Сенсорная симфония

В лаборатории, по заведённому исстари порядку, обыкновенно царила та особенная, глубокая тишина, какая бывает лишь в покоях, где бездушные механизмы несут бремя человеческих забот. Все кропотливые труды по записи наблюдений, требующие терпения нечеловеческого, были возложены на плечи бесчисленных сегментов Дотторе. Но ныне этот покой был нарушен, ибо в святая святых суетливо, с тем юным, трепетным усердием, что так быстро гаснет в мире, хлопотала вы — молоденькая ассистентка. Кто, какой ветер занёс вас в эту холодную, как погреб, обитель знания? Разумеется, сам Дотторе. Второй из Предвестников, существо, чей ум давно миновал границы добра и зла, поначалу вовсе не замечал ваших трепетных стараний, скользя по вам рассеянным взглядом, как по пустому месту. Но после, повинуясь некой прихоти, или, быть может, смутному воспоминанию о собственной, давно истлевшей юности, он даровал вам шанс. Тот самый шанс, в котором ему самому некогда с презрительной усмешкой отказала Академия, изгнав прочь. Сперва вам давали поручения лёгкие, почти детские: взять кровь, подписать склянку, переписать столбцы цифр. Но незаметно, как трясина засасывает неосторожного путника, вы втянулись в самую глубь дела. И вот, среди ночной тишины, склоняясь над чужими стонами, вы вдруг впервые подумали, и мысль эта обожгла вас: этично ли всё это? Проклятая эмпатия, этот сорняк, проросший сквозь камень точных наук, душила вас, мешая холодно и чётко собирать данные, превращая страдание в цифру. Но пути назад уже не было — вы знали слишком много, а знание в этом месте было той единственной цепью, что намертво приковывала жертву к алтарю. В тот день, проверяя записи, начертанные вашей неверной, всё ещё живой рукой, Дотторе задержал взгляд на одной строке. О, он тотчас понял, что вы слукавили. Вы преувеличили реакцию пациента на аппарат, трепеща от жалости, пытаясь избавить его от лишней минуты мук. Второй Предвестник знал это доподлинно, ибо аппарат сей был практически безвреден в малых дозах. Откуда он знал? Да ведь он сам, своими длинными, хирургически точными пальцами, собирал его и сам же вводил его действие. В лаборатории повисло то особенное, звенящее молчание, что бывает предвестником грозы. — Значит так... Хорошо, — произнёс он наконец после долгого, мучительного безмолвия, и звук его голоса был сух, как шорох пергамента. Он взглянул на вас, но не как на живого человека, а как на любопытный, досадно сломавшийся инструмент. — Вы полагаете, что простых, грубых чувств довольно для науки? Что вы способны интуитивно, по велению сердца, отфильтровать важное от шелухи ощущений? Человеческое восприятие ненадёжно, дитя моё. Это шум. Что ж, давайте проверим, каковы истинные пределы вашей способности обрабатывать информацию, когда все ваши жалкие внутренние фильтры будут сняты. — Что это знач... — лепет ваш оборвался, не успев оформиться в крик, ибо сзади вас схватили, крепко и безжалостно. Очнулись вы в ослепительно-светлом помещении, залитом ровным, мертвенным сиянием. Таких холодных, выложенных белым кафелем комнат вы перемыли на своём веку великое множество, даже не подозревая тогда, что однажды сами окажетесь на этом столе. Пробуждение ваше сопровождал громкий, пронзительный шум в ушах, словно сама кровь, бьющаяся в висках, превратилась в рокот барабанов. Сердце колотилось где-то в горле, его глухие, частые удары болью отдавались в голове. И в эту же секунду тишина комнаты взорвалась навязчивым, многоголосым шёпотом, что звучал громче любого крика, проникая в самую глубину сознания. Это была пытка. Свет начал невыносимо, бешено мигать, а ваши глаза, казалось, налились свинцом, готовые вывалиться из орбит от чудовищного напряжения. Всё тело, каждая его клетка, стало обнажённым нервом, взывающим о пощаде. Всё прекратилось разом, словно кто-то отсёк невидимую нить, лишь только вошёл доктор. В руках он нёс небольшую, изящную коробочку с инструментами, и вид её был страшнее палаческого топора. — Доброго времени суток, — произнёс он абсолютно спокойным, даже будничным тоном, от которого кровь стыла в жилах. — Тише... — попытались вымолвить вы, но даже собственный шёпот показался вам оглушительным раскатом грома. Вы попытались закрыть уши ладонями в приступе животного ужаса, но прикосновение пальцев к голове лишь удесятерило громкость внутреннего гула, заставив вас застонать. Второй Предвестник приблизился. Он слегка, почти невесомо коснулся вашего плеча, одним движением заставляя вас покорно, как куклу, лечь на холодный пол. Но для ваших обострённых, истерзанных чувств это прикосновение было ощутимо как удар многопудовой кувалды, раздробивший кости. С муравьиной, аккуратной деловитостью он приподнял подол вашей больничной, невесомой рубашки. Вы вдруг с леденящим ужасом осознали, что на вас нет нижнего белья. Кто-то заботливо снял его, пока вы пребывали в забытьи, обнажив вашу беззащитность. Два его тонких, словно обескровленных пальца, холодных, как лёд, прижались к вашему клитору. Прикосновение это, которое должно было бы обжечь, показалось ударом электрического разряда, пронзившим всё естество до самого позвоночника. — Хм-м... — задумчиво протянул Дотторе, и в этом звуке не было ни капли похоти, лишь холодный интерес естествоиспытателя. — Ладно, — как бы про себя сделал он вывод, говоря что-то невпопад, ведомый одной ему понятной логикой. И тут он достал его. Блеск металла полоснул по глазам, и вы едва не ослепли от нестерпимого сияния — нож. Тело ваше было тяжелым, неподъемным, словно налитое чугуном, вы не могли даже свести колени, охваченные первобытным ужасом. Доктор, медленно, почти ласково, повёл остриём по вашим половым губам, и эта холодная ласка была страшнее самой лютой угрозы. А затем, не меняясь в лице, он плавно, с той ужасающей точностью, на какую способен лишь истинный гений, ввёл острую сталь вам во влагалище. В тот же миг тело пронзила моментальная, запредельная, всепоглощающая боль, с коей ничто в мире не могло сравниться. Нож, живое продолжение его безжалостной воли, входил всё глубже, превращая нежную плоть внутри вас в кровавое, растерзанное мясо. От этой невыносимой, нечеловеческой муки сознание, милосердно сжалившись, покинуло вас. Вы очнулись лишь на краткий, безумный миг, чтобы увидеть себя лежащей в луже собственной, липкой, ещё тёплой крови, а затем мир вновь подёрнулся непроницаемой, чёрной пеленой.