходило.       А внутри него происходило слишком многое. — Ты говоришь так, будто я болен, — пробормотал он. — Нет. — Тогда будто со мной что-то не так…       Харнес покачал головой. — С тобой всё так. Даже… слишком, — последнее слово на выдохе.       Это почему-то оказалось самым честным ответом из всех возможных.       Тишина растянулась между ними. Уже не такая тяжёлая.       Харнес наконец взял со стола тарелку и протянул её Бруно. — Поешь.       Когда дверь за ним закрылась, Бруно не ел. Не в гастрономическом смысле. Он снова стоял на том же месте, где до этого стоял Харнес, и впитывал остаток его присутствия, воспроизводил в голове поцелуй снова и снова: каждое придыхание, еще не оформленное в стон, каждую дрожь ресниц и движение собственного языка, который во рту омеги вдруг становился чужим.              Папа был прав, когда говорил о жестокости омег.       Не тогда, когда они кричат.       Не тогда, когда требуют... …Но тогда, когда смотрят на тебя с такой нежностью, что ты готов отдать им всё, а они просят лишь поесть и лечь спать.       Он раздражённо посмотрел на поднос.       На чай.       На хлеб.       На тарелку с ещё тёплой едой.       Глупость какая. Последние трое суток он думал только о Харнесе. О его голосе, и руках. О том, как тот входит в комнату и как уходит из неё.       А Харнес беспокоился о завтраке, и это почему-то бесило сильнее всего.       Бруно потянулся к чашке. Потом остановился. Потом всё-таки взял её — чай уже начал остывать. Конечно, потому что Харнес приходил не пять минут назад, а три полноценных волны желания в персте Бруно.       «Что делает с разумным человеком натура…» — поморщился он. — «Уж лучше бы Харнес не приходил вовсе. Не видел бы меня в этом жалком положении.»       Он поставил чашку обратно.       Посмотрел на дверь.       Потом снова на дверь.       Потом ещё раз — словно она могла открыться, если смотреть достаточно долго.       Не открылась.       Харнес всегда уходил тогда, когда обещал уйти. И всегда приходил тогда, когда обещал прийти.       Удивительно надёжный человек, для человека, который пахнет так сладко, чей голос так нежен и чья натура вот-вот раскроется навстречу натуре Бруно.       Удивительно собранный человек. Для омеги, который будет носить его детей.       Удивительно разумный человек. Для того нежного существа, которое он скрывает под маской внимания и спокойствия.       Бруно усмехнулся и рухнул на кровать. Когда его руки снова потянулись к завязками форменных брюк, он совсем невольно вспомнил разговор в коридоре.       В библиотеке.       В саду.       Десятки мелочей, которые раньше казались случайными.       И вдруг понял странную вещь: Харнес никогда ничего ему не обещал. Ни будущего, ни помолвки, ни семьи. Ни того, что однажды станет его. Все эти обещания существовали исключительно в голове самого Бруно.       И это открытие оказалось неприятным — потому что обвинить в нём было некого.       В невозможности излиться так же легко, как в первые дни периода, он погрузился лицом в подушки. В них не было ни воздуха для дыхания, ни прохлады для кожи.       Но сегодня пополудни, вечером, и даже завтра утром Харнес снова придёт.       С подносом из трапезной.       С этой своей спокойной улыбкой.       С вопросом, поел ли он.       И Бруно уже заранее знал, что будет ждать этого визита весь оставшийся день, как самый несчастный человек на свете. И как самый счастливый.