Бессонница

      По стылому коридору госпиталя гуляли сквозняки. Перед входными дверями, да еще у поворота, ведущего в соседнее крыло, горело по светильнику. Тусклый тепло-желтый свет обрисовывал круги на истертом мраморном полу и мягко отражался в квадратах настенной плитки, а высоченные потолки и весь остальной коридор утопали в полумраке. Короткая стрелка висевших прямо над дверью часов была близка к цифре «два» — за окном стояла ночь, и потому не удивительно, что почти все лампочки в госпитале были выключены: после Гула с электричеством теперь даже на таких объектах было очень туго.       Из-за неплотно закрытой двери в палату раздался очередной зычный всхрап, услышав который Райнер устало выдохнул через нос, сожмурился и коротко надавил на глаза и большим и указательным пальцами. Привычный его жест, выдававший внутреннее раздражение. И не на громкого соседа даже: за те годы, что он методично ковырялся в собственной душе, бывший носитель Бронированного титана все же кое-что смог о себе понять. Ясно видел теперь, что раздражается лишь на себя за неспособность заглушить бесконечный поток мыслей и, наплевав на всё, уснуть. Не чувствовать вины. Хоть на какое-то время отключиться от всего. Не видеть снов. Не просыпаться из раза в раз уже уставшим.              В таком состоянии его могло временами отвлекать и бесить многое: посторонний шум, лишний свет, запахи. А когда он, наконец, проваливался в сон, то там его уже поджидали кошмары. Впервые это проявилось после возвращения с той самой миссии на Парадизе, а позднее расцвело пышным цветом, когда Гул был остановлен. Время от времени вставали у него перед глазами кадры прошедших битв, смертей, собственных поражений… Поразительно реальные, заставляющие сердце сжиматься до колик, а кожу покрываться холодной испариной.        Стараясь отгородиться от самого себя, Райнер с утра до вечера пропадал на расчистке завалов, перейдя потом к помощи с организацией лагеря для пострадавших. А потом, иногда и далеко за полночь, шел тёмными улицами к себе, в крохотную выданную ему квартирку под крышей старого трехэтажного дома, окруженного буйно разросшимися вишнями. Не включая света, на ощупь пробирался на кухню, открывал окно, чиркал спичкой, зажигая кривой огарок свечи, и от него прикуривал крепкую папиросу, предварительно сплющив ее с одного конца. Сидел так, окруженный табачным дымом, темнотой и потоками мыслей, завороженно глядя на дрожащее пламя, пока от папиросы не оставался жалкий окурок. После — скромный ужин, помывка и, если повезет, часов четыре-пять сна. Если уж совсем все сложится хорошо — непрерывного. И, может даже, все шесть.       Райнер подумал, что ребята, наверное, были правы — в то время он и посадил здоровье. Ведь тратил силы как раньше, легко бросая вызов новым задачам, то ли действительно забывая, что регенерация титана осталась в прошлом, то ли (в чем даже самому себе вряд ли бы признался) поступая так из болезненной самоотверженности, крепко замешанной на чувстве вины. В результате он стал быстро уставать, ослаб, да еще и заимел в частые посетители разного рода боли.       Не стоило, наверное, отмахиваться, почувствовав пару недель назад начинающееся недомогание, прислушаться к советам той же Пик, заметившей у него лихорадку. Но многие из его окружения уже слегли на тот момент с повальной простудой, а дел было по-прежнему невпроворот. Закончилось же все тем, что Габи, Фалько и Пик пришли прямо к нему, когда он утром из-за слабости и высокой температуры не смог даже из дома выйти. Не слушая его вялых возражений, Брауну помогли одеться и на автомобиле доставили прямо в госпиталь. Принимавшая его врач общей практики, завершив осмотр, отложила в сторону стетоскоп и ровным усталым голосом поведала, что это бронхит, к лечению следует приступить незамедлительно и нет, дома отлежаться на этой стадии уже не получится, если, конечно, он не хочет, чтобы болезнь перетекла в пневмонию. Пылающий горячечными пятнами и тяжело кашляющий Райнер тогда только обреченно кивнул…               Справа скрипнула входная дверь, следом раздались легкие шаги и уже знакомый голос:       — Почему не в палате? Плохо себя чувствуете?       Он обернулся.       — Нет, все в порядке, я просто… Просто вышел подышать.       В руках у подошедшей к нему доктора, той самой, что ставила ему первичный диагноз, был алюминиевый чайник, который она держала за ручку, как-то совсем по-домашнему натянув на ладонь рукав форменного халата. Её всегда собранные в пучок волосы сейчас были распущены и свободно лежали на плечах. Райнеру отметил тогда, что это уже второй раз, когда он видит не привычный ее строгий образ, если не сказать — маску, а другое что-то, словно заглядывает за едва приоткрытую дверь.              …дня три назад он вышел во внутренний двор госпиталя и не спеша направился по уже знакомому маршруту: вдоль правого крыла, дальше и дальше — туда, где к торцу основного строения прилепились темно-рыжими кирпичными боками хозпостройки: прачечная, склады, котельная с угольным сараем. Часть из них, видимо, возводилась уже позднее и по какой-то нездешней логике. Иначе было не объяснить, почему в итоге получилось не строгое и продуманное пространство, а настоящий лабиринт проходов и укромных закутков.       Стояла ранняя весна. Несмотря на то, что в целом климат этой части Марли можно было назвать довольно мягким — зимой снег редко держался дольше трех-четырех дней подряд — на конец февраля и начало марта приходилась самая холодная и промозглая погода. Вот и сейчас по небу стелились низкие клочковатые тучи, сырой порывистый ветер заставлял поеживаться и прятать руки в карманах. Земля в пустующих цветниках была голая и темная, лишь кое-где торчали безжизненные остовы прошлогодних цветов, а газон был похож на чью-то свалявшуюся желто-бурую шерсть.       Райнер нащупал в кармане пачку папирос и тяжелую бензиновую зажигалку с блестящими полированными боками. Папиросы в обмен на пару продуктовых карточек достал для него пожилой истопник, живший тут же, в каморке при прачечной — свои тогда категорически отказали, ссылаясь на его болезнь. Курить, как только он стал себя получше чувствовать, захотелось страшно. И разумно полагая, что не стоит пациенту с бронхитом предаваться подобным радостям у всех на виду, он облюбовал небольшой тупичок между глухих стен склада и топочной. За несколько дней Райнер никого в этом тайном укрытии не встретил, хотя стоявшая там ржавая банка периодически пополнялась чужими тонкими сигаретными окурками.       Он медленно курил, опершись спиной о кирпичную стену и бездумно разглядывал какой-то узловатый пень с торчащими из него мощными побегами, когда услышал приближающиеся шаги. Из-за угла вышла его доктор в накинутом поверх медицинского халата пальто. Заметив пациента, она приостановилась и слегка наклонила голову, переводя взгляд с его лица на руку в зажатой в ней папиросой. Задумчивость на ее лице сменило выражение, от которого его, по сути, взрослого уже мужика, кольнуло в грудь нечто, напоминающее смущение. С похожим выражением на него в далеком детстве смотрела мама, когда он совершал незначительную, но досадную глупость. Но Райнер Браун давно уже не был маленьким мальчиком, которого могли всерьез волновать такие вещи. Выдохнув в серое небо струю дыма, он хрипло произнес:       — Добрый день, доктор.       — Здравствуйте, господин Браун, — бесцветным голосом отозвалась та, подойдя ближе, отзеркалила его позу и, к удивлению Райнера, щелкнула извлеченным из своего кармана портсигаром, ухватив тонкую импортную сигарету с красным оттиском на боку. На безымянном пальце её правой руки сверкнуло тонкое золотое колечко. Райнер чиркнул колесиком зажигалки. Курили молча, каждый думая о своем. Бывший Бронированный титан, одетый в мешковатую больничную робу неопределенного цвета, старую военную шинель и такие же ботинки, остановившимся взглядом таращился на куст напротив, снова провалившись в воспоминания. Не видел, как доктор изредка, украдкой на него поглядывала. Потом она отправила окурок в ржавую банку и ушла, чавкая сапогами по жухлой мокрой траве. Райнер же еще какое-то время стоял, вдыхая едва ощутимую вуаль запахов камфарного масла, лаванды и дыма чужих сигарет…              — Нет, все в порядке, просто… Просто подышать вышел.       — Не стоит в вашем состоянии пренебрегать сном. Он помогает организму быстрее восстанавливаться. Исследования последнего десятилетия говорят в пользу того, что…       Райнер, не дослушав эту словно по учебнику заученную фразу, произнесенную назидательным тоном, раздраженно повел плечом и, переведя взгляд на окно, буркнул:       — Не спится, а воздух в коридоре посвежее, чем в палате. И я никому тут, вроде, не мешаю.       Он ждал, что его оставят уже наедине с самим собой, особенно после того, как он повел себя невежливо, но доктор никуда не торопилась. Легонько звякнула крышка, когда она аккуратно взяла чайник в другую руку.       — Я в курсе, что у вас проблемы со сном, господин Браун. Санитарки видели вас тут ночью не один раз. Знаете, обычно пациенты, у которых среди прочего бывает постоянная бессонница, — последнее слово она особо выделила, словно ставя под сомнение, — у нас лежат в другом крыле. Некоторых из них вы, наверное, успели увидеть. Им разрешают в хорошую погоду прогулки по внутреннему дворику.       Райнер возмущенно уставился на нее:       — На что вы намекаете?       — Я не намекаю, а прямо говорю — раз проблема есть, следует говорить о ней сразу. Вам бы уже давно назначили нужные препараты, — она покачала головой, внимательно вглядываясь в лицо Райнера, будто искала признаки болезни. Речь ее уже не звучала так формально, как пару минут назад, в голосе появились усталые нотки.       Возразить было нечего, и с досадой подумалось, что она, наверное, права. Райнер отвел взгляд и сделал вид, что рассматривает что-то в ночной темноте.       — Идёмте, выдам вам успокоительное, а завтра покажетесь на приём.       — Не нужно, — он абсолютно искренне считал, что всё это лишнее, ведь происходившее с ним вовсе не было тяжелой болезнью, на которую позволительно тратить бесценные лекарства и время докторов. — Я на поправку иду, бронхит почти побеждён. Остальное не стоит внимания. Доброй ночи, доктор.       На него посмотрели пристально и одновременно очень устало. Как если бы Райнер с бараньим упорством пытался скрывать какой-то всем очевидный факт.       — Доброй.       Звук её шагов разлетелся по пустым коридорам, отражаясь от плитки и теряясь где-то под потолком, затем плавно затих, и Браун, наконец оставшийся один на один с собой, вдруг очень удивился, что это состояние не принесло ему ожидаемого облегчения. Вдобавок обидно жгло чувство, что ему только что заглянули под кожу. Или, учитывая все обстоятельства, под броню. Вот так вот просто, без долгих задушевных бесед, сходу, безошибочно. И так это противоречиво ощущалось — одновременно и стыдно, ведь он, как мог, старался скрыть эти болезненные порождения собственного мозга, а с другой — стало как будто самую малость полегче оттого лишь, что просто… разглядели? Райнер задался вопросом, сколько же лет доктору? На первый взгляд — примерно как и ему, но едва заметные морщинки на лбу и в уголках глаз и редкие серебрящиеся в темных волосах седые ниточки заставляли задуматься. К тому же, должность у нее была такая, на которую быстро не попадешь. И это кольцо на пальце…       За окном всё больше расходилась непогода, ветер усиливался, гудел и завывал по вентиляционным шахтам, словно покойник. Сосед всё так же храпел, хоть и сменил тональность. Из дальнего крыла доносился чей-то кашель. Мешанина мыслей снова начала лениво расползаться изнутри черепа, не давая успокоиться. Он с силой растер лицо и уставился своё отражение в тёмном окне, словно ища совета. Сквозь его стеклянного двойника тускло светили огни противоположно крыла госпиталя — отделения для душевнобольных.              Через десять минут Райнер уже негромко, но решительно постучался в приоткрытую дверь кабинета и, не дождавшись ответа, ломанулся внутрь, о чем сразу же пожалел. Настольная лампа едва освещала крошечный кабинет, забитый мебелью: всю левую стену занимали шкаф и стеллаж, заставленный какими-то папками, книгами, колбами, перед высоким окном темный лакированный стол. У свободной стены притулилась парочка разномастных стульев. Райнер застыл: сидевшая за столом доктор сердито вытирала обеими ладонями слёзы с покрасневшего лица.       — Простите, я не хотел, — косясь в сторону, промямлил он. — Я пойду.       — Браун, подождите.       Она шмыгнула носом и попыталась улыбнуться, прошла к шкафу и открыла скрипучую створку. Тоненько зазвенели стеклянные флаконы с лекарствами.       — Я так понимаю, пришли за успокоительным. Сейчас, подождите секунду.       Райнер готов был провалиться сквозь землю. Уж лучше бы на него наорали и выставили за дверь! Не пришлось бы видеть этих отчаянных попыток вести себя как ни в чем ни бывало, но, чтобы не сводить чужие старания к нулю, терпеливо дождался, пока ему выдадут заветную таблетку и стакан воды. Он понятия не имел, как успокаивать чужие слёзы, да и уместно ли это сейчас, и потому постарался хотя бы не говорить лишнего.       — Спасибо вам.       Он в нерешительности замер и всё-таки взглянул на неё, поймав ответный взгляд. Очень грустный, глубокий, полный одиночества. В её глазах снова стояли слёзы, она вздохнула прерывисто, протянула стакан и лекарство, мимоходом касаясь его пальцев теплой слегка дрожащей рукой. Слезинка расчертила левую щёку. Правую. Робкий полушаг навстречу. Еле уловимый запах лаванды, еле слышный шепот:       — Я должна помочь хоть кому-то… Но у меня не получается, опять! Сколько можно пытаться, если все впустую…       В груди у него заскребло, отозвалось колко — сколько он сам бросал сил, чтобы хоть что-то исправить. Искупить хоть какую-то часть, пока может. Не для успокоения души. Из чувства вины и долга. Но каждый раз понимал — этого недостаточно, хоть всю жизнь бейся — не осилишь. Только вот откуда у неё-то эта боль появилась? Он был так растерян что, боясь навредить пустыми словами, сделал единственное, что смог: робко, невесомо, почти по-детски погладил по плечу, безмолвно успокаивая: «это ничего, наладится как-нибудь».       Всхлипнув, она потянулась навстречу, как будто эта его неловкая попытка утешения смела какую-то невидимую преграду, и никаких ролей, никаких условностей теперь между ними не было. Осталась лишь человечность, лишь попытка расслышать чужую боль и сделать её хоть отчасти — не меньше, нет, — более посильной. Райнер, споро спихнув стакан и таблетку на ближайший стеллаж, осторожно обнял её в ответ, словно стараясь через прикосновение поделиться неизвестно откуда в нем самом вдруг взявшимся спокойствием и уверенностью в том, что всё, в итоге, преодолимо, хотя еще недавно он был тем, кого медленно разъедало изнутри собственное прошлое, не позволяя вдохнуть полной грудью. Сейчас он просто растворялся, ловя отзвуки чужих эмоций, отбросив на время все, что тяготило. И потому для него стало таким естественным ощутить, спустя время, её губы на своих губах, ответить и быть затянутым в невидимый водоворот ощущений. Так ведь гораздо спокойнее, и страхи на время почти отступают… И он нежно, но крепко держался за нее, такую настоящую, тёплую. Такую хрупкую. Боялся, что если отпустит её сейчас — утонет. Испугался, что уже утонул, ведь воздуха не хватало и грудь горела огнём. И кружилась голова от ощущения, что сейчас, в этот самый момент, кто-то настолько нуждается в нём.       Причины, по которой его с такой отчаянно нежностью целовали сейчас, он понять был не в силах, да и, сказать по правде, ему было все равно. Он не хотел об этом задумываться — только не сейчас, когда его прижимали к себе, мягко, настойчиво, когда проходились по напряженным мышцам спины, щекотно ерошил волосы на затылке. Сухой, пряный запах лаванды въедался под кожу, призывая вдохнуть еще и еще. Осмелев, он позволил себе больше — запустил пальцы в тяжелый, струящийся шелк волос и, прервав поцелуй, горячо выдохнул, невесомо проведя носом от её скулы по шее вниз, туда, где под распахнутым халатом виднелся ряд маленьких пуговиц строгого тёмного платья. Едва слышно, сквозь сжатые зубы, втянул воздух, ощутив, как настойчиво она прошлась ладонью по его груди вверх-вниз. Один раз, другой… Если у него и были какие-то сомнения, то теперь они просто лопнули, подобно мыльному пузырю, оставляя внутри лишь жаркое нетерпение, которое только больше разгорелось, стоило ему увидеть, как она медленно тянется к пуговицам платья, и те одна за другой выскальзывают из петель, открывая, сантиметр за сантиметром, слабому электрическому свету нежную кожу. Ему казалось, что он медленно сходит с ума и уже этим утром окажется в отделении напротив, если только прямо сейчас не прикоснется к ней. Он протянул руку к её разгоряченной коже…       Это и было сумасшествием, разделенным на двоих совершено неожиданно, острым, торопливым, ярким. Тяжелое, сбившееся дыхание, мягкое тепло тела под ладонями, его мало — чертова одежда так мешает и бесит, но расправиться с ней как полагается как будто бы совсем нет времени, и Райнер, сжав посильнее её стройное бедро, тут же отпускает и тянет руку ниже, еще ниже, его пальцы странно деревенеют, он комкает колючую ткань и пробирается под неё, с восторгом ощущая, как плотные хлопковые чулки сменяет упругая гладкая кожа. Останавливается на миг и снова оживает, когда она принимается покрывать тягучими мокрыми поцелуями его шею, медленно спускаясь к ключицам и ниже по вырезу рубашки, — не заметил даже, когда её успели расстегнуть ловкие пальцы… Не выдерживая нарастающей тяжести, вжимается бедрами, одновременно продвигаясь рукой под платьем ещё и ещё, оглаживая, изучая, ликуя от восторга, уловив её приглушенный стон. Один, другой…       Он подумал — их могут услышать. Увидеть даже. Нужно замкнуть так и не прикрытую до сих пор дверь, прежде чем полностью отдаться ощущениям. И крохотные размеры кабинета пришлись как нельзя кстати, позволяя, не отрываясь друг от друга, неловко отступить назад и со второй попытки закрыть-таки чертову дверь на два оборота тяжелого старого ключа… С последним щелчком замка он всем телом прижал её к старой, множество раз перекрашенной двери, осознавая — это случится. Вот прямо сейчас, в этом загромождённом кабинете с большим незанавешенным окном, за которым уже во всю бушевала непогода, в диком танце кружившая в ночном небе тяжелые преддождевые тучи. Было слышно, как заунывно свистит ветер в голых ветвях деревьев, как время от времени от его порывов тонко звенят оконные стёкла… Как глубоко, откровенно и без стеснения дышит та, что этой ночью невольно вытряхнула его из ставшей уже привычной унылой и печальной скорлупы повседневности.       Когда же она, для надежности обняв его за плечи, с неожиданной легкостью обхватила его ногой, подаваясь навстречу, Райнеру вдруг послышалось, как собственная кровь грохочет в ушах. И снова борьба с ненавистным ворохом ткани, недолгая и очень решительная, и наконец, ловя её поцелуй, Райнер одновременно подхватывает её снизу и требовательно проводит ладонью, дразня, высекая еще один стон, обещая нечто гораздо большее. Но и сам не выдерживает — слишком горячее, трепетное в его объятиях, чтобы не двинуться сейчас дальше. И дыхание перехватывает, когда к нему — наконец-то — прикасаются кожей к коже, прижимаются мягкой, упругой грудью, тянут к себе — еще ближе, так, что на плечах остаются отметины. Настолько сладко-невыносимо, что он, рыкнув, подхватывает её под бёдра, в три торопливых шага оказывается перед окном и опускает прямо на рабочий стол, едва не до краёв заваленный бланками, бумагами и папками с документами. От резкого движения стол пошатывается, а тусклый свет настольной лампы дрожит и делает все, до чего может дотянуться, каким-то призрачным и нереальным. На стенах пляшут тени, и на долю секунды Райнер ловит взглядом отражение в окне и видит все со стороны, — и это почти как фильм, и в застывшем напротив молодом мужчине с лихорадочным румянцем на щеках, со встрепанными волосами, полураздетом, не сразу узнаёт себя. Рядом, спиной к нему — второе: женщина, бледная узкая спина, наполовину скрытая за распущенными волосами, расстегнутое наполовину платье беспорядочным комом осело на талии… Лишь когда она проводит ладонью по его щеке, Браун мигает, и отражение в окне перестает казаться ему порталом в другой мир. Он переводит взгляд и накрывает её ладонь на щеке своей, всматривается и обмирает от того, какой же красивой она кажется сейчас. Нависает над ней, заставляя распластаться на спине среди всего этого бумажного безобразия, спускается поцелуями ниже и ниже, запах разгоряченного тела смешался с запахом лаванды, сухой бумажной пыли и лекарств. Тело подрагивает и изнывает от предвкушения. Терпеть эту сладкую муку дальше уже нет никаких сил. Не помня себя, Райнер свободной рукой кое-как распутывает завязки больничных штанов, приспускает их вниз и, накрыв её тело своим, оказывается мгновенно пойман в крепкое кольцо обхвативших его рук и ног. Она часто дышит и в нетерпении пытается подтолкнуть его. Тянется к лампе и гасит свет одновременно с тем, когда он, наконец, совершает плавное уверенное движение вперёд. Тёмное помещение постепенно наполняется влажным ритмом, шорохами и приглушенными стонами…       Буря за окном, наконец, сменяется густым проливным дождём.