Dum spiro, spero

Пепел медленно оседал на снег, делая его из кристально белого грязным и бурым. Языки пламени вились высоко вверх, а удушливый дым не давал сделать вдох. Панталоне судорожно выдохнул, глядя на то как жадный огонь пожирает остатки лаборатории. Той самой, которую он так старательно строил для Дотторе. Той самой, в которой его супруг проводил бессонные ночи, пытаясь продлить их жизнь, где в тусклом свете ламп они делили один диван на двоих. Для Феофана эта лаборатория значила больше чем все деньги мира, чем его роскошный особняк, который чаще всего простаивал пустым. Именно в этом темном, мрачном, по мнению других, месте, Зандик впервые признался ему в чувствах. Грозный Второй предвестник мялся и нервничал совсем как юный мальчишка, пытаясь объяснить свои чувства, донести, что мужчина напротив дорог его жалкому сердцу, которое сбивалось с ритма, стоило Панталоне улыбнуться и легонько провести пальцами по плечу партнера. В этой лаборатории они часто запирались от всего мира, нежась в объятиях друг друга, лениво целовались, когда сил хватало только на это, или же обтирали все поверхности, сливаясь вместе в пожаре экстаза. Феофану даже разрешалось курить после жаркого секса, выпуская дым прямо в лицо любовника, отчего тот смешно морщил нос и чихал, становясь похож на милого котенка. А сейчас все это сгорало. У банкира что-то внутри вздрогнуло, когда крыша здания обвалилась внутрь и огонь окрасился в синий — видимо пламя добралось до химикатов, и одним только Архонтам известно, как это все не взлетело до самой Селестии. Феофан отстраненно смотрел, как агенты Дотторе бегают вокруг, как пытаются потушить пожар. Кто-то самый смелый даже бросился в огненную пасть, но все это проходило как-то мимо. — Лорд Панталоне, простите, — совсем юный мальчишка подбежал к дельцу и что-то еще тараторил, но его даже не слушали. Видя, что старшему не до него, агент всунул в руки Векселя какой-то предмет и убежал обратно в сторону догорающей лаборатории. Панталоне тряхнул головой, словно приходя в себя и поднес к глазам то, что ему принесли. Кусок металла, с которого сошла краска, поблескивал под светом прожекторов, словно насмехался, как и его хозяин. Уже успевшая остыть маска Дотторе покоилась в руках Панталоне, а тот буквально слышал, как его привычный мир дал трещину и осыпался стеклом. Второй предвестник Фатуи был признан погибшим во взрыве. Его смерти уделили короткую колонку некролога в ежедневной газете, да памятной лентой на траурной фотографии. Панталоне не знал, как он дышит, как существует. Все что осталось от его дорогого супруга — маска. Ни тела, ни горстки пепла — жадный огонь пожрал все. Даже гроб был пуст, когда его опускали в землю. Предвестники собрались возле небольшой могилы, но никто не проронил и слова. Словно они и вовсе не скорбели. Дотторе всегда был лишним, даже среди тех, от кого отказался весь мир. Один за другим они расходились, лишь Капитано на мгновение остановился рядом и сжал плечо Панталоне, пытаясь поддержать хотя бы так. Возможно он один среди всех что-то понимал в утрате близких людей. Холодный ветер пробирал сквозь шубу, но Феофан его словно не замечал, продолжая скользить пустым взглядом по каменному надгробию. Не заметил он и как снег повалил крупными хлопьями, которые не оседали на одежде и волосах. — Ты скорбишь, — раздался спокойный голос рядом и Панталоне вздрогнул от неожиданности. Царица стояла по левую сторону от него, держа в руках большой букет сумерских роз. — Ваше высочество… — Не стоит, — архонт отмахнулась от него и аккуратно уложила букет на свежую могилу, осторожно поправила траурную ленту и стряхнула снег с камня. — Он был моим близким подданным. И я буду оплакивать его кончину, пусть Снежная никогда и не являлась его родиной, а я — его архонтом. Буэр никогда не было до него дела. Анастасия Федоровна грациозно поднялась на ноги и вдруг подалась ближе, ледяными пальцами проводя по щеке мужчины. — Ты можешь оплакивать его, Феофан. Столько сколько потребуется, — пронзительно синие глаза архонта заглядывали в самую душу и заставляли замерзать изнутри. — Но помни, что враги не будут ждать, пока у тебя закончится траур. Снежная не будет ждать. Не забывай, что ты все еще Предвестник у меня на службе. Не показывай свои настоящие эмоции другим. Царица ушла также тихо, как и появилась, а следы ее замело снегом. В ту ночь на Снежную обрушилась вьюга, а люди шептались, что в завываниях ветра им чудился плач. *** Панталоне погрузился в работу. Он составлял и подписывал документы день ото дня, посещал званные ужины и деловые встречи, продолжал мягко улыбаться и звонко смеяться. Но внутри он чувствовал, как медленно увядал. Жизнь словно лишилась всех красок, став серой и тусклой. Даже вкус привычных сигарет стал слишком горчить на языке. Больше никто не будет возмущаться, никто не отберет сигарету, и никто не заткнет рот поцелуем. Дотторе не будет ворчать на каждом осмотре, что не для того он новые легкие пересаживал, что Феофан по новой их убивал. Снежная продолжала жить и без одного из предвестников, словно они такой же расходный материал как простые солдаты, пушечное мясо. Все жили дальше. А Панталоне просто существовал с надеждой, что завтра на него будет устроено очередное покушение, и он умрет. Коломбина вошла в кабинет так тихо, что Делец невольно вздрогнул, увидев ее у себя за спиной в отражение оконного стекла. Дрожащие пальцы едва не выронили сигарету, а сам мужчина натянул приветливую улыбку. — Коломбина, не ожидал вас тут увидеть. Что-то случилось? Я забыл выплатить вам жалование? — Тебе больно. Голос девушки звучал печально, словно ей было грустно смотреть на такого коллегу. Панталоне бы даже поверил, если бы не знал, что чаще всего ей плевать. Как и другим. — Вы ошибаетесь, Коломбина. Я не испытываю боли, я абсолютно здоров. — Не физически. У тебя болит душа. Пальцы невольно сжались в кулак, а улыбка на секунду превратилась в оскал. Феофану захотелось выставить эту своенравную девицу за дверь, а лучше отправить в далекую экспедицию без единой моры. — По заверению людей души у меня нет. — Глупости! Конечно есть. Вот тут, — теплая ладонь девушки вдруг прижалась к груди Векселя, отчего он невольно вздрогнул. — Она есть и ей больно. Ты убиваешь сам себя. Он бы не… — Он уже мертв. Его нет. И ему все равно… Коломбина покачала головой и сделала шаг назад, но руку так и не убрала. — Ты не прав. Брат все еще жив, уж тебе ли об этом не знать. Панталоне не выдержал и тихо, но зло рассмеялся. Эта глупая курица говорила столь абсурдные вещи, что хотелось расхохотаться ей в лицо. Жив? Брат? Наивности ей было не занимать. — Он мертв. Точка. И если это все ради чего вы пришли, Коломбина, то прошу вас уйти. У меня, в отличие от вас, еще куча дел. Феофан надеялся, что от него наконец-то отстанут, что предвестница обидится и уйдет, но вместо этого она вдруг открыла глаза и улыбнулась. — Ты злишься. Это хорошо. Значит ты еще не мертв внутри. Но твоему телу нужен отдых. Лучше поспи. Панталоне и рта открыть не успел, как почувствовал, что на плечи будто кто-то надавил, а колени сами подогнулись. Упасть ему не дала Коломбина, которая осторожно помогла опуститься на пол и уложила его голову к себе на колени. — Отдохни, Феофан. Скоро придет брат и ты снова будешь счастлив. Делец устало прикрыл глаза, чувствуя, как мягкие и теплые пальцы девушки гладят его по волосам, а сама она напевает песню на неизвестном языке. Мелодия была такой нежной и успокаивающей, что Панталоне невольно расслабился, постепенно погружаясь в сон. Где-то на грани, он слышал, что дверь кабинета скрипнула, а такие знакомые руки кутают его в теплую шубу, заботливо прижимают к груди и куда-то уносят. — Спи, Феофан, все будет хорошо… *** Проснулся Панталоне уже у себя в комнате. Темные тяжелые шторы закрывали окно и нельзя было понять утро на улице или же вечер. Впрочем, Снежная редко радовала людей по-настоящему солнечными днями. Феофан слабо выдохнул, пытаясь рукой нащупать очки на прикроватном столике, но вместо этого кто-то поймал его ладонь и осторожно сжал. — Вам лучше не вставать, Панталоне. Организм еще слаб. Знакомый голос заставил банкира подскочить, отчего он чуть не упал с кровати от накатившей слабости, но всё те же знакомые руки не позволили упасть. Вексель вцепился пальцами в ткань чужой одежды и подслеповато сощурился. Такие до боли знакомые черты лица, маска, волосы, голос… — Сорок пятый, — Панталоне даже не скрывал в своем голосе разочарование. Сегмент же, даже не моргнул на такое. — Все верно, господин Панталоне. Я вернулся с миссии за день до несчастного случая. Омега…- сегмент на минуту замолк, но тут же поправился. — Зандик говорил, что в случае такого события все сегменты должны укрыться у вас в доме до выяснения обстоятельств. Мы уже начали искать виновного и как только найдем… — Один из вас заменит его, — с тяжелым вздохом Панталоне опустился в кровать и потер переносицу. Еще при жизни оригинальный Зандик понял, что не сможет жить вечно. Эликсир бессмертия не действовал на него так как его подопытного, время неумолимо утекало сквозь пальцы. И под закат жизненного пути оригинал создал срезов. Первым был Шестьдесят пять — возраст в котором Зандик начал этот эксперимент. Потом появился Сорок пять — срез, который чаще всего отвечал за выездные миссии и почти всегда пропадал за пределами Снежной. Следом появились Восемнадцать, Двадцать пять и Восемь. Первый был слишком своенравным и вспыльчивым, второй отстраненным и сосредоточенным на науке, последний и вовсе ребенок. И за пару лет до смерти появился последний. Самый совершенный, самый похожий на оригинал. Тридцать пять. Омега. Тот, кто после смерти Зандика забрал его статус, имя и присвоил себе даже самого Панталоне. Феофан зажмурился сильнее от накативших воспоминаний. С оригинальным Зандиком у них были непонятные отношения. Ближе чем просто коллеги, но дальше чем возлюбленные. Сам Вексель свои чувства никогда не скрывал, оставаясь для ученого надежным тылом и местом, куда можно было прийти после неудачного опыта. У них не было секса, не было поцелуев или объятий. Лишь странное ощущение напряженности, словно Дотторе и сам не до конца осознавал в каком статусе хочет видеть коллегу. Феофан никогда не настаивал и только преданно ждал. А потом Зандик умер. И Панталоне остался один на один со всем тем, что так и не смог до конца озвучить. Срезам не особо было до него дело. Шестьдесят пятый занялся аптекой и системой здравоохранения Снежной. Сорок пятый почти не появлялся, а когда был в стране, то предпочитал запираться в лаборатории. Кажется, именно в тот возраст оригинал стал отдаляться от всех, все больше посвящая себя разработке эликсира. Двадцать пять, Восемнадцать и Восемь и вовсе не имели никаких воспоминаний о Панталоне и весь их контакт состоял из вежливых приветствий и запросов моры на очередной эксперимент. И только Омега был рядом. Ровно через две недели после смерти оригинала он открыл дверь в кабинет банкира пинком и нагло уселся на мягкий диван, что стоял возле окна. — Будем налаживать партнерские отношения, коллега, — широко улыбнулся Тридцать пять и Феофана словно ледяной водой окатило. Именно в этот возрастной промежуток они и повстречались. Подопытный и его доктор. Именно тогда Зандик взял его под свое крыло, а потом предложил на роль Девятого предвестника. Горящий идеями и жизнью Зандик так восхитил еще юного Феофана, что он и сам не заметил, как привязался к этому безумному ученому. И вот теперь перед ним сидел именно тот Зандик в которого он влюбился. Омега был тактичен. Никогда первым не заводил разговор о чувствах Феофана к оригиналу первым. Водил на представления, лечил от отравлений и пулевых ранений, доработал формулу эликсира бессмертия. Без лишней спешки он дал к себе привыкнуть, а потом Панталоне понял, что стал забывать того, оригинального Зандика. Словно всегда был только Омега, который плотно вошел в его жизнь и больше не собирался из нее уходить. Через два десятка лет после смерти оригинала Панталоне впервые назвал его Зандиком. Омега тогда лишь победно улыбнулся и сверкнул глазами из- под маски. Через полвека они впервые переспали. Феофан тогда нежился на груди любовника, а Зандик мягко перебирал пряди. — Ты не спешил, любовь моя. — В этом нет нужды. Я не постарею, ты благодаря эликсиру тоже. К чему спешка? Мне нужно было, чтобы ты забыл старика. Теперь я Зандик. Всё что было его, теперь мое. И даже ты. — Я не вещь, чтобы принадлежать тебе. — Но ты мой. Оригиналу не хватило времени и уверенности. У меня всего в достатке и даже больше. Я очень эгоистичен, Фео. И больше не отпущу тебя. А еще через полвека они стали супругами. Зандик сам настоял на церемонии, пусть и тихой, где было всего трое. Феофан никогда не умел отказывать своему любимому. А теперь его не было. Глупая смерть при непонятных обстоятельствах. И пусть место Дотторе будет пустым недолго, но никто не сможет заменить его Зандика. Панталоне не знает сколько времени прошло с его пробуждения. Мозг как назло подкидывал то одно воспоминание, то другое, отчего в уголках глаз нещадно щипало, а воздух едва мог пройти в легкие. Сорок пять тихо выскользнул из комнаты и прикрыл за собой дверь. В коридоре его дожидались остальные сегменты. Двадцать пять и Восемнадцать переглядывались и заметно нервничали, а Шестьдесят пять сидел на стуле, который ему принес Восемь, и опирался на трость. — Как он? — спросил тихо Восемь, нервно сжимая игрушку в виде аранара. Из них всех он единственный кто еще плохо контролировал эмоции. — А ты как думаешь? — тут же прошипел в ответ Восемнадцать. — Омега был с ним очень близок, конечно он переживает. — Показатели плохие, но некритичные. Думаю, процент летального исхода низок, — прокаркал Шестьдесят пять. — Нам срочно нужно заканчивать расследование, — кивнул Сорок пять. — Мы не можем заставлять его ждать. Сегменты синхронно кивнули и пошли вниз по лестнице. С Панталоне же остался Двадцать пять. Юноша скользнул тихой тенью в комнату, но Панталоне даже не обратил на него внимания. Мужчина стоял возле окна, кутаясь в шелк халата и курил сигарету. — Вам не сто… — Заткнись, — мужчина даже не развернулся, туша остатки сигареты о дорогую ткань шторы и тут же закуривая следующую. — Но… — Заткнись или выметайся. Мне не нужна ваша помощь. Двадцать пять тяжело вздохнул и сел в кресло. Стоило быстрее во всем разобраться иначе Феофану грозило что-то страшнее чем просто переутомление. *** Дни тянулись один за другим. Феофан не знал ни дня недели, ни числа — всё смешалось в одно. С утра он открывал глаза, бессмысленно наблюдал за погодой на улице, глядя в окно, потом приходил кто-то из срезов, приносил еду и напитки. Мужчина ел на автомате, не чувствуя вкуса, не запоминая блюда. Изредка срезы пытались разговорить его, но чаще это сводилось до односложных ответов. С чьей легкой руки Панталоне отправили на больничный было неизвестно. А самому Векселю было откровенно плевать. Его не трогали, и он был этому бесконечно рад. Дверные петли скрипнули, вырывая банкира из мыслей. На пороге стоял Восемь. В его маленьких ручках был поднос с тарелками, от которых еще шел пар. Личный повар пытался вытащить хозяина из депрессии как умел. — Я принес покушать, господин Панталоне, — мальчик осторожно поставил поднос на стол, про себя отмечая, что к предыдущим блюдам мужчина так и не притронулся. Но чашка с чаем была пустой, а это вселяло надежду. — Оставь там. Я не голоден. Панталоне завернулся в халат сильнее, глядя на то, как за окнами воет вьюга. Редкие человеческие фигуры вдали были едва различимы за плотным полотном снега. Восемь все еще стоял в комнате, переминаясь с ноги на ногу. — Господин Панталоне, — неуверенно позвал срез, обходя кресло сбоку и заглядывая в лицо. Феофану на одно мгновение стало жалко ребенка, который в силу возраста еще многое не понимал. — Что такое, Восемь? — Девятый предвестник постарался мягко улыбнуться, но пересохшие губы тут же треснули и начали кровоточить. Мальчик охнул и достал из кармашка платок, осторожно прижимая ткань к ранкам. — Остальные сегменты выгнали меня к вам, чтобы что-то обсудить. Но я сделал вид, что ушел, а сам остался подслушивать. Старшие думают, что они самые умные, но я тоже, как и они — часть мастера Зандика, — срез упрямо поджал губы, что вызвало у Панталоне казалось забытое чувство умиления. — И что же они обсуждали? Мужчина осторожно погладил ребенка по волосам, отчего тот довольно прикрыл глаза, напоминая маленького котенка, которого почесали за ушком. — Они нашли виновных в подрыве лаборатории. Теперь осталось узнать у них все сведения… Восемь еще что-то говорил, но Феофан замер с улыбкой на губах. Сорок пять говорил, что как только они найдут преступников и выяснят причины, то Дотторе «воскреснет». А значит ему придется улыбаться новому Второму предвестнику в лицо, поддерживать партнерские отношения, каждый день видеть эту до боли знакомую фигуру и маску. И знать, что за ней абсолютно другое создание, не его Зандик, лишь очередная копия, замена. Панталоне замутило, а во рту появился металлический привкус. Кажется он прокусил губу до крови, в попытке не скатиться в истерику. Все забудут прежнего Дотторе. Все. Кроме него. Небогатое содержимое желудка подкатило к горлу и Феофан резко перегнулся через подлокотник, пачкая дорогой ковер рвотной массой и пугая Восемь. Сегмент резко дернулся, паническим взглядом бегая от Панталоне к двери и обратно. — Я позову помощь, — мальчик резво выскочил из комнаты, но его исчезновение даже не было замечено. Панталоне жмурился, чувствуя, как на корне языка горчит, а спазмы в желудке и не собираются проходить. Слезы предательски текли по щекам, падая вниз и смешиваясь с бурым пятном на ковре. Феофана трясло, зубы стучали, норовясь прикусить язык. Руки дрожали как у старика, а ноги и вовсе отказывались держать, когда он хотел было встать и уйти в ванную, чтобы смыть испарину и слюни. Сорок пять подхватил его почти у самого пола. — Пусти, — прохрипел Вексель, слабо упираясь в плечи среза, пытаясь вырваться, но тот держал крепко. — Нет, — спокойно сказал сегмент, прижимая к себе теснее. Где-то за его спиной возились остальные, перебирая какие-то пузырьки и баночки, тихо переговариваясь друг с другом. Двадцать пять возник словно из неоткуда, ловко закатал рукав халата и провел дезинфицирующей салфеткой по сгибу локтя. В тусклом свете блеснула острая игла шприца. — Нет… — тихо прошептал Панталоне, с каким-то иррациональным ужасом глядя на то, как игла протыкает тонкую бледную кожу, находит вену, а ловкие пальцы среза давят на поршень, вводя прозрачную жидкость внутрь. — Вам нужно поспать, господин Панталоне — маска Шестьдесят пять в темноте блестела красными глазницами, а голос у него звучал как-то надтреснуто. — Вы проснетесь и всё будет кончено. Феофан чувствовал, как сонливость берет вверх, как веки сами опускаются. Последней его мыслью было, что возможно срезы его в конце концов пожалели и в шприце был какой-то препарат, останавливающий сердцебиение, а не банальное снотворное. Сознание возвращалось с трудом. Панталоне тяжело выдохнул, понимая, что все же его просто усыпили. Вялым взглядом он обвел комнату, подмечая, что в кресле кто-то сидит. Очки были осторожно сложены на прикроватной тумбочке, но за ними не хотелось даже тянуться. — Сорок пять, принеси воды… — Если бы я знал, что ты будешь в таком состоянии, то пришел бы в первый же день после взрыва. Феофан резко сел, узнавая голос, рукой нашарил очки и судорожно надел их. В кресле действительно сидел не Сорок пять. — Я сошел с ума… — Нет. Дотторе в кресле даже не пошевелился, только смотрел выжидающе, словно не знал какая будет реакция. Маска лежала на коленях, а сам Зандик выглядел уставшим, с синяками под глазами и подживающим ожогом на правой стороне лица. На столике возле него стояла ваза с огромным букетом сумерских роз — самых любимых цветов Феофана. Которыми сейчас хотелось отхлестать выжившего доктора по лицу. Панталоне смотрел, подмечал все тонкости, а затем медленно встал, сделал на пробу один шаг, но едва не упал. Подорвавшегося Дотторе он остановил поднятой рукой и упрямо подошел сам, ровняясь с доктором. Заглянул в глаза, словно пытался найти в них что-то, ответы на все его невысказанные вопросы. Звук хлесткой пощечины в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Доктор даже не увернулся, зная, что заслужил. Вторая пощечина заставила его откинуть голову в другую сторону. Третий удар пришелся в грудь, четвертый получился смазанным по плечу, а пятый и вовсе не достигнул цели. Силы у Векселя закончились, и он сломанной куклой опустился в руки супруга. — Ненавижу, — тихо шептал банкир, судорожно выдыхая и чувствуя, как слезы снова начинают течь по щекам. Правда в этот раз их тут же начали сцеловывать, не позволяя ни одной упасть. — Знаю. Прости меня, душа моя, — Дотторе крепче прижимал к себе Феофана и чувствовал, как тяжело ему дались эти события. На ощупь мужчина скинул десяток килограмм, а под глазами появились глубокие синяки. — Прости? Прости?! — силы откуда-то взялись вновь и Панталоне зашипел рассерженной кошкой, метясь отросшими ногтями в лицо. Но его руки тут же перехватили, мягко целуя костяшки. — Я знаю, что все мои слова будут бесполезны. Но я ведь обещал тебе, что не оставлю. И даже смерть нас не разлучит. Доктор осторожно перехватил руку супруга удобнее, погладил кольца на пальце и прижался к ним губами. — Ты расскажешь мне все. Как выжил, почему не появлялся и как в этом замешены другие сегменты. Абсолютно все. Дотторе посмотрел на Феофана и вдруг тихо рассмеялся, вводя его в ступор. Смех и Дотторе вместе — вещи редкие и слишком ценные, чтобы продолжать обижаться. — Вот теперь я тебя узнаю. Все будет как ты пожелаешь, душа моя. Давай вернемся в кровать, и я все расскажу. Панталоне прижался щекой к груди и вяло кивнул. Его Зандик вернулся к нему. Живым. А устроить выволочку и истерику он всегда успеет. И даже возможно отлупит букетом по бедовой, но умной голове.