The lights go out.

Была уже поздняя ночь, когда Оливер наконец-то вернулся в номер. После тяжёлого Гран-при хотелось хоть немного отвлечься, особенно учитывая его внезапный сход. Поэтому им и ещё несколькими людьми с паддока было принято решение сходить в клуб почти сразу после всех интервью. Естественно, перед этим Олли написал Антонелли, спросив, не против ли тот, и итальянец как и ожидалось ответил, что: «Конечно нет,  веселись». Ничего не предвещало беды. В их номере было тихо когда британец зашёл. Берман разулся и прошёл внутрь. Лёгкая ночная прохлада бродила по тёмным комнатам и коридорам. Свет везде был выключен создавая темноту вокруг. Вдруг тихие шоркающие звуки послышались в гостиной. Это было странно, потому что, по предположениям, Кими уже глубоко спит, видя седьмой сон. Не будет же итальянец ждать его возвращения полночи. Но пройдя в гостиную и увидев невысокий силуэт на диване, освещаемый лишь приглушённым лунным светом, который бился в панорамное окно и проникал в комнату светлыми полосами, Оливер удивился. — Ты чего не спишь, малыш? - спросил он тихим, ласковым голосом, подходя ближе. Ответа не последовало, это напрягало британца. Глаза пытались вглядеться в силуэт ещё больше, ища ответа на свой вопрос. Тихими шагами он подошёл ещё ближе, и только тогда Олли заметил, как тело младшего несильно подрагивало. Тот повернулся, обе пары карих глаз нашли контакт между собой. — Ты чего, Кими? Всё хорошо? - обеспокоенно спросил Олли, присаживаясь на пол у колен итальянца. Руки легли на бёдра, немного встряхнув их, будто пробуждая любимого из сна. Глаза забегали по чужому лицу. - Хэй, я рядом, всё хорошо. — Нет, не хорошо! - резко вскрикнул итальянец, захлёбываясь воздухом при произношении. Эти слова разрезали тишину в комнате, резко и точно. Послышались уже более громкие всхлипы. Судорожные, полные отчаяния и невыносимой боли. Первая слеза скатилась по щеке прямиком к подбородку, по дороге сверкая, словно алмаз на солнечном свету. Затем следующая, за ней ещё и ещё... Внутри Бермана что-то дрогнуло и болезненно сжалось. Ощущение было, как будто ребра одни за другим ломаются с тихим-тихим хрустом впиваясь в плоть и сжимая органы. Видеть, как его любимый всем сердцем человек плачет, было невыносимо. — Кими, что случилось? - обеспокоенно затараторил он, хватая сидящего перед ним итальянца за руку. Та дёргалась на всхлипах младшего. - Кими, скажи, что случилось! И после этого какая-то маленькая ниточка, держащая последнюю капельку рассудка, сорвалась. Эта была последняя капля в и без того полный бокал. И он оглушительно громко в тихой комнате треснул по швам и пролился на стол. — Я-я... Я не... - пытался между уже усиливающимися от истерики стонами вымолвить парнишка. - Я же не достоин этого всего? Да? - тёмные глаза наконец поднялись. Они были наполнены болью. В лунном свете блестели слёзные дорожки на щеках. Внутри у обоих парней в комнате что-то с треском ломалось. Что-то уже дороже костей. — Нет-нет! Кими! Что ты такое говоришь? - глаза судорожно изучали по родное лицо. Мысли пытались подобрать слова, чтобы помочь итальянцу сейчас, сделать легче, разделить боль. - Кими, ты достоин своих побед, ты достоин всего, что у тебя есть и чего нет! Не неси- — Нет! Нет, Олли! Неужели ты веришь в этот бред? Посмотри на вещи реально, я постоянно ошибаюсь! Постоянно!! Почти на каждой гонке я допускаю ошибки! Кучу ошибок! И сейчас... Сейчас я мог выиграть! Понимаешь? Я же обогнал его! Но... - итальянец затрясся. - Но я сошёл... Сошёл, Олли! Да ещё и получил такой позорный штраф! — Но в этом нет твоей вины... Все ошибаются, милый, это нормально. - Британец поднялся и попытался обнять задыхающегося от собственных слёз итальянца. Но у того поперёк горла встала кость. Не дающая вдохнуть, выдохнуть и успокоиться. До этого он просидел молча часов 5, накручивая мысли по кругу. Тяжёлые шестерёнки запутывались в плотной паутине, не давая двигаться и мыслить трезво. Мозг был перегружен и перебит. Парень загнал себя настолько сильно, что сейчас казалось, что последняя ниточка, держащая его тут, сорвётся, и он упадёт в пропасть без выступов, из которой невозможно выбраться. Кими оттолкнул Оливера, выбравшись из объятий. Он забился в угол дивана и закрыл ладонями глаза. Холодные слёзы начали стекать ручьём по рукам. Истеричные всхлипы заполнили пространство. Берман застыл. Ему стало ещё больнее от этого зрелища. Брови выгнулись в бесконечной потерянности. — Кими, успокойся. Всё хорошо. — Олли положил руку ему на колено. Но то отдернулось и скинуло её. Сейчас итальянец не был, как обычно, жизнерадостным и шутливым. Он напоминал дикого побитого зверя, которого загнали в угол и угрожали тем, что побьют. — Кими, тебе нужно отдохнуть. У нас сейчас как раз перерыв. Давай съездим куда-нибудь? Море, свежий воздух. — Олли, отвали! Хватит! Мне ничего не надо больше. Особенно от тебя. Ну почему ты не можешь просто оставить меня в покое! — слова прозвучали громко. Оглушающе. В ушах зазвенело, а у горла затянулась колючая проволока, как поводок, оттягивая назад. В слова не хотелось верить. Но колючий комок не дал к себе прикоснуться, не дал ласке дойти до корня мозга а лишь оттолкнул. — Отъебись! Мне не нужна твоя помощь! Я ненавижу тебя, не прикасайся ко мне, Берман! — как будто с рыком проговорил младший, продолжая заливаться слезами. В груди что-то кольнуло, больно, серебрянная стрела слов прошла прямо сквозь ребро в сердце. Что-то с хрустом окончательно сломалось. Уставшие глаза Оливера теперь не видели перед собой любимую итальяшку. Нет. Теперь это был кто-то чужой. Кто-то, кто появляется на улицах города вместе с тобой, но тебе в душе противно от его тени рядом. Где-то на корке мозга он понимал, что Кими не виноват, это просто эмоции, это неправда. Но Олли не безэмоциональный. Был. Оглушительный выстрел холода вошёл внутрь через ухо и, словно червь, впился в мозг, став ещё одной извилиной внутри. Стало больно и холодно. Стало все равно. Антонелли продолжал задыхаться от внутреннего напада эмоций, воздух выходил из грудной клетки кашлем тонущего человека в океане. Берман молча смотрел. Словно он был не тут, а где-то за стеклом, которое не пробить пулей. Внутренний позвоночник сложился пополам, выйдя из спины. Без крови. Без чувств. И теперь уже у весёлого и доброго Олли навернулась пелена перед глазами от бессилия в этой ситуации. Не хотелось расстраивать итальянца ещё больше, не хотелось ранить сильнее,  поэтому он молча встал, развернулся спиной и направился в сторону выхода. Заплаканные глаза подскачили вверх услышав отдаляющиеся шаги, обращая внимание на высокий силуэт. Нет. Не этого хотел Кими. Нет, нет, нет. Он попытался встать и остановить своего партнёра, но ноги не держали от судорог, он упал, приземлившись коленями на мягкий ковёр. — Олли! — послышался громкий всхлип, но было уже поздно. Тот вышел с номера и закрыл входную дверь. Теперь он остался один на один с бурей. С тяжёлым весом на плечах, который топил его в тёмном омуте воды. Итальянец закашлялся и ударил кулаками по пушистой поверхности. Больно. Больно. Больно. Внутри ураган бил по рёбрам и отдавал в горло, сжимая его, отчего вырвался гортанный кашель вперемешку с всхлипами. Тяжёлые слёзы пропитывали ковёр. Он трясся. Он совсем не хотел, чтобы между ними все закончилось именно так. Антонелли долго держал в себе все переживания, скрываемые за весёлой маской. Слишком долго. Слишком много. Слишком больно. Сердце затрещало по швам, разливая все своё содержимое по  другим органам. Казалось, что прямо сейчас от всей тревоги и всего урагана внутри его вырвет прямо тут. Все несказанные слова выльются потоком и впитаются в белоснежный ковёр отвратительным пятном. Итальянец прокручивал в голове все произошедшие события, то, как на него смотрел Тото после сообщения о штрафе, то, как разочарованно смотрел Рассел ему в глаза своей леденящей холодностью и безразличием, как он не сдержал эмоций во время уик-энда в Канаде. Он вспоминал все. И добивочным стало последнее воспоминание о Бермане. Нет. Кими не мог без него. Как он будет? Что ему делать? Он любил его до кончиков пальцев, до кончиков всех ресничек. Нет, нет. Представлять будущее дальше было больно. Вся грудь заполнилась ноющей болью. Уже не моральной. Уже физической. Он не мог больше этого терпеть. Размытый взгляд поднялся вверх, смотря в сторону кухни. Больной усталый мозг дал последнюю команду. Добивающую. Идею, которая при трезвом рассудке покажется бредом наркомана на улице или депрессивного подростка, но не сейчас. Сейчас это был выход. Ватные ноги подняли подкошенное тело, он шатался, но шёл. Уже возле кухонного стола Кими опустился на колени, предварительно схватив маленький белый бокс с красным крестом посередине. Берман всегда брал с собой в дорогу большое количество таблеток. Всех. Начиная с таблетниц, полных витаминов, заканчивая сильнодействующими успокоительными и пилюлями от давления. Как заботливая мама в детстве он продумывал все риски заболеваний. Руки дрожали, в голове была тысяча мыслей, но ни одна не цеплялась и не останавливала действия итальянца. Крышка щёлкнула. Оглушительно громко в пустой квартире разорился этот звук. Судорожно, будто спеша на последний поезд, пальцы брали все подряд упаковки, выталкивая из каждой по паре таблеток. Кими не знает, почему действует именно так. Казалось, он вообще ничего уже не знает. Набрав полную горсть белых и цветных камушков, он нащупал рядом пятилитровую бутылку воды. Они вместе с Олли вчера заказали её в номер, чтобы хватило на несколько дней. Парень открыл рот. Дрожащая рука вложила сразу всё, что было. Рвотный рефлекс придал мерзости, пока он заглатывал свой яд. Но он проглотил. Поставив бутылку на пол, с тихим всплеском Антонелли оперся головой на стену сзади него. В ушах зазвенело. Мысли наконец-то остановились. Стало тихо. Немного приоткрыв глаза, в лунном свете перед ним сидел Берман, тот улыбался ему своей привычной, тёплой, полной заботы и нежности улыбкой. Он приблизился и обнял итальянца за плечи. Тепло. Кими улыбнулся, не в силах пошевелиться и ответить тем же, просто закрыл глаза. Нос уловил любимый запах духов медвежонка. Кими всегда успокаивал их аромат. Хорошо... Спокойно... Наконец-то всё закончилось... *** Прошло часа два или три. Дверь в прихожей скрипнула и после негромко закрылась. В номере было тихо. «Наверное, успокоился и уснул», — пронеслось в голове у британца. Он облегчённо выдохнул и прошёл внутрь. Все та же прохлада бродила по комнатам, немного колыхая шторы. Олли направился в гостиную. В руках у него был белый пакет, полный любимых сладостей и напитков Антонелли. Он понял, что был неправ, оставляя его в таком состоянии одного. Поэтому в планах было извиниться чуть ли не на коленях вымаливая прощения. Зайдя в комнату, он включил свет и удивился пустующему дивану. Итальянца на нем не было. «Наверное ушёл в спальню», — пронеслась в голове первая мысль. Туда он и направился, но там его милого тоже не было. Уже становилось тревожно. Олли поставил пакет на пол и начал быстро, судорожно бродить по квартире в поисках: на балконе — пусто, в туалете — пусто, во второй спальне — тоже никого. Тревожный ком накрыл его душащим одеялом. Британец зашёл на кухню и застыл. — Кими!! Кими просыпайся!! Кими! Прошу! — руки обхватили чужой холодный подбородок, глаза судорожно забегали по лицу, ища хоть маленький намёк на жизнь, бьющуюся в венах. Но они не находили. Берман судорожно схватил руку итальянца под костяшку запястья, ища пульс, ища биение сердца. Но его тоже не было. Был только холод. Слёзы навернулись на глазах, и Олли сорвался на крик: — Кими, твою мать, ответь мне! Пожалуйста, Кими! Берман начал трясти его, не веря в происходящее. Дрожащими руками он набрал номер скорой помощи и наорал на девушку, принимающую вызов, чтобы те ехали быстрее, после чего обнял бездыханное, уже остывшее тело. Но времени уже было достаточно. Уж слишком поздно куда-то торопиться.