Я могу ждать тебя долго.

Бычок улетел в урну, стоящую в шаге от Андрея, и тот, осматриваясь по сторонам, находит на себе чужой взгляд. Игнатьев смотрел в упор – дольше, чем нужно, чтобы быть незамеченным. Уголки губ Федоровича дернулись то ли в улыбке, то ли в огорчении. Он, если быть честным, уже и не знал, как реагировать на любой жест в свою сторону от Федора Дмитриевича, чтобы не привлекать лишнего внимания. Белокурый сжимает ручку дипломата, опуская взгляд вниз, а затем торопится скрыться в здании милиции. Как минимум – ему предстояло много работы, как максимум – требовалось избежать любого контакта с майором Игнатьевым на людях. Он точно знал, что Деймур уже отпустил какую-то ублюдскую шутку насчёт педиковатого поведения Андрея и точно уже в сотый раз раскритиковал его внешний вид. И Федор точно промолчал – не поддерживая, но и не защищая. Кабинет Андрея был куда просторнее, чем стандартное помещение у остальных милиционеров. Он находился на третьем этаже восточного крыла и делился на две части: рабочий кабинет и лаборатория для сбора улик с вещдоков. Чтобы дойти туда, ему требовалось минут пять, учитывая все лестницы, пролёты и бесконечные повороты в коридорах, отчего здание напоминало огромный четырёхэтажный лабиринт. Дверь его лаборатории хотя бы ненадолго отрезала Федоровича от токсичного общества коллег. Он оставляет дипломат, прежде чем пойти к шкафчику, где обычно оставлял верхнюю одежду. Серое пальто оказывается на плечиках, а Андрей шагает к своему столу. Садясь в кресло, он шумно выдыхает, откидываясь на спинку. Внутри что-то неприятно сжималось, отражаясь на лице унылой хмуростью. Мужчина снимает очки в чёрной оправе, оставляя их где-то на куче документов, а рука тянется к ящику. Андрей носил его фотографию в кошельке. Андрей держал у себя его нательный крест, который тот забыл у него в квартире месяц назад. Андрей знал, что Федя любит чай с одной ложкой сахара, и помнил, что Федя любил стихи Цветаевой, а ещё больше – те, что писал сам Федорович. Взгляд майора – что в жизни, что на фото – всегда был спокойным, словно он был не здесь. И эти глаза смотрели на Андрея с таким жестоким умиротворением всякий раз, когда тот пытался выяснить, что между ними. И от этого взгляда светловолосому хотелось повеситься. Федя был холоден, опуская мужчину на дно ледяного океана своих очей. Но стоило им переступить порог квартирки, в которой проводил свою холостяцкую жизнь Игнатьев, хозяин её резко становился совсем нежным, снова и снова давая глупую надежду. В такие моменты Андрей понимал: он готов ждать долго и быть кем угодно, лишь бы иметь место в жизни темноволосого.

***

Когда Федорович скрылся за дверями парадного входа, Игнатьев сжал челюсть, чувствуя, что на сердце будто остаётся ожог, но виду не подал. Он никогда не показывал даже малой части того, что было на уме, если дело касалось Андрея. Его Андрюши. Он никогда не позволял ни женщинам, ни тем более мужчинам так легко подбирать ключ к его мозгам. К его сердцу. До встречи с ним Фёдор никогда не думал ни о чём подобном: мужчина, вызывающий у него эмоции и трепет, несравнимый с дружбой. Он не мог назвать это именно так, но и противился назвать любовью. И, наверное, все вопросы, трогающие светловолосого, даже косвенно заставляли Игнатьева быть уязвимым до страшного. Бывший военный, майор УВД, серьёзный и уважаемый человек расклеивался за рюмкой водки по вечерам и делался совсем трусливым. И всему виной – Андрей, которого он даже не мог начать ненавидеть. Только себя. Он заслуживал собственной ненависти и гнева. Он умел врать, но не Федоровичу. Он мог быть строгим, но не с Андреем. Он знал, как правильно подступиться к женщине, но всё ещё мялся перед ним с глупой улыбкой на лице. Ноги сами несут его, и Игнатьев бросает Давиду только сухое «я пойду». Куда – естественно, не сказал. Но точно не в свой кабинет. Кобура на теле качалась, стукаясь металлом о тело, скрытое синей рубашкой, которую, к слову, вчера гладил Федорович. Федя задевает плечом кого-то из рядовых, но извиняется и не отвечает на извинения младшего по чину. Никому не было дозволено забираться в голову Игнатьеву, никто не имел права выводить его на чувства. Чем отличался Андрей от любого другого человека? Не было ясно, и брюнет не хотел об этом думать. Не хотел понимать, почему не переживёт, если Андрей отпустит его. Если ему всё это надоест. Он не хотел. Поднимаясь по лестнице, он спешит, словно может опоздать. Но даже если бы Андрея там не оказалось, Федя бы нашёл его. Даже если бы тот резко оказался на другом конце Питера. Он оказывается перед дверью в чужой кабинет не больше чем за две минуты – он всегда спешил, если чувствовал, что что-то не так. Фёдор помедлил перед тем, как коснуться дверной ручки, но всё же решительно повернул её, открывая дверь в кабинет без всякого стука и церемоний. Андрей сидел за своим столом, без очков. Вид его был усталым, но удивлённым от визита. Его рука что-то закинула в ящик прежде, чем он начал говорить. – Что-то случилось, Фёдор Дмитриевич?.. – Ты случился, – перебил его Игнатьев, защёлкивая ключом ровно два раза. Белокурый напрягся от резко-грубоватого настроя старшего, потому руки его оперлись на подлокотники, отрывая тело от кресла. Игнатьев сделал три длинных и одновременно быстрых шага, пересекая помещение в долю секунды, чтобы оказаться рядом с Андреем вплотную. – Федь.. – заикнулся Федорович, но был сразу перебит. – Перестань. Родные руки обхватили лицо Андрея, а обветренные, тонкие губы накрыли его поцелуем, на который светловолосый ответил без всякого сопротивления. Его ладони поднялись к шее, заставляя чужое тело прижаться ближе. На языке Федя чувствовал привкус терпкого табака, который курил голубоглазый, а на выбритых щеках ощущал его щетину. Куда бы не вели паруса – приоритетом оставался один человек. Но по-другому никто из двоих не мог и не хотел. Федорович вновь проёбывал всякое самоуправление, теряясь в чувствах, не думая о том, что завтра ситуация повторится. И этот порочный круг продолжится. Но Федя был отпечатком на его душе, а Андрей оставался пулей, застрявшей в его висках. Это было страшно и трудно. И обоих сводило с ума. Но никто никогда не мог сказать нет и продолжал ждать чего-то. Любить Федю было тяжело, но Андрей вряд-ли откажется от этих чувств. Он снова давал надежду, а Федорович шёл на этот риск, как и Игнатьев, который каждый раз готов был пойти через огонь, лишь бы увидеть, как губ Андрюши касается спущенная улыбка ровно такая, какой она была сейчас.