Лабиринт палаццо

Проходит несколько дней. Я привыкаю к распорядку пленника — или гостя, как это называл Микеланджело. Утром приносят еду. Служанка ставит поднос на стол и уходит. Я пытался завести разговор — но она отделывается вежливым «простите, мне запретили с вами разговаривать». Она слушает мои просьбы и исполняет их — не все, — но не отвечает даже на вопросы о погоде. Единственной, кто со мной говорит, остается Мария. Она является на час, иногда на полдня. Мы гуляем во дворе или сидим в галерее, если идет дождь. Она рассказывает о Венеции — о доме, который я оставил, и мое сердце попеременно сжимают ностальгия, светлая тоска и радость. Я киваю и отвечаю вежливо. Она спрашивает, не скучно ли, хватает ли еды. Я благодарю. Она улыбается. Мы оба знаем, что это не дружба — но пока так удобнее обоим. Я не знаю, дошло ли письмо. Мария утверждает, что его доставили на следующий же день, но клянется, что ответа не было. Из опаски, что его прочтут, я написал сухие, деловые строки. Ни слова о плене — и так понятно, где я, что со мной. От отца не пришло ни весточки. И, зная его суровый характер, я тому скорее был рад. Он бы не поскупился на желчь в отношении сына, который стал воевать на противоположной стороне, да еще и проиграл. Не отрекся бы, но и не стал нежничать. Пусть лучше молчит. Микеланджело все это время не появляется. Я знаю, что он на войне — слышу, как солдаты обсуждают у ворот. Но знать и ждать — разные вещи. Каждый вечер я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Он возвращается на пятый день. Я узнаю об этом из-за шума. Лошади во дворе, голоса, смех. Потом тишина, будто дом затаил дыхание. Я подхожу к окну — быстрее, чем сам это осознаю. Вижу лишь мелькнувший силуэт — широкие плечи, быстрая походка. Кажется, он даже не поднял голову. Вечером в коридоре пахнет жареным мясом и пряностями. Из-под пола — оттуда, где располагалась трапезная, — звенит посуда. Я слышу голоса — его и Марии. Негромкие, скорее спокойные, нежели по-настоящему радостные. Но его голос — даже сквозь пол я опознаю в нем расслабленные ноты, которые когда-то так хорошо знал. На какое-то время я забываюсь. В зыбкой грезе о времени, когда он говорил так со мной. И улыбался через стол, передавая вино. А затем, когда голоса смолкают, я прихожу в себя. Сердце колотится в груди. Что бы он увидел, когда вошел? Мои раскрасневшиеся глаза? Как я обхватил себя руками? Проклятье. Мне страшно. Что он ворвется — с извинениями, с упреками, с чем угодно. Что потребует разговора. Что хотя бы заглянет. А я не смогу ответить. Или отвечу — так, что опять пожалеем мы оба. Но ничего не происходит. Я так и не спускаюсь на ужин. Никто не стучит. Ночью не спится. Каждый скрип заставляет вздрагивать. В горле сворачивается удушающий ком. Я лежу и смотрю в потолок — синие и золотые узоры, — и гадаю, чего добивается Микеланджело. Он ведь хотел меня видеть? Мечтал о том, чтобы спать под одной крышей? Что ж, его мечта сбылась. И, кажется, больше ему ничего не требуется. И я не понимаю, что чувствую. Разочарование — от того, что ко мне не бегут при первой же возможности? Или страх — вдруг он играет на уровень выше меня и даже Марии? Кем он стал за эти полтора года, что задумал? К утру глаза будто запорошило песком. Я успел подремать, но совсем немного. Стук в дверь раздается ближе к полудню. Я вскакиваю, сердце ухает в горло. — Входите. Дверь открывается — и на пороге стоит Иоанн. В простой дорожной накидке, с сумкой через плечо и с тем же спокойным лицом, что в монастырской библиотеке. Его сопровождает лишь служанка, но и та, едва доведя его до дверей, уходит в противоположную сторону — Ты… — выдавливаю я. — Как ты здесь?.. Иоанн закрывает за собой дверь и опускает сумку на пол. — Я получил твое письмо, — просто говорит он. — И готов тебя выслушать. Во что ты на этот раз угодил, Лео ди Венециа? Утерев выступившие слезы, я подскакиваю и крепко обнимаю его. И в тот момент я всем сердцем благодарен Микеланджело за то, что он позволил нам встретиться — вот так, наедине.