На предельной скорости

Гидеон не верил в призраков, пока двери лифта не открылись, явив ему лицо человека, которого давно объявили мертвым. Коридор был залит дневным светом Скайхэвена, льющимся из окон с обоих концов галереи. Он падал четким прямоугольником на знакомое лицо и фигуру, увлеченную серьёзной беседой с начальством из DAA. Рост, голос и эти особенные сиреневые глаза — всё было прежним, но форма выглядела чужой. Застыв в ступоре и перегородив выход из лифта, Гидеон получил толчок в спину от другого пилота, который пробормотал что-то о «беспардонных ублюдках», но сам не шевельнул и мускулом. Гидеон не мог отвести глаз от силуэта человека, на чьих похоронах он присутствовал шесть месяцев назад, выискивая знакомые черты под наслоением новых деталей. Выражение лица этого призрака было жестче, холоднее. Форма выглядела чужой. Разум Гидеона цеплялся за эту деталь, даже когда всё его существо заглохло, словно лишенный питания двигатель. Он стоял неподвижно так долго, что успел услышать гул вентиляции и предупредительный сигнал закрывающегося лифта. Он своими глазами видел, как закрытый гроб опускали в землю, как его поглощала земля. Он произнес речь и пролил слезы, оплакивая того, кого отняли слишком рано. Оплакивая несказанные слова и нереализованный потенциал. Он провалил психологическую экспертизу, чуть не лишился из-за этого должности пилота, прошел необходимое лечение и заново научился дышать в окружении пустоты, которая пожирала пустующий стол напротив его в кабинете. Сиреневые глаза моргнули, а затем отвернулись от собеседников, чтобы сфокусироваться на застывшей фигуре Гидеона. — Гидеон, — произнес призрак, и голос был тем же самым. Разве что чуть ниже регистром. Тот же, да не тот — очищенный до блеска от юношеских углов. Калеб. Первый вдох Гидеона оборвался на полуслове: — Нет. Ты мертв. Я сам тебя похоронил. Калеб отошёл от мужчин, с которыми разговаривал. Гидеон побледнел, когда двое из них вытянулись по струнке и оставались так, пока Калеб не бросил через плечо непринужденное: «Вольно!». Что за хрень? Пространство между ними стало мерой, превратилось в прибор с собственной стрелкой, которая дрожала и отказывалась замирать. Гидеон чувствовал, как его тело выбирает «бей» еще до того, как включился разум: кровь шумела в ушах, кулаки уже сжимались, потому что они помнили, каково это цепляться за надежду, и каково это оставаться ни с чем. Свет скользнул по широким плечам Калеба, когда тот подошел ближе, блеснув на едва заметном металлическом стык, скрывающийся под манжетой, где правый рукав переходил в перчатку. Даже эта деталь казалась предательством: доказательство жизни, доказательство увечья, доказательство выживания — и всё это в одной полоске синтетической кожи. — Знаешь, вообще-то сейчас ты должен отдать мне честь, — произнёс Калеб, остановившись перед медленно закипающим Гидеоном, который тщетно пытался вернуть себе армейскую выправку. Хотя Флот и DAA были разными военными структурами, ради исследования глубокого космоса они порой работали рука об руку. — Начальство вздрючит тебя, если ты не поспешишь прийти в себя. Профессиональная выучка сработала автоматически, и Гидеон поспешил выполнить требование. Стойка вышла далеко не идеальной, но Калеб отмахнулся, жестом приказывая расслабиться. Всё это в любом случае выглядело лишь формальностью. Гидеон не потянулся к нему. Не попытался коснуться. В Калебе появилась дисциплинированная сдержанность, которой раньше не было, словно кто-то стёр всю его теплоту, оставив лишь холодный инструмент. — Я скучал по тебе, — едва слышно произнес Калеб. Достаточно тихо, чтобы никто вокруг не услышал. Но эти слова никак не вязались с его холодным видом. — Иди нахуй, — наконец вслух вытолкнул Гидеон. Слова прозвучали резко. Уголки губ Калеба дрогнули вверх — помогла память, привычка. — Прямо здесь? Весьма дерзко, Гидеон, даже для тебя. Что-то внутри Гидеона с щелчком встало на место. В два шага он сократил дистанцию и схватил Калеба за лацканы. Он рванул мужчину на себя, плевать, кто увидит, плевать, как это выглядит, плевать, что боль в груди была похожа на зверя, который сожрет его голос, если дать ему волю. Непринужденное выражение лица Кейлеба мгновенно стало жестким и чужим. — Возьмите себя в руки, капитан, — прошипел он, перехватывая запястья Гидеона и с легким толчком отрывая их от своей формы. Только оказавшись вплотную, Гидеон смог разглядеть все регалии и знаки отличия на парадном кителе Калеба, осознав, как высоко взлетел в звании его бывший друг. Этот человек мало того что был жив, так еще и стал, черт возьми, полковником. Гидеон недоверчиво покачал головой. Это должно быть какое-то осознанное сновидение. Такого просто не могло происходить наяву. Не мог Калеб вернуться, не говоря уже о том, чтобы так быстро подняться так высоко по цепочке командования. Всё это лишалось всякого смысла. — Нет, нет, это нереально. Это… — Нет. Самая что ни на есть реальность, — Калеб развернулся и пошел прочь. — Давай поговорим в твоем кабинете, этот разговор не для чужих ушей. Гидеон тупо побрёл за ним, пока они не дошли до двери из матового стекла с выгравированным именем Гидеона. Когда-то целую жизнь назад это место было общим, оно до сих пор принадлежало им обоим, как шрам может принадлежать двум людям сразу. Калеб толкнул дверь плечом, как делал это сотни раз; мышечная память этого «возвращения домой» сломала что-то прямо у Гидеона в ребрах. Внутри воздух ощущался прохладнее. Жалюзи были повернуты так, что комнату пересекали бледные полосы. Калеб позволил двери закрыться с тихим, финальным щелчком, завёл левую руку за спину и запер замок. Гидеон едва это услышал. Как только Калеб снова повернулся лицом, Гидеон влепил ему пощечину. Звук в замкнутом пространстве прозвучал резко и честно. Голова Калеба дернулась в сторону, фуражка слетела и немного откатилась. На его челюсти проступили желваки, но бить в ответ он не стал. Ладонь Гидеона обожгло до самых костей, и это послужило доказательством, той самой разницей между кошмаром и живым телом прямо перед ним. Это был не сон. Это происходило наяву. И от этого становилось только хуже. Калеб медленно выпрямился, поправляя форму: — Ну, полагаю, я это заслужил… Новый удар! Вторая пощечина пришлась ниже, задев уголок губы Калеба. Расцвело яркое, нереальное пятно крови. Дыхание Гидеона перехватило, когда эмоции полностью взяли верх над разумом. Он с силой толкнул Калеба в грудь ещё раз. Потому что его мир повернулся на оси, так, как он отказывался принимать; потому что были похороны без тела и закрытая дверь там, где должен был быть человек. Второй толчок не отбросил Калеба далеко. Когда спина ударилась о дверь, его правая рука взметнулась вверх, обхватывая запястье Гидеона. Хватка была сильной и уверенной, металлические пальцы поверх пульса. Не больно, пока еще нет: пока на самой границе, но не запрещая. Гидеон чувствовал разницу: это была не-кожа, лишенная тепла, даже давление ощущалось идеально выверенным искусственным, не трепещущим. Левая рука Калеба перехватила второе запястье, держа его так же крепко — теплая и человеческая. — Ты закончил? — спросил Калеб. Дыхание было ровным, но глаза выдавали его. За дисциплиной крылось слишком многое: усталость, облегчение, похожее на линию тектонического разлома. — Выплеснул всё, или хочешь ударить меня еще раз? Тебе от этого станет легче? М-м? Гидеон дышал так, словно пробежал всю взлетную полосу и продолжал бежать. Ответ застрял в сведённом болью горле. Боже, как же он был зол! Он снова попытался вырваться, но Калеб наотрез отказался отпускать его запястья, сколько бы Гидеон ни матерился и ни приказывал отвалить. — Калеб, ты действительно нечто, — прошипел Гидеон, захлебываясь кипящей яростью. Из всех выходок, которые Калеб мог провернуть, эта оказалась самой худшей. — Ты просто неуправляемый придурок! — О, теперь ты меня отчитываешь, да? — Иди нахуй! Я ненавижу тебя, — Гидеон заводился всё сильнее, борясь с непреклонной хваткой стоящего перед ним полковника. — Ты бросил нас. Ты бросил меня, и мне пришлось учиться жить без тебя. И теперь оказалось, что ты всё это время был жив?! Глаза Гидеона горели смесью ярости и давно похороненного горя. — Где, блять, ты был, а? Почему ты так поступил? Наконец, под напором этой чистой злости и опустошения на лице Гидеона на безупречном фасаде Калеба появилась трещина. Было трудно сохранять маску холодного расчета перед лицом такой неприкрытой боли. Боли, которую причинил он сам. Калеб открыл было рот и снова закрыл его. — Я не могу сказать тебе этого, — ответил он, и в этот миг прозвучал точь-в-точь как его прежнее «я». Гидеон на долю секунды обмяк, и Калеб ослабил хватку на его запястьях. — Что с тобой случилось, Калеб? Теперь Калеб выглядел так, будто ему причиняли физическую боль. — Этого я тоже не могу тебе сказать. И Гидеон мгновенно разозлился снова. Какой вообще во всем этом был смысл, если каждый ответ на его неизбежные вопросы всё равно оказывался под грифом «секретно»? Он схватил Калеба за лацканы и еще раз впечатал его спиной в дверь. Хотя Калеб снова перехватил руки Гидеона, на этот раз он позволил этой вспышке исчерпать себя, просто глядя в карие глаза полные едва сдерживаемых слез и неозвученных эмоций. Они смотрели друг на друга несколько ударов сердца, мысли обоих сейчас неслись со скоростью мили в минуту: у Калеба — от невысказанной тревоги и вины, у Гидеона — от возмущения. Нужно было сказать так много слов, но не хватало словарного запаса, чтобы адекватно выразить всё. Да и времени тоже не было. Он заставил Калеба наклониться, потянув за перехваченные руки, и поцеловал его так, словно наказывал себя за то, что выжил. В этом не было ничего милого или нежного. Ничего, кроме чужих губ, яростного упорства и звука, который сорвался с губ Гидеона, когда зубы Калеба задели его нижнюю губу — одновременно как предупреждение и как приветствие. Всё было как в старые времена. Почти. Во время учебы в академии они экспериментировали из любопытства, просто чтобы узнать, каково это — заниматься сексом с мужчиной вместо девушки, с которыми от них ожидали отношений. А когда тренировки становились невыносимыми, прикосновения превращались из экспериментальных в намеренные. Это не прекратилось и тогда, когда они попали в DAA и им пришлось переносить долгие экспедиции через глубокий космос. Такие миссии изматывали и тело, и разум. Возвращаясь, никто уже не был прежним. В результате они искали друг друга, чтобы помочь вернуться в здесь и сейчас. Это не было чем-то чистым и правильным. Но это работало. И долгое время это оставалось их нормой, пока шесть месяцев назад Гидеону не пришлось хоронить своего ближайшего друга. Друга, который сейчас целовал его так, словно никуда и не уходил. Калеб отвечал на поцелуй с какой-то сдержанной голодной страстью, которая казалась отточенной боевыми тренировками. Стоило Гидеону задрожать, как он отпустил запястья, словно рефлекс отпускать был заучен давным-давно. Гидеон не отстранился. Именно отсутствие контроля заставило его задрожать. — Скажи это, — прошептал Калеб прямо ему в губы. Он был так близко, что слова казались скорее дыханием, чем голосом. — Скажи, что ты хочешь этого, и мы запрем весь мир снаружи и… — Я хочу этого, — перебил Гидеон, услышав, как с треском рушится какая-то преграда. Он ждал, потому что теперь знал уровень дисциплины Калеба и не стал бы давить. — Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Облегчение Калеба проявилось дрожью, которую он не планировал показывать. Он не глядя завел руку назад и повернул засов на второй двери, ведущей в коридор. Гидеон наблюдал, как маленький красный квадратик встал на место. Калеб коснулся панели управления жалюзи, и полосы света исчезли, погрузив комнату в интимный полумрак. Он всё еще помнил как управлять кабинетом, который когда-то делил с мужчиной перед ним. Вернувшись к Гидеону, Калеб на миг замешкался, держа одну руку чуть выше его бедра, а другую у горла не касаясь. — Мы не обязаны, знаешь, — сказал он. — Я не заслуживаю того, чтобы прикасаться к тебе после того, как ушел вот так. Скажи мне остановиться, уйди, и я подчинюсь. Без лишних вопросов. Гидеон сглотнул. — А если я не скажу? — Тогда я сделаю то, что представлял себе каждую ночь с тех пор, как меня выпустили из палаты реабилитации, — произнес Калеб, и это не было угрозой. Это было признанием ровным, тихим и сокрушительным. — Покажи мне, полковник. Калеб снова поцеловал его, на этот раз почти без зубов, сменив отчаяние на четкое намерение. Он теснил Гидеона назад, пока задняя поверхность его бедер не уперлась в край большого письменного стола, пока сила притяжения не заставила его осесть на него. Калеб последовал за ним в контролируемом падении вперед, зажимая бедра Гидеона своими. Рядом с ними подставка с ручками загремела и затихла. Они больше не были мальчишками. Их тела знали это. Лихорадочный жар комнат общежитий перерос во что-то более тяжелое, медленное и опасное из-за того, что этот выбор был осознанным. Словно соревнуясь с невидимыми часами, оба мужчины поспешили раздеться. Ощущение обреченности, будто у них заканчивалось время, не отпускало. Калеб быстро скинул знакомую летную куртку и форменный верх, а затем и брюки Гидеона, обнажая возмужавшее тело, покрывшееся новыми шрамами в его отсутствие. Ему предстояло заново узнать человека перед собой, и он был готов к этому. Руки Гидеона скользнули вверх, принимаясь расстегивать сложный мундир, с которым у него не было опыта, пока Калеб не усмехнулся и не прервал поцелуй, чтобы помочь ему. Он перекинул китель через спинку ближайшего стула, прежде чем вернуться к губам Гидеона, теперь уже припухшим от их грубого поцелуя. Мозолистые ладони скользнули под подол рубашки Калеба, и тот вздрогнул от прикосновения. Гидеон нащупал рельефные линии его спины, тот самый стык, где мышцы переходили в неживую ткань. Гидеон отстранился, чтобы посмотреть на лицо Калеба, когда тот напрягся, и коснулся этой линии с осторожным благоговением человека, мысленно набрасывающего карту чужого шрама своими губами. Он сохранил это в памяти, потому что этот второй шанс был дан ему одновременно как нож и как повязка. — Болит? — с любопытством спросил Гидеон. — Нет… больше нет. Я почти ничего там не чувствую всё время, разве что когда требуется калибровка или ремонт. Почему-то этот ответ ранил еще сильнее. Похоже, ему тоже предстояло заново узнавать человека перед собой. Гидеон вернулся к расстегиванию рубашки Калеба, но вскоре потерял терпение и рванул оставшиеся пуговицы. Калеб ненадолго отстранился, лишь чтобы завести руки назад и одним движением стянуть рубашку через голову, демонстрируя свое покрытое новыми шрамами, но невероятно подтянутое тело. — Сюда, — произнес Калеб, и его голос стал хриплым, когда он направил руку Гидеона к пряжке своего ремня. — Позволь мне… — Перестань! — прошипел Гидеон, гневно глядя на него. — Перестань делать выбор за меня, Калеб. Ты уже нанес достаточно вреда, когда поступил так прошлый раз. Калеб замер. Его глаза искали на лице Гидеона признаки нерешительности, обиды — чего угодно, что означало бы, что он зашел слишком далеко или, наоборот, недожал. Не найдя ничего подобного, он выдохнул и позволил Гидеону раздеть его до конца. Кожа ремня скользнула, звякнул металл. Интимность этого звука прорвалась сквозь давящий шум в ушах Гидеона. Это была новая музыка, наложенная на старый ритм. Он видел, как плоть Калеба уже рвалась наружу из-под края боксеров, едва сдерживающих его возбуждение. Он и забыл, насколько длинный он у Калеба. Калеб усмехнулся, заметив знакомое выражение лица Гидеона. Прошло немало лет с тех пор, как он видел его в последний раз — учитывая, что первый подобный испуганный и удивленный взгляд случился на втором курсе в Академии, но это оказалось также забавно и во второй раз. Ему больше всего на свете хотелось трахнуть хорошенький приоткрытый от удивления рот, но для этого еще придет время. — Всё еще держишь здесь смазку? — спросил Калеб, сбрасывая белье и перешагивая через него. Вся слюна во рту Гидеона мгновенно высохла при виде члена, и ему пришлось напомнить себе, что когда-то давно вся эта длина прекрасно помещалась внутри него. Поместится и снова. — Э-э, да. Никто не пользовался твоим столом, она всё еще в верхнем ящике. Медленная улыбка расползлась по лицу Калеба, когда он отступил, чтобы взять её. Гидеон оценил вид со спины, пока Калеб наклонялся, скользнув взглядом по изгибу подтянутых ягодиц, пока мужчина копался в поисках нужного предмета. Кто-то явно не пропустил ни одного дня ног за время своего отсутствия. Чертов ублюдок. На обратном пути Калеб уже вовсю дрочил себе левой рукой, размазывая блестящую жидкость. Член Гидеона дернулся при одном лишь взгляде на это. Калеб устроился между ног Гидеона и, обхватив рукой бедро, подтянул его ближе к краю. Стоявшая рядом кружка опрокинулась и полетела вниз, но ни один из них не обратил внимания ни на бьющуюся керамику, ни на разлетевшиеся ручки. — Быстрее, — прорычал Гидеон, закидывая ногу на пояс Калебу. Стон сорвался с его губ, когда один, а затем и второй палец скользнули внутрь. — Заткнись и дай мне тебя растянуть, — Калеб втянул нижнюю губу Гидеона между своими, прежде чем возобновить тягучий, влажный поцелуй, контрастировавший с мягкими движениями его руки внизу. — Ты что, трахался с кем-то другим, пока меня не было? Подготовка не нужна? Совершенно не удивляло, что за последние шесть месяцев Гидеон спал с другими женщинами, но он поклялся себе, что ни один мужчина больше никогда не получит привилегию видеть его в таком уязвимом состоянии. Что Калеб будет первым и последним. Он мог бы сказать это, мог бы превратить эту встречу в сладкую долгожданную встречу страсти разлученных влюбленных. Но Гидеону не хотелось нежности и сладости. Он хотел чего-то первобытного, жесткого и яростного. Он всё еще был зол на парня между своих ног, и он хотел, чтобы Калеб тоже разозлился на него. Он притянул Калеба ближе, чтобы очертить контур его уха языком, прежде чем игриво прикусить. — Трахался, — прошептал Гидеон. — Мне приходилось возвращаться со всех этих миссий в пустую постель. Кто-то должен был продолжить с того места, где ты остановился. Желаемый эффект последовал почти мгновенно. Гидеон почувствовал, как пальцы покинули его, сменившись тупым концом чего-то гораздо более внушительного. Это было его единственным предупреждением перед тем, как в него начали входить — дюйм за дюймом. У Калеба хватило выдержки двигаться относительно медленно, несмотря на раздражение, написанное на лице. Не имело значения, что его юридически объявили мертвым. Не имело значения, что они не встречались и, скорее всего, никогда не будут. Не имело значения, что это был просто секс, разрядка и поверхностное влечение. Гидеон принадлежал ему, и он не был настроен делиться. Мысль о том, что другой мужчина мог созерцать тот же вид, которым он наслаждался сейчас, толкнула Калеба за черту легкого раздражения прямо в пучину ревнивой ярости. Последние несколько дюймов не были нежными. Он вошел до самого упора одним резким толчком, и Гидеон крепко зажмурил глаза. Его рот приоткрылся, и он уткнулся лицом в плечо Калеба, чтобы заглушить стон от знакомого жжения и распирающей полноты. Да, это было именно то, чего он хотел. — Двигайся уже, Калеб… Его слова оборвались, когда холодный металл обхватил его горло и прижал к столу. Калеб вытащил член почти полностью, а затем снова вогнал его внутрь с силой, достаточной для того, чтобы тело Гидеона содрогнулось от удара о поверхность стола. Гидеон завел обе руки за голову, хватаясь за край стола, чтобы удержаться. Любые звуки удовольствия, которые могли бы сорваться с губ, оставались запертыми давлением пальцев на его горле. Только когда он почувствовал, что голова начинает кружиться от нехватки кислорода, он выдавил из себя писк, показывая что ему нужен воздух. Калеб разжал хватку, но только для того, чтобы полностью выйти из него. Ошеломленный и дезориентированный из-за нехватки кислорода, Гидеон затуманенным взглядом посмотрел на недовольное выражение лица полковника. — Вставай, — прошипел Калеб. Гидеон на секунду задумался, не перегнул ли он палку, выполняя приказ, но не успел он вставить и слова, как Калеб нагнул его раком через стол и снова вошел в него. Новый угол пришелся прямо по самой чувствительной точке внутри него, и удивленный стон сорвался с его губ прежде, чем он вспомнил, что нужно контролировать громкость. Калеб делал эту задачу практически невыполнимой, обеими руками вцепившись в бедра Гидеона, чтобы тот не вздумал вырываться. — С…сука… подожди… н-гх… Калеб, я не… — Потише, иначе нас услышат, — Калеб не желал ничего слушать, просто меняя угол наклона, выбирая еще одну траекторию, которая, как он знал, нравилась Гидеону. Второй мужчина приподнялся на носки от ощущения, из-за которого за закрытыми веками заплясали искры, а Калеб просто опустил его обратно на полную стопу, прежде чем продолжить атаку на его простату. Сдерживать стоны становилось всё труднее, и когда сорвался особенно громкий крик, Калеб замер. Гидеон вздрогнул от жжения двух шлепков, пришедшихся по его ягодицам. Калеб схватил его за волосы и дернул назад, заставляя выгнуться с шипением от такого угла. — Что. Я. Сказал? — Быть тише, — непослушно простонал Гидеон, когда в него снова толкнулись. Поскольку доверять его молчанию не приходилось, Калеб просто протянул руку и зажал ему рот. Он перешел от медленных, длинных, расчетливых толчков к резким и частым. Стоны Гидеона взлетели по тональности, но теперь, когда его лицо было наполовину закрыто ладонью мужчины сзади, опасность быть услышанным в коридоре или соседних кабинетах была минимальной. С каждым толчком вперед Гидеон подавался бедрами назад, встречая их. Он закрыл глаза, чтобы полностью сосредоточиться на ощущениях, опустив руку вниз, чтобы начать ласкать себя. В совокупности это привело к тому, что вскоре он излился прямо на пол под собой, его ноги задрожали и грозили подогнуться. Калеб чувствовал, как плотно сжались мышцы вокруг него, когда Гидеон достиг оргазма, но сам он еще не был близок к разрядке. Ему всегда требовалось больше времени, чтобы кончить. — Калеб, подожди, я не это имел в виду… о-о-ох… я соврал! — Гидеон потянулся назад, чтобы замедлить движения другого мужчины, но быстро обнаружил, что его руку заломили за спину. Калеб лишь прибавил темп, заставляя Гидеона закрывать рот оставшейся свободной рукой. Его следующие слова прозвучали приглушенно из-под собственной ладони. — У меня никого не было, просто помедленнее. О боже… Под таким углом край стола врезался в бедра Гидеона, и он приветствовал эту боль. Ему так долго хотелось чувствовать боль. Эта боль принадлежала только ему. Прерывистое дыхание Калеба раздавалось прямо над ухом Гидеона, пока он вращал бедрами раз за разом, тестируя, калибруя, а затем используя этот точный, как прибор, контроль, чтобы дать Гидеону именно то, чего тот требовал — без пощады и с абсолютным вниманием. Он собирался кончить снова. Калеб был настолько одарен, что непрерывно давил на самый узел нервных окончаний внутри него. Гидеон больше не мог удерживать собственный вес, позволяя столу полностью принять на себя тяжесть его торса, пока Калеб фиксировал его бедра. Калеб ему не поверил. Он шумно выдохнул над ухом Гидеона, закинув голову назад, пока преследовал собственное удовольствие, стараясь не терять контроль слишком глубоко. Стоит зайти чуть дальше края — и его чип активируется. — Никому больше не позволено владеть тобой. Толчок. — Никому больше не позволено трахать тебя. Толчок. Гидеон закивал, скуля, пока семя каплями стекало с его плоти. Траектория, которую выбрал Калеб, буквально выдаивала его досуха. Но Калебу не понравилось отсутствие вербального подтверждения. Он вогнал себя до упора и замер. — Ты мой и только мой. Ничей больше. Скажи это! — Блять, я твой! Только твой! Прости меня! Этот вскрик вполне мог услышать кто-то, проходящий мимо. Но Калебу сейчас было наплевать. Заявленное право собственности стало последней каплей, перевесившей чашу весов. Потребовалось всего два мощных толчка, прежде чем он кончил сам, содрогаясь всем телом на спине Гидеона. Долгое время ни один из них не шевелился. В комнате было тихо, если не считать тиканья аналоговых часов и их тяжелого дыхания. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Калеб отстранился и вытащил свою обмякшую плоть из другого мужчины. Гидеон вздрогнул от внезапного ощущения пустоты. Когда следом потекло семя вперемешку со смазкой, Гидеон поймал себя на том, что преждевременно оплакивает и эту потерю. Когда он наконец заставил свои ноги снова слушаться, Гидеон поднялся и в задумчивости уставился на потолочные светильники, внутренне готовясь к очередному прощанию. Он многое хотел сказать Калебу, но обнаружил, что ему просто не хватает духу. — Они установили здесь душевую, пока тебя… не было… — начал Гидеон. — Ты можешь ополоснуться перед уходом. — Ого, уже пошла ясность после оргазма? Жестко, — Калеб усмехнулся и натянул боксеры, после чего повалился на стоящий рядом диван. — Иди сюда. Моё расписание на сегодня свободно, и я уже видел, что твоё тоже чистое. Гидеон нахмурился, но всё равно пошел и сел рядом со своим бывшим коллегой, натягивая собственное белье по пути. — Откуда ты знаешь моё расписание? Калеб не ответил, вместо этого сказав другое: — Я больше не уйду. Перестань коситься на дверь так, словно ждешь, что я сбегу. Гидеон повернулся, чтобы посмотреть на человека, который притянул его к своему левому боку, небрежно закинув руку ему на плечи. Он обнаружил, что может читать Калеба сейчас так же хорошо, как и тогда, вплоть до малейших микродвижений мышц. — Я не помню, чтобы ты был таким тихим раньше, — с грустью произнес Калеб. — Поговори со мной, пожалуйста. — Я ненавижу тебя, — честно ответил Гидеон. — Я ненавижу то, что с тобой случилось. Я ненавижу то, что с нами сделали. Я ненавижу пустой стол, эти дурацкие фотографии, свернутый флаг с твоей панихиды и то, как мне пришлось заново учиться жить без тебя. Гидеон наконец отвернулся, знакомая злость, исчезнувшая после секса, теперь возвращалась. Он прижал подушечки ладоней к глазам, ненавидя жжение под веками. Он не собирался плакать. — Я ненавижу тебя, и я… — Я знаю, — сказал Калеб, и он действительно знал. Он перехватил челюсть Гидеона, заставляя снова посмотреть на него. — Я знаю. И мне жаль. Смех Гидеона на этот раз был ближе к всхлипу. Он оттолкнул руку Калеба, но, по крайней мере, не встал. Человеческий контакт был приятен. В этом приходилось признаться. — Ты в порядке? — тихо спросил Кейлеб. Гидеон кивнул, не поднимая головы. — Да, — он сглотнул, а затем заставил себя выговорить всё до конца, потому что полуправда уже привела их сюда однажды. — Нет, вообще-то я не в порядке. А ты? Дыхание Калеба дрогнуло. — Я не был в порядке с того самого дня, как они меня убили, — он повернулся так, чтобы видеть лицо Гидеона. В нем появилась смиренность, которой не было раньше, отсутствие уверенности, из-за чего он выглядел одновременно моложе и старше. — Я перегнул палку? — Нет, — Гидеон один раз сжал пальцы. — Я спровоцировал тебя нарочно, это моя вина. Мне не следовало так манипулировать тобой. — Ну да, а мне не следовало позволять тебе хоронить себя, — сказал Калеб помолчав, его голос был сиплым. Никаких оправданий не последовало, только голая правда. — Я не мог связаться ни с тобой, ни с ней. Они… — Калеб осекся, и глаза Гидеона мгновенно уставились на него в полной боевой готовности. — Существовали протоколы, — исправился Калеб. — Был риск. Всё это реально. Но я должен был бороться сильнее. Я проведу остаток своей жизни, заглаживая эту вину перед тобой. Перед вами обоими. Глаза Гидеона теперь горели чистым, ясным светом. Он потянулся вверх, коснулся пальцем царапины на губе Калеба от пощечины, нанесенной час назад, и затем — не задумываясь слишком сильно — мягко поцеловал её. — Хорошо, — сказал он. — Можешь начать с покупки новой кружки. Это была моя любимая от Жун-синь, а ты её разбил. Калеб издал смешок, который оборвался на вдохе. — Трагично. — Не то слово. Они так и остались сидеть, полуобнявшись, в комнате, которая видела слишком много долгих ночей и которая сегодня стала свидетелем чего-то похожего на прощение. В конце концов, практическая сторона жизни взяла верх. Они быстро приняли душ. То, что оба расписания были чисты, не освобождало Гидеона от возможных внезапных визитов. Калеб не хотел рисковать быть застигнутым голым в кабинете подчиненного. Какой бы темной ни была структура Флота, панибратство и неуставные отношения, судя по всему, были той чертой, которую они не переступали. К тому времени, как оба оделись, на лицо Калеба снова вернулся этот холодный, отрешенный вид. Это состарило его — что бы он ни пережил. О чем бы он ни был не в праве говорить. Гидеон выглядел не лучше. У двери Калеб снова помедлил, положив руку на замок. — Гид. — Да? — Гидеон поднял глаза, поправляя ремень. — Давай не будем нарушать чужой процесс исцеления, — произнес Калеб почти извиняющимся тоном. — Я всё еще… другой. Я не могу рассказать тебе больше, но я изменился. Позволь мне оставаться мертвым для остальных. Она уже знает, но мы не можем втягивать в это кого-то еще. Гидеон долго смотрел на него. — Хорошо. Калеб один раз кивнул и повернул замок. На секунду он замер, силуэтом выделяясь в свете коридора — наполовину тень, наполовину человек. — Ты всегда терпеть не мог прощания, — сказал он. — Так не устраивай его, — ответил Гидеон, но дверь уже открылась. — Когда я увижу тебя в следующий раз, лучше бы тебе иметь мою новую кружку в руках. Защелка встала на место, и тишина заполнила комнату, словно сжатый воздух. Гидеон смотрел на пустое пространство, где только что стоял Калеб, гадая, умеют ли призраки держать обещания.