Эпилог воющей тоски

Иван Дмитриевич не сразу понял, что произошло. Когда утром спросонок прохаживаясь по комнате он взглянул в то место, где стояла кровать Андрея Ефимовича и где в данный момент было пусто он даже не особо удивился; подумал, что это все события вчерашнего дня - злая шутка, которую сыграла с ним голова, что бы потешить свои нездоровые мысли о неравенстве его сожителей и людей вне. Он наматывал круги по палате как обычно, ровно и размеренно, но отчего-то уже не так энергично, как предыдущие несколько лет; ему было обидно. Обидно, что Андрей Ефимович, которого он считал низшей кастой и подлецом все таки никогда так и не испытал тяжести жизни взаперти, где людей ежедневно унижают и втаптывают в грязь. "Этот предатель, вероятно, сидит себе сейчас в своем просторном кабинете да тешиться чаепитием. Потом опять небось явиться ко мне и начнет: "Иван Дмитриевич, как я рад вас видеть!" своим уставшим, виноватым голосом. Сам-то бед не видал, а меня утешать пытается, галиматья!.." ─ Думал Иван Дмитриевич, продолжая расхаживать по флигелю. Потом, когда в обед Никита принес какую-то жижу, употребление которой само по себе ставило под сомнение вопрос здоровья он был уверен в том, что врач в этот момент сам же чревоугодствует всем, чем пожелает. К вечеру молодой человек уже поник, и мысли свои отвлекал вещами более гнусными и грязными, чем одно лишь сравнение Андрея Ефимовича с самим дьяволом. Он лежал на боку лицом к стене, кутаясь в халат от холода. Странно; апрель ведь на дворе. Ему было так неинтересно, так противно и страшно, и чувства эти его окутали вместо одеяла так, что он уже и причин не мог найти своим недугам. Ведь вот-вот зайдет Андрей Ефимович со своей постоянной виноватой улыбкой и сядет к нему на кровать; может, положит руку ему на плечо и скажет что-то в духе "Иван Дмитриевич, вы хороший и образованный человек, я верю, что вы достойны большего." И пациенту станет противно, противно, противно... как всегда. Как он смеет говорить такие вещи?! Как смеет называть его другом? Молодому человеку вдруг показалось, что кто-то сел на его кровать. Он резко дернулся, словно от толчка, но не увидев никого даже рядом со своей кроватью нахмурился. Его опять настигла мания преследования, страх, не дающий спокойно жить; хотя в таких реалиях это и так было невозможно. Он стал быстро и резко оглядываться по сторонам, пугая себя еще больше. Вон в свете больничных окон и лицо видно, и кто-то из-за угла на него таращиться, и ветер как-то жутко завывает. Сердце громко билось в груди, дыхание сбивалось и в глазах мелькали разноцветные формы; последнее было самым страшным, ведь данного симптома Иван Дмитриевич не замечал за собой никогда. Он повернул голову и взглянул на паралитика. Тот шевелил губами и дрожал. Напуганному, словно загнанному в клетку Ивану почувствовалось, что он тоже начал дрожать. Так оно и было. Отворачиваясь, краем глаза тот заметил в глазах паралитика странный блеск, а потом по его щеке прокатилась слеза. Он отвернулся: ему было тошно на это смотреть. Вновь закутавшись в халат он закрыл глаза, пытаясь уснуть ─ не получалось. Иван Дмитриевич дрожал все сильнее и сильнее: от холода, от страха и от обиды. Представился ему свой юный, мальчишеский образ, плачущий оттого, что колени содрал в кровь, а рядом мама сидит и успокаивает его. Говорит: "Тише, тише, Ванечка, все хорошо..." и вытирает лицо мокрой тряпкой. Ему вдруг перестал быть противен Андрей Ефимович, впервые он сам ждал визита врача. Все дрожал от холода и обнимал колени, чувствуя, как собственные щеки становятся влажными, слыша свои тихие всхлипы будто из другого мира, будто чужими ушами, будто плакал не он, а его голос в голове. Да, Андрей Ефимович ему больше противен не был, но взамен на это он стал противен сам себе. За слабость, за все жизненные выборы, его и других людей, которые привели его в это мертвое, гнилое, мерзкое и грязное место. За то, что ему хотелось выйти и быть человеком, быть любимым и утешенным. Но он пробыл в этом месте слишком долго. Слишком много побоев на его теле, свидетельствующих о том, что его слишком глубоко втоптали в грязь, он утонул там же и тогда же потерял надежду выбраться. Он верил в бога, любил, но это место казалось таким от него далёким, будто Никита ─ сам Сатана, а все обитатели палаты уже давно умерли и сейчас находятся в самом сокровенном закуточке ада, откуда не выбраться, молись ты хоть по 20 часов ежедневно. Горячие слёзы стекали по щекам и вперемешку со слюной пачкали подушку и простыню. Иван Дмитриевич знал, что лучше бы ему остановиться, ведь ни в чьих интересах не было менять ему постельное бельё, а спать на плесени не очень хотелось, но плесенью тут и так пахнет, а потому — какая к чертям разница? Их тут и так слишком много развелось, так что умри кто нибудь от пневмонии, только бы кислорода больше стало. Через несколько минут его всхлипы стали тише, он все же слегка успокоился и заснул. А сторож Никита всю ночь слышал тихое бормотание: "Андрей... Андрей Ефимыч... Андрюша..." из-за чего не мог нормально спать. Утром тревожника наказали новой порцией побоев.