Страна искусств

«Россия — страна, в первую очередь, искусства. Хоть моментами и запрещенного, убитого и сожженного, но самого настоящего»

@Неизвестный автор из запрещенной соцсети

— Мне это кажется? Онегин стоит в длинном коридоре деканата, круглыми от потрясения глазами глядя на листок бумаги, позорно прибитый кнопкой к пробковой доске.

«Список студентов рекомендованных к отчислению»

— Что такое? — лениво тянет Лёша Молчалин, невыспавшийся после ночной смены. — Ленского хотят отчислить. — О, а тебе не всё равно? В голосе Молчалина мелькает насмешка. Очевидная и нарочная. Он припадает к противоположной стене и снова начинает копаться в рюкзаке, не оставляя попыток найти утерянную тетрадь с лекциями по высшей математике, которую они учат каждый год, сдают каждый год, но она почему-то не заканчивается. — Всё равно. Но почему? Он же отличник! И активист: студвесна, волонтёрство, стройотряд, — загибает пальцы Женя, — ты вообще в курсе, что он с этими бедолагами построил сарай в селе, куда их отправили батрачить прошлым летом? — В курсе. — Откуда? — Саша рассказал. Усмешка в голосе пропадает, сменяясь чем-то несвойственно для него нежным и сладким, как фруктовый лёд в самый жаркий летний полдень. — А, ну конечно, Чацкий всё тебе поведал, — коварная ухмылка ползёт по лицу Онегина, и он оборачивается, смешно играя бровями, — вы ведь всё друг другу рассказываете, да? Как лучшие друзья. — Ты мой лучший друг, — протестует Лёша. — Лучшие друзья не обжимаются на задних рядах в кино, — заговорщически шепчет Женя, знающий всю правду. — Не было такого! — Было. А правда заключалась в том, что Молчалин, будучи неотесанным первокурсником, который приехал учиться в Москву из сибирского ПГТ, соизволил поцапаться с Чацким в коридоре университета, когда тот клеил аггитационный плакат «Скажи взяткам — нет!», поскольку не видел ничего зазорного в покупке экзамена. Чацкий ему тогда аргументировал и на русском, и на французском, и даже, кажется, на немецком, а когда Лёша накренился на стену так, что заметно примял газетную бумагу плаката, то всыпал тому крепкий подзатыльник и ушёл, оставив один уголочек недоклеенным. Сказать, что Молчалин ахуел, это не сказать ничего. Да кем себя этот очкастый возомнил? А теперь, четыре года спустя, на пятом курсе покупает ему тряпочки для очков и хранит в рюкзаке запасной футляр. И пиздит, что они просто друзья. — Ты реально не знаешь, за что литератора отчисляют? Это же не было новостью, Женя. — А чем это было? — Вопросом времени. Жало осознания вонзается Жене прямо в шею, протыкая сонную артерию и вливая яд в кровоток. Лёша прав: все гадали, когда деятельность Ленского доведёт его до кабинета деканата, где ему отдадут аттестат и прочие документы и выпнут, как позор их учебного заведения. Каждая деталь его работы несла последствия: посты в заблокированном твиттере, листовки, собрания, петиции и… митинги, где его дубасили и гоняли по площадям, как сидорову козу, — всё это вело сначала к замечанию в личном деле, затем к двум выговорам и теперь… Володю, студента пятого курса лингвистического, хотят вышвырнуть. Это и правда было вопросом времени. Онегин, сам того не осознавая, из раза в раз молился, чтобы пронесло. Чтобы деканат закрыл глаза. Чтобы Ленского не увезли в участок. Не сбылось.

* * *

      Дверь комнаты общежития распахивается и врезается в стену с такой силой, что на пожухлых обоях остаётся вмятинка. — Какого чёрта ты дверь не закрываешь? — с ходу сердится Женя, кидая спортивную сумку на пол. — О, вы посмотрите, кто пришёл, — раздаётся голос из крохотной ванной, — ты уже числишься мёртвой душой, Онегин. Коменда на тебя зуб точит. — А на тебя деканат зуб точит! Женя бесцеремонно заходит в ванную, где в кипятке и пару купается Володя, — красный, размякший и, кажется, абсолютно безразличный к насущной проблеме. Кудрявые волосы заколоты одним из десятков крабиков на макушке, а на лице покоится тканевая маска. — Ты в списках на отчисление, — Онегин запрыгивает на стиральную машинку, впиваясь глазами в своего уже бывшего соседа. Первые два курса они делили это малюсенькое пространство вместе, а потом Онегин, подкопив денег, съехал на съёмную квартиру, но место за собой в общаге сохранил на крайний случай. — Да, я видел, — кивает Володя. — Не говори, что тебе плевать. Ты на пятом курсе, до диплома осталось совсем немного, ну почему ты не можешь потерпеть без своих этих…? — Без чего? — Без выступлений, — практически шипит Онегин. Володя тихо смеётся: — Не могу я без выступлений, Жень, и ты это знаешь. — Тебе что, мало было в двадцать первом году? Когда ты на митинг со своими гуманитариями ходил, а я тебя из обезьянника вытаскивал, потому что ты убежать не успел. Тебе ещё тогда в личное дело выговор впечатали, но ты никак не угомонишься. В ванной комнате жарко и пахнет ванильным гелем для душа. Володя стягивает с лица тканевую маску и трёт румяные щёки ладонями. Молчание между ними повисает тонкой верёвочкой, на которой они сушат бельё и носки. Точнее, сушили. Женя давным давно не ночевал в этом месте, оставив для вида лишь пару футболок в шкафу да сломанный будильник на тумбочке. Иногда Володя предупреждал его о комендантских проверках, а он, в свою очередь, приходил и помогал травить тараканов. Жене нравилось думать, что ему нет дела до этого упертого кучерявого поэтишки. Но в своих снах он всё ещё видит двух нелепых первокурсников, что ссорятся, кричат друг на друга и кидаются фантиками из-под конфет. — Ты не поймёшь, — спокойно резюмирует Володя, — а я не собираюсь больше тратить время на объяснения. Жень, ну правда, отчислят меня и отчислят. Тебе какая разница? — А тебе самому нет разницы? Это же твоё образование. — Я не это спросил. Ответь на вопрос. Ты переживаешь? Женя кусает внутреннюю сторону щеки, пока в озере его зрачков начинают полыхать пожары. Он мысленно считает до десяти, стараясь дышать ровно, но здесь стоит такая духота, что его голова норовит оторваться от шеи и, упав на пол, покатиться мячиком за пределы этого пропахшего духами и заплесневелыми книгами клоповника. Но голова никак не отрывается, а Ленский продолжает прожигать в его черепной коробке дыру своими большими глазами. Позорная недосказанность стекает по кафельным стенам. В итоге Володя сдаётся первым — вздыхает и переводит взгляд на полку с шампунями: — Вот и поговорили. А что было в двадцать первом… Я ни о чем не жалею. Ни об одной своей выходке, ни об одном посте, что я выложил, я не жалею, потому что я знаю, для чего это всё нужно. Женя молчит. — Я осознавал все риски и последствия. И то, что происходит сейчас, я тоже предусмотрел. Пусть выгоняют меня, этот позор будет на их совести, хотя вряд ли у них она вообще есть, раз за так называемую свободу слова, говорящую отличающимся от их взглядов мнением, они готовы избавляться от студентов… Флаг им в руки. — И что ты будешь делать потом? Продолжишь работать официантом с двенадцатичасовыми сменами? — недоумевает Онегин. — Ты не понимаешь, что отчисление — это лишь верхушка Айсберга? Ленский, тебя же посадить могут. А это всё — конечная. — Думаешь, ты первый, кто мне эту шарманку заводит? — горько усмехается Володя. — Мне семья уже все мозги вынесла. — И правильно сделала! — неосознанно голос Жени срывается на крик. Володя не дёргается, но брови ползут вверх от неожиданности. — Не кричи. Сам знаешь, что стены здесь картонные, — напоминает он. Женя дышит тяжело-тяжело, словно вокруг грудной клетки обмотали здоровые цепи, которые корабли опускают в море вместе с якорем. Лёгкие засунули в целлофановые пакеты. Трахею защемили бельевыми прищепками. С самого первого курса Ленский доводил его до белого каления, не делая при этом ничего, казалось бы, чудовищного. В комнате он не мусорил, незнакомцев не водил, музыку громко не слушал. Но чем дальше шло время, тем сильнее он вплетался под чужую бледную кожу. Онегин чесал рёбра и руки в попытках вывести это наваждение. Ему это не нравилось гораздо больше, чем он мог себе представить. Но сделать с этим ничего не получалось. Ведь это уже почти пять лет преследует его, снится ему и не даёт спокойно находиться в одной комнате с этим… преступником! — Ты меня преступником назвал? — с презрением щурится Ленский. — Я это вслух сказал? — ойкает Женя. — Ага. Боже, помоги. — Для них ты преступник, Володя, для них. Они тебя за решётку посадят. А там уже нет свободы, нет времени и нет сознания. Внезапно Володины губы растягиваются в улыбке. — Я не попаду в тюрьму, Жень. Всё под контролем. А ты всё-таки не такой камень, каким я тебя считал. Переживаешь за меня. Онегин качает головой и сдаётся: — Только если чуть-чуть. И это чуть-чуть пятый год скребет его душу, пытаясь выбраться наружу.

* * *

      Через неделю нескольких людей, которые были замечены в организации революционных движений, как называли это те самые решающие люди сверху, были вызваны на профилактическую беседу с комиссией деканата. Пётр Верховенский, Алексей Кириллов, Родион Раскольников, Александр Чацкий, Евгений Базаров, Пьер Безухов и Владимир Ленский. Эти имена были обведены красной ручкой на бумаге неизвестного предназначения. Пьеру Безухову удалось договориться с Долоховым, готовым на любые проступки ради собственной выгоды, пробраться в кабинет и узнать, что это за листок. Затем в дело вступил Курагин, без зазрений совести охмуривший секретаршу. Кабинет был пуст. Ящик стола вскрыт без ключа. «Это пиздец, товарищи» — пишет Безухов в беседу их маленькой секретной компании и отправляет сделанную на скорую руку фотографию. Это был не просто список об отчислении. Записаны были те, кого вскоре должно было ожидать судебное разбирательство. — Вы что, нахрен, декабристы? — возмущается Молчалин, красными от гнева глазами глядя на Сашу. Сашина с Ленским дружба была предопределена — сойдя со школьной скамьи, вместе поступили в другой город и заселились в одно общежитие. Жаль, с комендой договориться не получилось: не то, что в одну комнату отказалась заселять, так и по разным этажам раскидала. Чацкий трёт пальцами точку между бровями. — Не хотелось бы, чтобы меня повесили. Он уже не улыбается. Лицо бледное, губы напряжённо сжаты, в глазах — ещё не подписан приговор. — А тебя не просто повесят, — сквозь зубы язвит Лёша, — тебе либо лопату дадут — сам себе могилу выроешь, либо автомат в руки и побежал! — Я это всё понимаю. — Поздно понимаешь. Ну кто вас на всё это подталкивал? Я же говорил, что не надо переусердствовать. Говорил, что у вас проблемы будут потом такие, что мама не горюй! А матушка твоя будет горевать, Саша, будет! Саша смотрит на свой студенческий билет, пролистывает зачётную книжку. Ни одной пересдачи. Ни одной тройки. — Жаль потраченного времени. Но это был приятный опыт, — вздыхает он. — О чём ты? — тупо моргает Молчалин. — Сколько времени осталось до выпуска? — Четыре месяца. Лёша садится на корточки напротив и смотрит глаза в глаза, пока нервный комок встаёт поперёк горла. Сердце колотится до ужаса. Ему страшно думать, что будет дальше. — Я отчислюсь, — тихо оглашает Саша. — Что? — от шока Лёша чуть ли брякается на мягкое место, но вовремя хватается рукой за рядом стоящий письменный стол. — Что слышал. За окном — только-только закончился дождь. Небо начинает проясняться тусклым февральским солнцем. В Москве нет ледяных сибирских бурей. Но есть власть. Саша закрывает зачётку и кидает её в ящик, туда, где покоятся тетради, бумажки и прочий учебный хлам. — А разница? Мне не дадут закончить этот универ, — говорит он, поправляя съехавшие на кончик носа очки, — они за эти оставшиеся четыре месяца съедят меня живьём. Нельзя ждать, пока меня в наручниках отсюда выведут. Молчалин кладёт ладони на чужие острые коленки — те трясутся, выдавая волнение хозяина. — Какой план? В коридоре слышатся тяжёлые шаги. Кто-то приближается. — Уезжать отсюда. Как можно скорее. Дверь открывается нараспашку. — У вас, борцов за справедливость, привычка сидеть с открытой дверью? Беспредел, — ворчит Онегин, наспех стягивая с ног мокрые от луж ботинки. Он выглядит так, словно все мирские невзгоды обрушились на него в единочасье. Промокший и запыхавшийся, он садится на пустующую койку, и только спустя несколько мгновений его глаза озаряются пониманием. — Я вас прервал на чем-то личном? Лёша встаёт с корточек и плюхается рядом с Чацким, махая рукой: — Всё в порядке. Мы с тобой, судя по всему, озабочены одним и тем же. Женя смотрит сначала на Лёшу, затем переводит встревоженный взгляд на Сашу. — Ты тоже есть в том списке? — Да. — Пиздец. Стены начинают давить, и итак небольшая общажная комната становится крошечной, каждым кусочком своей материи скручиваясь вокруг Жени в кокон. В последнее время он очень плохо спит — ему снятся кошмары с участием железных прутьев и смоляных кудрей на фоне чистого неба. Просыпаться боязно: едва открывая глаза утром, он сразу берёт в руки телефон, проверяя личные сообщения и групповые чаты, боясь, что наткнется на новость, которая убьёт его подлым ножевым в бочину. Ленскому пишет. Ленский пишет ему. Они интересуются, как друг у друга дела, спрашивают про родителей и работу. Иллюзия безопасности — перечитывать эту переписку, отсчитывая дни до неминуемого конца. Женя тяжело качает головой: — Когда они планируют ввести вас в курс дела? — К концу марта, — ориентировочно прикидывает Чацкий. Господи. Остался месяц до начала мясорубки. И это время утечет холодным песком сквозь пальцы. Такой песок лежит на берегах холодных морей. По нему редко ходят туристы. На него никто не хочет смотреть. — Пьер Безухов напишет заявление по собственному на следующей неделе, — решает поделиться Саша, — а потом уедет заграницу. Насколько я понимаю, для нас всех сейчас это единственный выход, чтобы не оказаться в тюрьме. — Заграницу? — у Онегина, кажется, лопаются сосуды в глазах. — Куда именно? — Пьер во Францию собирался. Родион в Германию. По поводу остальных неизвестно. — А Ленский? Чацкий слегка склоняет голову вбок и снова поправляет очки: — Я думал, он тебе рассказал. — Они всё ещё делают вид, что им плевать друг на друга, — хихикает ему на ухо Лёша. — Рот закрой, — шикает Женя. Саша понимающе кивает, и улыбка — едва заметная, но абсолютно читаемая — делает его отягощенное обстоятельствами лицо менее траурным. Он глядит на Женю из-под стёкол очков и видит в нём всё то, что тот так усердно пытался скрыть на протяжении последних лет. А то и всей жизни. Женя в курсе, что Саша всё знает. И не сопротивляется. Нет больше времени притворяться. — Уехать заграницу нелегко в наши дни. Откуда у всех участников вашего кружка тайного сопротивления загранпаспорта, визы, деньги? Это же… Очень много денег, — не понимает он. — У Пьера ебанутых масштабов наследство. Он с этими деньгами может до конца жизни не работать, — объясняет Саша, — Родион… Бля, если честно, сам не знаю, потому что семья у него небогатая, да и мать больная. Кто там ещё… Верховенского Петю знаешь? — Да, — кивает Женя. — Он в карты на деньги играет. — Аферист? — Скорее всего. У них с Долоховым и Курагиным какие-то темки на этой почве, я не вникал. Кириллов, наверное, просто в бега пустится. Женя Базаров на время у Кирсанова скроется в каком-то посёлке за тысячи километров от Москвы. А оттуда, сказал, они уже куда-нибудь рванут. — А Володя? — А Володя с тобой уехать хочет. Солнечные лучи падают в комнату невесомым персиковым светом, и Женя щурится до такой степени, что в голове начинает звенеть. Дело было даже не в том, что Володя ни словом не обмолвился о своих планах, а в том, что у Жени не было чётких мотивов покидать родную страну. Он окончит экономический факультет, а что потом? Экономика рухнула. Полки в магазинах опустели. Зарубежные бренды ушли. Железный занавес почти полностью опустился на их молодые головы. Нищета, голод и криминал. — Куда? — Тоже в Европу. Куда именно — он сам пока не знает. Ну или знает, но не говорит. Кстати, о разговорах. Вам двоим срочно надо всё обсудить. — Где он сейчас? И в эту секунду Женя видит, как Саша стопорится: уголки его губ дёргаются, а зрачки невольно сужаются. — Ты не знаешь... — догадывается Чацкий. — Не знаю что? — Женя переводит взгляд на Молчалина. Тот чешет затылок и нескромно скашливает себе в локоть: «Пиздец». Расслабленность в теле Онегина испаряется, а на её место приходит свинец, который заливает все отверстия в его позвоночнике, делая его непозволительно тяжёлым. Что там Ленский опять творит? Развешивает анти*** постеры? Рисует граффити, несоответствующие вкусу лучших моралистов их государства? Участвует в митинге? — Он на демонстрации, — сообщает Саша, — я думал, ты в курсе. — Да схерали я должен быть в курсе? — Потому что… Блять, Жень, ну мне серьёзно сейчас нужно пояснять тебе за матчасть? Все давно знают, что вы с Володей сохнете друг по другу с первого курса. Чацкий встаёт с кровати и берёт со стола телефон. — Уже пять вечера. Полагаю, что там всё в самом разгаре, — качает он головой, — если выйдешь сейчас, то, может, успеешь до того момента, пока твоего ненаглядного на пару с Раскольниковым не отпиздят силовики. — Силовики?! — у Жени от шока спазмом сводит горло. Хочется дышать. Очень хочется дышать. И он, уточняя геолокацию данного мероприятия, срывается с места.