Лабиринт палаццо

После ухода Иоанна я наконец обретаю покой. Я знаю, что меня не бросят на произвол судьбы, и это внушает мне уверенность. Я решаю проверить совет: посмотреть, заставят ли меня общаться, или правда оставят в покое. Проходит несколько жарких дней. Лето вступает в права без лишних церемоний: солнце палит с утра, к вечеру воздух густеет. Жизнь течет по привычному руслу — еда, короткие прогулки во дворе, книги. Микеланджело, как и предсказывал Иоанн, не живет в палаццо сутками напролет. Уезжает с рассветом — войска, советы, дела. А когда остается, я легко его избегаю: ведь знаю каждый коридор, переход и лестницу. Слуги по-прежнему не говорят со мной, но и не останавливают. Я могу заглянуть даже в господскую опочивальню, если бы того пожелал. Тогда я позволяю себе больше. Вечерние прогулки по галерее и саду. Обеды с Марией — спокойные, вежливые, с отвлеченными беседами о приливах и отливах, обнажающих дно каналов. Я расслабляюсь. И вот однажды я задремываю в саду, прислонившись спиной к платану, в объятьях его корней. Сон легкий, но крепкий, и сквозь него я ощущаю лишь как ветер касается висков. Когда тело затекает, я просыпаюсь. На темно-синем, вечернем небе, горит несколько ярких звезд. Во внутренних галереях палаццо трепещут огоньки факелов, и не видно ни души у запертых ворот. А когда я потягиваюсь, то с плеч сползает покрывало — чужое, пахнущее лавандой. Сердце замирает. И тогда я осознаю, что по соседству — не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы слышать дыхание, — так же, в корнях платана, сидит Микеланджело. Шелестят страницы. Первый порыв — вскочить и уйти. Ноги уже напрягаются. Но я замираю. В этой хрупкой неподвижности мне и впрямь мерещится — на миг, всего на миг, — что мы по-прежнему друзья. И между нами не лежат пропастью полтора года и наши поступки — мои опрометчивые решения, его отчаянные надежды. Кажется, что я могу поговорить с ним, как раньше. И я, да простит меня Всевышний, не устоял перед искушением. — Ты не расстроен, — бормочу я едва слышно, — что я с тобой не общаюсь? Краем глаза ловлю, как рука замирает над страницами. Но он не поворачивается, не смотрит — Нет, — лишь безмятежно звучит его голос. Отчего-то укалывает раздражением. — Не запрешь меня в комнате? Не будешь отнимать еду? — Я не стану так обращаться с дорогим мне гостем. Свербит еще сильнее. Пока что не понимаю, почему. Осознаю лишь, что хочу разрушить спокойствие в его голосе. — Я решил какое-то время с тобой не общаться. — Меня все устраивает. От вспышки злости я поворачиваюсь вбок и смотрю в упор. Микеланджело глядит куда-то прочь, на трепещущие листья. — Раз так, то с чего устроился у меня под боком? Уже выпалив, я вдруг понимаю: какая-то себялюбивая часть меня надеется снова увидеть его у своих ног. Молящего, раненого, отчаявшегося, готового на все ради внимания. И я смущаюсь, осознав это. Что за мерзость скрывается во мне? Откуда она взялась? — Мне хотелось ненадолго забыться. Представить, будто ничего не случилось. Будто мы все еще друзья — отзывается то же самое чувство, тоскливо нывшее в груди. Я ловлю себя на том, что начинаю тянуться к его плечу — привычным, старым жестом, — чтоб потрепать, но одергиваю себя. Нельзя забывать, кто я. Пленник, а не гость. И все же сочувствие прорывается наружу: — Брось эти бесплодные грезы, они тебя лишь мучают. Посмотри на Марию — она любит тебя по-настоящему, желает счастья. Она сама об этом сказала. — Она говорит мне об этом постоянно, — усталым эхом произносит мой бывший друг. — Так выбери ее? Что сложного — любить девушку, которая на расстоянии протянутой руки, состоит с тобой в законном браке, красива, умна и уже вложила в твои ладони свое живое сердце? Но Микеланджело, все так же не глядя на меня, отвечает, и на этот раз в его голосе я слышу вежливую прохладу: — Я приму к сведению этот совет. Теми же словами, тем же голосом он отвечал на докучливые просьбы и назойливые требования — семьи, друзей, знакомых. Замена грубого «сам разберусь». Несокрушимая стена, пробившись за которую, ты встречал вульгарное «иди к черту». — Упрямец, — фыркаю я и поднимаюсь на ноги, стряхивая одеяло на землю. — Вечно ты так. Иду прочь. Напоследок, у двери в дом, меня тянет обернуться — не знаю, зачем. Проверить, что он все так же безразлично пялится в небо? Микеланджело смотрит на меня. В вечернем сумраке я различаю теплую улыбку — полузнакомую. Он никогда не смотрел на меня, словно Орфей на Эвридику. Я зарекся с ним общаться, но вместо того провел беседу. Однако, как ни странно, не почувствовал себя проигравшим.