Варяжка. Сага о Гуннхильдр Феннабар.

Варяжка. Сага о Гуннхильдр Феннабар Пришелице из северной тьмы, морозорождённой вельве, дщери старого ярла, чья ладья каждый год приносила ромейскую казну к берегам Хельгскюндеррагга, где бок о бок живут поморы халейги и варанги хёрды. * Говорили: в её знаменательный день закат тщился переплавить льды в багряную медь, а воздух трепетал от предчувствий и подсказывал слова для обещаний. Юная Гуннхильдр не идёт к очагу матери и не берёт меч отца. Она выходит к морю и там стоит нагая. Резной менглад от матери, меч от отца. От кого же хмурится ярл? От кого был третий подарок? Она держит перед собой пророчество. Сквозными рунами на шкуре молодого тюленя выбито оно. «Гуннхильдр Ярлсдоттир, возьми ключ от чужой славы — тень твоя на камне переживёт тех богов, что тебя защитят, чтоб в зелёной заре ты второго увидела сына». ** Она легко выбрала это. Не лёгкую поступь дочери ярла, не тепло очага, не крепкие узы. Одинокость полярной звезды, вмороженной в чёрный лёд. Слова, лишённые дыхания. Океан холодных ночей и проглоченных слёз. Косы из неотвязных снов. Ледник течёт к морю, образуя фьорд. Для жаждущих узнать её слова — словно яд. Для жаждущих смотреть её красота — словно яд. Её тело не яд. Лёд. Он чернеет за горизонтом, он становится ночью. Ей хотелось бы знать — почему в нём блуждают лучи, волны, зелёные тени? Чьи они? Как же их можно прочесть? Море забрало богатства отца. Руны слепому не лгут. * Первый её сын родился мёртвым и тяжёлым, как камень. — Его отцом и был камень, — сказала она молодому воину. — Камень, а не ты. Её первый муж, её младший страж. Она не ждала, что он пробудет в ней долго. И всё равно она успела прочитать в волосках на его груди судьбу. Всего одно слово. Меч. Ты умрешь от меча, муж мой. Он улыбнулся храброй счастливой улыбкой и обнял. В его неровном дыхании она услышала далёкий рёв. Он был всё ближе. Словно они плыли в ладье навстречу гигантскому водопаду. Гунхильдр хотела бы его защитить. Но от рока защитить никому не под силу. В эту же ночь старший брат её нарёченного мужа Ормхир в золочёной кольчуге пришёл из-за моря. Он спешил увидеть её. И увидел её на ложе со своим младшим братом. Так вот почему ты не пошел со мной в золотой город охранять купцов. Злоба крошила зубы варанга. Свет масляной лампы позеленел. Воздух задрожал. Бревна длинного дома затрещали, не в силах вместить злобу и ярость Ормхира. Волки вдалеке завыли от ужаса и смолкли когда он шагнул вперёд. Византийская спата рассекла тело, кровь мужа залила её лицо и груди. Ормхир сдернул льняное покрывало, мертвая рука с частью плеча полетела на пол. Горячее тело остывало рядом с холодным. Мужской клинок варанга Йорга Ормхира раскалывал лёд вельвы, но не плавил его. А под её взглядом кольчужные кольца на плече братоубийцы становилась рунами нужды, предательства и дальней дороги. *** Ормхир держал много прислуги. Они все боялись его голой ведьмы, кланялись, но от их взглядов её кожу пощипывало. Самая юная из наложниц, которых он теперь собирался продать, умела наносить руны на кожу сажей и тонкой иглой. Гуннхильдр нашла её у огня, в невысоком срубе на корме ладьи Орма. — Меднокожая, перед кем ты стоишь на коленях? В свете масляной лампы она не сразу поняла, что он из дерева. Но внутри неё стало тепло. Сердце шелохнулось. Она сглотнула и прикусила язык. Столько раз она произносила для кого-то звуки, означавшие чьё-то чрево, похоть, участь. Смысл этих слов для себя она не знала. Ей ведома была воля богов. Участь людей. Тени от каждой нити, от каждой доли, от каждой ветви складывались для вельвы в руны. Снег не таял на её коже. Так было предсказано. Но смысл этих слов она узнала в тот день, когда увидела мужчину, чьи руки и стопы были прибиты мачтовыми гвоздями к руне наутиз. Он был наг. Как она всегда была нага в своей силе. Но его нагота была другой — без щита, без кольчуги из пророчества. Только раны. Только дерево. Только руна необходимости, вырезанная самой его судьбой. Снег начал таять на её коже прежде, чем она успела это прочесть. Возьми мой холод, ромейский идол. Пусть остудит твои раны. Ты мне нужен. Хочу, чтобы ты был во мне. Так сказала она. Вслух или про себя — она не знала. Скала, на которой стояла ладья, треснула руной наутиз. Горячий ключ хильдурфрейр по сей день течёт из той скалы. +++ Нагота тела всегда была щитом из пророчества. Кольчугой, обёрнутой вокруг её души. Где её кольчуга теперь? Впервые со дня выбора Гуннхильдр почувствовала себя по-настоящему обнажённой. Медленно, как ледник, и неотвратимо, как прилив, она соскользнула по копью судьбы дальше. Ниже. Воины гибли. Судьбы истёрлись. Люди с зелёных гор пахли овцами и луком. Их король запряг своих неумелых мореходов. Он называл вёльву «госпожой снов и снегов». Ростом она была выше его. ++++ Её везли через город верхом. Она ехала нагой — как всегда. Но теперь нагота жгла. Броня из пророчества истончилась. Взгляды, прежде скользившие по льду, теперь достигали кожи. Каждый. Она не знала, что это значит — быть увиденной. Знала только судьбы. Теперь судьба читала её. Она въехала в храм. Епископ ждал с водой и елеем. Служанка с золотистой кожей держала парчовое покрывало. Над алтарём — он. Голый. Прибитый к дереву. Та же руна наутиз, что треснула под её ладьёй. Та же необходимость. Те же гвозди. Вода коснулась её лба. Она не почувствовала веры в том смысле, в каком понимали её эти люди. Она почувствовала кое-что большее: что её читают. Что её видят. Что лёд, который она берегла четерть века, теперь вода. И он тает. Рок исполнил своё странное обещание. Каждое из них. * Леди Годива остаётся в легендариуме Британских островов как полустранный пример полупритянутой за уши полухристианской необъективации. Whatever.