Голод

Диамкей откидывает голову назад в заливистом хохоте так, что спутанные космы рассыпаются по ажурной обивке диванчика. Звуки не то подыхающей гиены, не то ведьмы на последней стадии бронхита, разносились по церкви, устремляясь куда-то ввысь. Идол у стены, служащий скорее красивым ароматизатором с ядрёным клюквенным запахом, казалось, неодобрительно глядел сверху вниз на священника. Диамкею, кривющими когтями кое-как откупорившему бутылку клюквенного вина, было плевать примерно с высоты небоскреба архангела. Алоин напротив него полностью разделяет это отношение: кивает так, что капюшон рясы чуть не срывается, облизывает ненароком капнутое вино и глаз не отводит – смотрит так, что, кажется, готов любого на месте распотрошить. И Диамкея тоже. Алоин за компанию тихонько хихикает. Скорее от смеха вампира, чем от собственного иронично-аморального подкола в сторону президентства (услышь его Альцест, голова Алоина давно уже висела бы у того в помпезном кабинете, а кишки подвесили бы вместо гирлянд на приближающийся Новый Год в центре Спавна). Его смех лающий, чуть пощёлкивающий на выдохах. Не особо человеческий, если вы спросите буквально кого угодно, но уже явно на шаг выше диамкеевских туберкулезных приступов. – Родной, – внезапно успокоившись, начинает Диамкей. Он приподнимает голову и принимает еще более вызывающую позу, – хотя казалось бы, больше уже некуда, – продолжая: – Проголодался? Вампиру прекрасно известно то, что в нормальном обществе считается недугом Алоина. Голод. Неутолимый, чревоугодный, звериный. Благо, их общество, состоящее из не так давно поехавших крышей и тех, чья крыша уже давным давно уехала, пусть и с недовольным бурчанием и параноидальными всплесками, но принимает подобное. Оно вообще принимает что угодно до тех пор, пока оно приносит им веселье и хоть как-то разбавляет томную скуку. – Очень. Диамкей и сам был подвержен похожему "недугу". По ошибке молодости обрёкший себя на бессрочность, обзавелся телом, затягивающим раны и жаждой, вечно солью раздирающей сухую глотку. Алоин снимает капюшон и длинный плащ над темной рясой праведника. Пушистые хвосты как змеи выползают из под неё, а ушастой головой уже трется о руку с кривыми когтями, впивающимися в мягкие волосы. Диамкей не открывает глаза, все еще скрывает их под повязкой, хотя сам Алоин давно бросил свою. Алоину даже жаль. Алый всегда был его любимым цветом. От Диамкея несёт клюквой. Впрочем, как и от всей церкви, которую он основал лишь ради поклонения Богу Клюквы. Для других, Алоин был известен как самый преданный прислужник клюкворианства, однако на деле, сам поклонялся лишь одному существу, имеющему отношение непосредственно к клюкве, но никак не к богам. Сколько бы он ни молился, ни брал, ни удовлетворял свои желания, как диктовали ему священные писания, ему было мало. Он никак не мог насытиться. От Алоина тянет свежей кровью, запах которой Диамкей так любил связывать с клюквой. Сколько бы бутылей вина он ни выпил, сколько бы литров крови не испробовал, ему было мало. Он никак не мог напиться. В момент, когда острющие клыки Диамкея рвут кожу лиса, тело вампира бледнеет, избавляясь от мертвой серости. А потом и вовсе краснеет, совсем как у живого тела, кровь быстро разгоняется по мёртвым сосудам. Алоин тут же хватается за налившуюся кровью руку вампира. И вонзает в нее собственную пасть. Только появившиеся мышцы лопаются тихонько, словно боясь отвлечь. Алоин рывками срывает только-только посвежевшее мясо с костей с причмокиванием. Диамкей заливисто хихикает, как бы от щекотки, и снова прикладывается к шее так же, как ранее не расставался с горлышком бутылки. Глоток. Глоток. С каждым глотком, рука всё быстрее восстанавливается, едва поспевая за аппетитом лиса. Ткани сшиваются друг с другом со всем усердием кожевника, скрепляющего кольчугу. Кожа натягивается на тугую плоть, щекотно выравниваясь. Конечно, Диамкей сразу утоляет щекотку, возникшую не пойми, как под отмершими рецепторами – без зазрения никогда не существовавшей у него совести, вновь расковыривает тонкую кожу коготками. Алоин радостно улыбаетсяя словно ему подали блюдо, приготовленное лично Ники, и принимается жевать. Он вновь шепчет что-то хитрющим, хриплым голосом – кажется, про политику и крылатых рецидивистов, а Диамкей по новой, как заевшая шкатулка, заходится высоким смехом, который смертные (да, в целом, и бессмертные) не могут вообразить.