Лабиринт палаццо

К концу месяца я задерживаюсь на службе в часовне палаццо. Остаюсь стоять на коленях после причастия, даже когда все покидают часовню. С закрытыми глазами молю о том, чтобы смертная тень не миновала, но хотя бы помедлила, прежде чем накрыть мой дом. — Я тебя обыскался, — порой в этом сиплом голосе проскакивают знакомые, чистые ноты. — Никогда бы не подумал, что ты станешь столь набожным после плена. — Я думал, ты уже спишь, — оглядываюсь. Иоанн взирает на алтарь с задумчивым спокойствием. — Решил пожелать добрых снов перед тем, как отойду ко сну. Я замечал это и раньше. Всякий раз, как встает на ноги, ищет встречи со мной. По мелочам и по делу, но главное — убедиться, что я все еще здесь. Что меня не поглотила зимняя ночь. — Но сначала присяду, — бормочет Иоанн, осторожно опускаясь на скамью. — Грешен, проспал вечернюю службу. Отмолю, как знаю. Ты иди, не жди меня. Сидя, он почти похож на себя прежнего — монаха, который без устали сновал по библиотеке, выискивая том за томом, рукопись за рукописью, а затем часами засиживался с пером и кистью. Печаль ложится на мои плечи вместе с отблесками прогорающих свечей. Из-за ставней сквозит холодом. Я сажусь рядом. — Выслушаешь? — Всегда, — спокойно отвечает он. Я открываю душу. Говорю, как меня опьянила власть — поначалу. Как я думал отомстить, исчезнув бесследно после того, как заточу в сердечный плен в ответ на собственный. И про то, как познал счастье и грех с обоими. Как сладостное чувство растопило изначальную тьму в моем намерении без следа. — Но если бы я хотя бы догадывался, что мое отсутствие сделает с тобой, — добавляю я под конец, повернувшись. Иоанн смотрит на меня — спокойно, без осуждения. — То сбежал бы в первый же день, как оказался там. Я бы пожертвовал всем, чтобы тебе стало легче. И я тем более не оставлю тебя теперь. Я хочу помочь. Кривая улыбка стала уже привычной. Я не хочу к ней привыкать. — Это не твоя вина, — негромким эхом отзывается Иоанн. — Моя болезнь… она привела к Господу многих в моем роду. Она одолевает рано или поздно. Помощи нет. Пропасть разверзается под ногами. Я пробую устоять: — Ты уверен? Может, есть снадобья в других странах? В Венецию приплывает много кораблей сарацинов, их медицина творит чудеса… — На чудеса способен только Господь, Лео, — с легкой укоризной прерывает монах. — Но я бы посоветовал все-таки вернуться в Венецию, как пройдут морозы. Не задерживайся рядом со мной, когда у тебя есть люди, которые любят тебя. — Но ведь ты тоже… — я проглатываю эти слова. Не мне их произносить. — Почему ты меня гонишь? — Я не гоню, — он вздыхает и трет лоб подрагивающей ладонью, отводит глаза. — Я хотел увидеться на Рождество, пока еще похож на себя. И благодарен, что ты приехал проведать меня этой зимой. Но конец, он… На миг словно теряет нить. Взгляд размывается. — …непригляден, — заканчивает после долгой, тягучей паузы. — Лучше не станет. Не стоит омрачать память обо мне тем, что будет дальше. — А что дальше? — шепчу я. Глаза жжет. — Прости, но… — сиплый голос становится совсем тихим. — Я не хочу об этом говорить. Мне тоже страшно. Часть меня хочет бежать отсюда сломя ноги, чтобы не видеть, как он медленно угасает и превращается в тень. — Я хочу остаться, — когда моргаю, чувствую влагу на ресницах. — Не пропустить ни дня из тех, которые тебе отведены. Если… если ты все еще считаешь меня другом, душа моя. После всего. Он поднимает взгляд, когда мой голос ломается. Тянется навстречу, укладывая мое лицо на свое плечо. Я выдыхаю, чувствуя грубую ткань под кожей. Вдыхаю и не могу поверить, что он — живой, теплый, — меня оставит. — Помнишь, я говорил, что буду счастлив, если ты вернешься в Падую? — дрожь в поглаживающих меня по плечам руках отзывается болью в горле. — Я не отказываюсь от этих слов. Он простил меня. Я даю волю слезам.