Лабиринт палаццо

Дверь закрывается, и я остаюсь один. С минуту стою неподвижно, глядя на темное дерево, за которым только что скрылся Микеланджело. В ушах все еще звучат его слова — этот его проклятый год. Год взаперти. Год в палаццо, где каждый камень напоминает о том, как мы когда-то смеялись вместе, пили вино, чистили доспехи перед турнирами. Год! Я провожу рукой по лицу и чувствую, как под пальцами подрагивает кожа. Злость все еще бурлит где-то в груди, но к ней примешивается другое, более холодное чувство — осознание бессилия. Пускай я выберусь из палаццо, но недалеко уйду из Венеции. Я не могу попросить помощи у отца — он в лучшем случае сможет ненадолго меня спрятать, но точно выдаст патрициям. Его честь ему слишком дорога. К тому же, я теперь слуга другого города. А из Падуи за мной пришлют выкуп, но никак не войско. Я подхожу к столу, где стоит поднос с едой. Хлеб, сыр, кувшин с вином, немного вяленого мяса. Я не чувствую голода, но заставляю себя сесть и отломить кусок хлеба. Жевать приходится через силу — хлеб кажется пресным, вино кислым, но тело требует пищи, и я подчиняюсь. Постепенно мысли начинают выстраиваться в более стройный ряд. Год — это не приговор. Это срок, за который многое может случиться. Война может закончиться перемирием. Синьор Марко может договориться о моем выкупе. Да и сам Микеланджело… Я отставляю кубок и смотрю на пламя заката за окном. Я беспокоюсь. И не только за себя. Микеланджело изменился. Я заметил это сразу, как только он вошел в комнату. Раньше в его глазах горел тот дерзкий огонь, который я так любил — огонь победителя, человека, знающего, что хочет. Теперь же я видел только усталость и… одиночество. Он осунулся, под глазами залегли тени, а в голосе появилась тихая, надломленная нота, которой раньше не было. Полтора года — долгий срок. И пока я вспоминал его лицо — он вспоминал мое. И если меня воспоминания ранили достаточно, чтобы не идти дальше, не искать женитьбы, то что воспоминания сделали с ним? И рядом всегда была Мария — живое воплощение его поспешных решений, его предательства. Неудивительно, что он не смог освободиться и пойти дальше. Насколько же ему было больно, что он решил, будто год в роли пленного поможет вернуть нашу… Нашу — что? Я отгоняю назойливую мысль, но она возвращается снова и снова, пока я раздеваюсь и ложусь на кровать. Матрас мягкий, простыни пахнут свежестью — все так же, как раньше, когда эта комната была моей. Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Хватаюсь за одну мысль, за другую, лишь бы не вспоминать тени под глазами бывшего друга. И спокойствие снисходит меня, когда я вспоминаю голос Иоанна. То, как в последний раз он читал мне псалмы. Будь он здесь, он бы сказал, как быть, подобрал бы мудрое слово, чтобы успокоить мое мятущееся сердце. Но он далеко отсюда, в Падуе, и наверняка вне себя от беспокойства из-за новостей. Мне стоило бы беспокоиться о нем — о человеке, который стал моей тихой опорой, а не о том, кто развязал войну из собственных капризов. Я шепчу молитву за его здравие. Ту, которая подлиннее. Чтобы вслушаться в ритм собственных слов и вспомнить, как мы молились вместе. Где-то вдалеке слышен лай собаки, потом шаги стражи во внутреннем дворе. Я прислушиваюсь к этим звукам, и постепенно веки тяжелеют. Завтра будет новый день. А пока — сон.