Наследники Пепла

"Лекарство, которое никто не умеет применять,

опаснее проклятия: проклятие хотя бы честно признаётся,

что пришло вредить."

Элиан Дагворт-Грейнджер, "О зельях, форме и цене поспешности"

Утро на Комо начиналось с воды. Озеро лежало внизу гладкое, холодновато-серебряное после ночи. Солнце только поднималось над склоном; свет трогал каменные ступени, белую скатерть, листья розмарина у террасы и руки у чашек. Воздух пах лимоном, мокрой травой, кофе, тёплым хлебом и чем-то зелёным, почти горьким, что оставалось на языке после вдоха. Гермиона задержалась на верхней ступени. Всего на секунду. Не считать. Не решать. Не держать в голове письма, флаконы, Макгонагалл, Финча, Снейпа, Драко, Джинни, Тео, Блейза, Комо, Лондон, Хогвартс и все будущие разговоры, уже шевелившиеся где-то под кожей утра. Просто смотреть. Вода была настоящей. Камень под босыми ступнями был тёплым. Воздух входил в лёгкие без боли. После войны даже это требовало привычки. — Если я сейчас начну плакать из-за хлеба, — сказала Джинни за её спиной, — считай, что меня никто не видел. Она вышла на террасу босиком, в свободной светлой рубашке. Волосы были распущены, рыжие, чуть влажные у висков. В лице ещё держалась утренняя помятость, но не та, что в Норе: там усталость сидела возле рта и считала мёртвых; здесь она хотя бы не командовала каждым вдохом. Норри появился рядом с кофейником так тихо, будто кофе сам принял форму домовика. — Плакать из-за хлеба разрешено после второго кофе, мисс Уизли. Джинни повернула голову. — А до второго? — До второго кофе вилла рекомендует делать вид, что это аллергия на чрезмерную красоту утра. Гермиона фыркнула почти в ладонь. Джинни посмотрела на Норри с новым уважением и села за стол. — Мне нравится этот дом. — Дом польщён, мисс Уизли, но просит не делать поспешных выводов до знакомства с обедами. — У вас есть политика соблазнения гостей едой? — У нас есть цивилизация, мисс. Драко спустился следом за Гермионой. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки. Волосы после сна лежали мягче обычного, но в движениях оставалась привычная собранность, будто тело ещё не поверило, что территория безопасна. Он окинул взглядом террасу, окна, дальнюю лестницу, стол, воду, потом Гермиону. Только после этого сел рядом. Не вплотную. Достаточно близко, чтобы его рукав коснулся её кардигана, когда он потянулся за чашкой. Этого хватило. Плечи Гермионы опустились на четверть дюйма. Драко заметил. Конечно, заметил. И ничего не сказал. На ней были широкие графитовые брюки, тонкий сливочный топ и мягкий зелёный кардиган, который Норри утром торжественно назвал "подходящим для работы, если наследница снова забудет, что работа не обязана съедать кожу". Две пепельные пряди у лица ловили свет. На запястье под кожей едва виднелись серые линии. Когда пальцы легли на блокнот, линии чуть потемнели, будто узнали бумагу раньше неё. Блокнот был пустым. Это делало его опаснее любого архива. Тео появился последним из тех, кто не пытался выглядеть так, будто утро — его союзник. Он держал чашку, как щит, и щурился на солнце с личной неприязнью. — Это место слишком красивое для людей, которые собираются думать. Блейз, вошедший рядом с ним, выглядел так, будто красота места была вполне разумным условием для мыслительного процесса. Льняная рубашка, тёмные брюки, волосы уложены, лицо спокойное, в руках ничего. Именно это заставило Гермиону насторожиться: когда Блейз приходил без видимого груза, значит, груз уже где-то размещён и ждёт момента стать проблемой. — Нотт считает, что комфорт развращает ум, — сказал Блейз. — Это потому что его ум давно испорчен. Тео сел, взял пирог с ближайшей тарелки и на секунду закрыл глаза. — Я готов быть испорченным дальше. Норри поставил перед ним маленькую тарелку с ещё одним пирогом. — Вилла предпочитает не рисковать пустым желудком мистера Нотта во время серьёзных разговоров. — Если когда-нибудь мне придётся выбирать между вами и Министерством, — сказал Тео, — я предам Министерство без колебаний. — Разумный выбор, сэр. Первые минуты они ели почти молча. Фарфор тихо стучал о блюдца, хлебная корка ломалась под пальцами, вода внизу шевелилась у каменных ступеней, ветер едва трогал скатерть. Драко налил Гермионе кофе раньше, чем она потянулась к кофейнику. Джинни взяла ягоду и не попыталась оправдаться. Тео успел уничтожить половину пирога и перестал выглядеть так, будто солнце нарушает международное право. Блейз ничего не делал, но Гермиона видела, как он запоминает: кто сколько ест, кто избегает чьего взгляда, как Джинни реагирует на резкий звук ложки, как Драко кладёт руку на край стола всякий раз, когда кто-то проходит у него за спиной. Никто из них не был целым. Но в это утро они хотя бы сидели за одним столом и не доказывали обратное. Джинни разломила кусок хлеба. Пар поднялся от мякиша. Она замерла на долю секунды, глядя на тепло между пальцами, и Гермиона увидела, как у неё дрогнуло лицо. Ничего громкого. Никаких слёз. Просто хлеб оказался слишком живым. Блейз передвинул к ней масло. Не сказал ничего. Джинни посмотрела на его руку. — Забини. — Уизли. — Это забота или логистика? — Масло стояло ближе ко мне. — Удобная версия. — Удобство — недооценённая форма милосердия. — Скажешь ещё раз "милосердие" за завтраком — я намажу масло тебе на волосы. — Тогда это станет модной тенденцией. Прошу осторожнее с властью. Гермиона улыбнулась. В этот раз улыбка дошла до горла без сопротивления. Потом она открыла блокнот. Драко сразу посмотрел на неё. — Уже? — Я только страницу открою. — Звучит как ложь, которой ты почти веришь. — Это называется дисциплина. Тео оторвался от чашки. — Нет, дисциплина — это когда человек не начинает восстановление мира до завтрака. — Мы уже позавтракали. — Мы вкусили пищу. Это разные события. Блейз поставил чашку. — У неё уже взгляд. Спор бессмысленен. — Я ненавижу, когда ты капитулируешь красиво. — Я экономлю силы для финансовой части катастрофы. Гермиона опустила перо на чистую страницу. Слово "стабилизатор" легло на бумагу плотной чёрной линией.

* * *

В южную галерею они перешли после завтрака. Комо будто услышал слово "работа" и перестроил воздух. Вчера эта часть дома казалась местом для разговоров с прошлым: окна к озеру, узкие полки, старые ступки, стеклянные трубки, пыльные солнечные полосы на каменном полу. Утром галерея выглядела как комната, где прошлое готово было лечь на стол и потребовать точности. Длинный стол стоял у окон. На нём уже лежали чистые листы, чернильницы, пустые флаконы, серебряные нити, тонкие перчатки, папка Блейза, письмо Макгонагалл и свёрнутые копии записей Снейпа. Портрет Элиана висел между окнами. Он смотрел на них так, будто ждал ровно этого утра. — Завтрак, кажется, не помешал пользе, — сказал он. — Это потому что был пирог, — ответил Тео и сел, положив рядом с бумагами аккуратно завёрнутый Норри кусок. — Польза часто лучше усваивается с пирогом, мистер Нотт. — Наконец-то родовая мудрость, с которой я согласен без правок. Гермиона села во главе стола не потому, что хотела. Просто стул оказался там, блокнот лёг перед ней, а дом тихо, без приказа, признал: сейчас говорить первой придётся ей. Драко занял место справа. Не слишком близко. Достаточно, чтобы его рука могла коснуться её, если понадобится, и не касалась, пока она держится сама. Джинни села напротив, поджав одну ногу под себя; босая ступня нашла край каменной плиты. Тео разложил листы. Блейз положил папку так, чтобы видеть всех. — Это ещё не центры? — спросила Джинни, глядя на слово в блокноте. — Нет, — сказала Гермиона. — Центры позже. Если мы начнём со зданий, вывесок и попечителей, получится красивая система без доказанного лечения. — Сначала состав, — сказал Тео. — Потом безопасность. Потом правила применения. Потом можно думать о взрослых людях, которые захотят почувствовать себя полезными рядом с чужой болью. Блейз кивнул. — Внутренний бюджет до доказанной безопасности. Дагворт-Грейнджеры, Малфои, Нотты, Забини. Никаких внешних меценатов на стадии формулы. — "Меценаты" прозвучало почти как оскорбление, — сказала Джинни. — В некоторых домах это близкие жанры, — ответил Блейз. Гермиона записала несколько коротких строк и подняла глаза на Джинни. — Ты тоже в этом списке. Джинни замерла. — В каком смысле? — Официальный консультант. — Гермиона. — Дослушай. У Джинни сузились глаза. Рон в такой момент уже начал бы спорить. Гарри, возможно, попытался бы понять, почему Гермиона говорит таким тоном. Джинни просто сцепила пальцы на столе. — Я слушаю. — Ты видишь Хогвартс не как место, которое надо восстановить в отчёте. Ты знаешь, как ученики будут слышать слова. Где "помощь" станет клеймом. Где "лечение" прозвучит как "с тобой что-то не так". Где мы можем начать использовать боль, называя это исследованием. Это работа. Она будет оплачена. Блейз уже писал на отдельном листе. — Закрытый договор до Рождества. Язык, этика, школьная адаптация, доступ учеников, первая работа с Хогвартсом. Пересмотр, если методика перейдёт в программу Мунго или школы. Джинни повернула голову к нему. — Ты всегда так быстро превращаешь людей в документы? — Только когда документы защищают людей лучше, чем хорошие намерения. Она несколько секунд смотрела на него, будто хотела откусить фразу, но не нашла, где она слабая. — Если там будет слово "коммуникация", я повышаю ставку. — Оно уже там. — Забини. — Уизли. — Повышаю. — Я рассчитывал. Тео потянулся к свёртку с пирогом. — Прекрасно. Наконец-то у нас появился человек, которому будут платить за то, чтобы говорить нам, когда мы звучим как морально испорченные аристократы. — Тебе это будут говорить бесплатно, — сказала Джинни. — Я тронут твоей щедростью. Гермиона записала: "Джинни Уизли: официальный консультант. Право остановить." Последние слова она написала медленнее. Джинни заметила. На секунду между ними прошла тишина. Не тяжёлая. Точная. — Это про Хогвартс? — спросила она. — Да. Блейз достал из тонкой папки письмо Макгонагалл и положил на стол. — Утреннее. Почерк Минервы был узнаваем даже с перевёрнутой страницы. Строгий, собранный, без лишнего давления, но с тем особенным оттенком, от которого любой ученик Хогвартса чувствовал: если эта женщина написала письмо, спорить всё равно придётся по её правилам. Драко подтянул пергамент ближе к себе. — График назначенных восстановительных работ. Я, Тео, Блейз. Координация с Флитвиком, Стеббль и временной комиссией по защитным чарам. — Наказание, — сказала Джинни. — В полезной форме, — ответил Драко. Он произнёс это спокойно, но Гермиона увидела, как у него напряглась челюсть. Хогвартс для него ещё не стал школой снова. Он был местом, где стены помнили слишком много, а люди, скорее всего, захотят помнить выборочно. — Назначенная работа, — сказала Гермиона. — Не красивая просьба о помощи. — И шанс, — сказал Тео, глядя не на письмо, а на свои пальцы. — Хогвартс ещё не успели вычистить до блеска. На камне, дереве, партах, тканях могли остаться следы. Джинни стала неподвижной. — Следы чего? Тео поднял на неё глаза и не стал прятаться за умные слова. — Проклятий. Круциатуса. Тёмных воздействий. Остаточная магия на поверхностях. Не на людях. Не из людей. Не из воспоминаний. — Это были места, где людей пытали. Её голос стал плоским. Не пустым — сдержанным так сильно, что от этого стало холодно. Блейз закрыл папку. Тихо. Без щелчка. Бумага под его ладонью вдруг показалась грязной рядом с тем, что стояло в голосе Джинни. — Да. Джинни посмотрела на него. — Не превращайте их в кладовую образцов. — Отдельное разрешение Макгонагалл, — сказал Блейз. — Список помещений. Только поверхности. Без имён. Без привязки к ученикам. Без публикации мест. Без хранения вне защищённого архива. И с твоим правом остановить. — Я не директор школы. — Нет, — сказала Гермиона. — Но ты была там. Джинни отвела взгляд к окну. Свет ложился на её щёку. Гермиона видела, как под кожей движется напряжение: память, узкая, каменная, школьная. — Я пойду с вами, — сказала Джинни. Драко поднял глаза. Она сразу отрезала: — Не в первый день, когда вы втроём явитесь на свои работы. Пусть Хогвартс сначала увидит, что вы не пришли туда под моей или Гермиониной юбкой. Но на первую встречу с Макгонагалл по разрешениям — да. После того, как вы сформулируете, что именно ищете. После того, как я пойму, что именно вы собираетесь трогать. Тео кивнул. — Справедливо. — Это слово звучит подозрительно из твоего рта. — Я тоже испугался. Гермиона записала порядок. Хогвартс после формулировки задачи. Макгонагалл. Разрешения. Джинни присутствует. Всё ещё было похоже на план. Потом Тео положил на стол серебряную нить. Тонкую, почти невесомую, она ловила утренний свет так, будто сама могла стать линией между болью и её объяснением. — С планами понятно, — сказал он. — Теперь часть, которая всем испортит остаток утра. Что именно мы лечим? Драко перестал двигаться. Это было едва заметно: рука осталась у чашки, взгляд на письме Макгонагалл, но тело стало плотным, как перед ударом. Гермиона почувствовала это раньше, чем поняла. — Никакого Круциатуса, — сказал он. — Никакого Круциатуса, — ответила она сразу. Он повернул к ней голову. — Полностью. Гермиона выдержала его взгляд. — Мы не будем проверять болью. Ни на себе. Ни на ком. Никогда. Только после этого он медленно отпустил край чашки. Тео провёл нитью по пустому листу. Серебро оставило слабую светлую черту, похожую на царапину. — Матрицы покажут проводимость магии. Остаточные следы в Хогвартсе покажут, что остаётся в камне и дереве. Записи Снейпа дадут старую схему стабилизации ядра и имени. Но всё это не объясняет человека. Он сказал это почти раздражённо, будто человеческое тело мешало красивой формуле своим упрямым существованием. — Дыхание, руки, челюсть, глаза, мышцы, сон, ожидание следующего удара. Всё, что происходит после. Нам нужен материал из вас. Джинни опустила взгляд на свои пальцы. На шве рубашки у неё зацепился ноготь. Она теребила одну и ту же нитку так долго, что ткань начала морщиться. Ступня под столом нашла край каменной плиты и упёрлась в него, словно телу снова нужен был пол хогвартского коридора, чтобы не потерять равновесие. Блейз заметил. Гермиона тоже. Тео не взял перо. — Можно? — спросил он. Смотрел только на Джинни. Она усмехнулась. — Удивительно, как мерзко звучит вежливость перед тем, как тебя собираются разобрать на симптомы. — Не симптомы, — сказал Тео. — Остатки. — Лучше не стало. — Знаю. Джинни несколько секунд молчала. Потом кивнула. Тео взял перо. — После Круциатуса первое — дыхание, — сказала она. Он записал одно слово. Не быстро. Не жадно. "Дыхание." — Оно вроде есть. Ты понимаешь, что жив. Но грудь не верит. Как будто если вдохнёшь глубже, боль решит, что её позвали обратно. Гермиона смотрела не на её лицо, а на руку. Ноготь Джинни уже почти вытащил нитку из шва. — Руки хуже всего. Не больнее. Мерзее. Ты хочешь держать палочку, и либо держишь так крепко, что потом пальцы немеют, либо не можешь удержать нормально. И шаги. Звук шагов в коридоре хуже крика. Потому что крик уже случился. А шаги ещё могут стать чем угодно. Блейз медленно положил ладонь на закрытую папку. Не жест защиты. Жест удержания. Будто стол, бумаги, свет и воздух могли разойтись, если он не прижмёт их к месту. Драко сидел очень тихо. Сначала Гермиона подумала, что он просто слушает. Потом заметила, как у него ушёл цвет с губ, как пальцы чуть подались к левому предплечью — не коснулись бывшей Метки, но почти. Вина вошла в него мгновенно, привычно. Не новая, не драматическая. Старая, отработанная мышцей. Джинни увидела тоже. И неожиданно резко сказала: — О, ради Мерлина, Малфой, даже не начинай. Он поднял глаза. — Что? — Выглядеть так, будто сейчас снова похоронишь себя заживо в собственной вине. Поверь, то, что делал ты, было подарком по сравнению с тем, что я получила потом от Гойла. В комнате стало тише. Не просто из-за имени. Из-за того, как она его сказала. Гойл. Не абстрактный "какой-то ученик". Не "они". Конкретный человек, с которым они годами ходили по одним коридорам, сидели за соседними столами, слышали одни и те же звонки на уроки. — Гойл? — спросила Гермиона. Джинни отпустила шов рубашки. Нитка осталась торчать, тонкая и белая. — Я пыталась помочь Майклу Корнеру. Он уже получил наказание и не мог нормально идти. Я думала, если доведу его до лестницы, дальше он справится. Тогда это считалось почти планом. Она сказала это сухо, но Гермиона почувствовала, как у неё самой сжалось горло. "Почти план" в Хогвартсе Кэрроу мог означать что угодно: дойти до лестницы, спрятать младшего, передать хлеб, не упасть до угла, успеть предупредить, успеть солгать. — Нас поймали в коридоре, — продолжила Джинни. — Кэрроу. И Гойл был рядом. Не знаю, зачем. Может, его уже таскали учиться. Может, сам хотел. Неважно. Она посмотрела на Драко. Не для обвинения. Чтобы он услышал. — Они спросили, почему мне так жаль тех, кто не понимает дисциплины. Потом сказали ему показать мне, зачем дисциплина нужна. Драко закрыл глаза. На секунду. Джинни увидела и не смягчилась. — Да, — сказала она. — Вот это. Ты понимаешь, о чём я. Крэбб тоже пытал. Они оба стали частью этой машины. Гойл, Крэбб, Кэрроу. У них не было твоей дрянной осторожности, Малфой. Не было твоего мерзкого расчёта "сделать достаточно, чтобы поверили, но не достаточно, чтобы сломать". И я не говорю, что ты хороший. Не надо мне этого облегчения. Но когда попадались ты, Нотт или Забини, люди потом хотя бы иногда могли стоять. Тео очень медленно положил перо на стол. Блейз не двигался. Только пальцы на папке побелели. — Когда попадались Гойл или Крэбб, — сказала Джинни, — никто не знал, чем закончится. Драко открыл глаза. В них не было ни оправдания, ни благодарности. Только боль от того, что правда не сняла с него вину, но изменила её форму так, что спрятаться в привычное самоуничтожение стало сложнее. — Я всё равно делал это, — сказал он. — Да, — ответила Джинни. — Делал. Она посмотрела на него долго. Гермиона видела, как у Джинни внутри что-то перестраивается. Не рушится. Не смягчается до прощения. Становится объёмнее. — Но теперь я начинаю понимать, чего вы пытались не дать сделать другим. Эта фраза не очистила никого. Именно поэтому она была ценной. Тео снова взял перо, но не сразу смог писать. Наконечник царапнул пергамент без чернил. Блейз поднял палочку и одним почти незаметным движением наложил на галерею заглушающий контур. Не демонстративно. Практически. Так он заботился: делал пространство безопаснее, пока остальные говорили вещи, после которых воздух становился слишком тонким. — Никто за пределами комнаты этого не услышит, — сказал он. Джинни кивнула. — Хорошо. Гермиона записала очень коротко: "Джинни. Хогвартс. Кэрроу, Гойл, Крэбб. Школьный Круциатус. Остаток: дыхание, руки, шаги, ожидание повторения. Разница между ослабленным проклятием и пыткой без тормоза." Слово "тормоз" выглядело грубо. Она оставила его. Иногда грубое было точнее красивого. Тео посмотрел на запись. — Это только один тип боли. Гермиона подняла глаза. Она знала, к чему он ведёт. Драко тоже. Он стал совершенно неподвижным, как человек, которому уже показали край воспоминания, но ещё не заставили смотреть вниз. Гермиона повернулась к нему. — Теперь ты. — Нет. Он ответил сразу. Даже слишком быстро. — Драко. — Нет. — Нам нужно понять, что остаётся после боли Волдеморта. Джинни резко посмотрела на него. Тео втянул воздух сквозь зубы. Блейз опустил палочку, но заглушающий контур остался плотным, почти ощутимым кожей. Драко медленно повернул голову к Гермионе. Лицо у него стало спокойным. Слишком спокойным. Она знала это выражение. Так он прятал не мысли, а панику, которой нельзя дать имя. — Откуда ты знаешь? Вопрос был тихим. И от этого страшнее. Гермиона сжала перо. — Сначала расскажи. — Нет. Сначала ты отвечаешь. — Ты не рассказывал мне, — сказала она. Цвет ушёл из его лица не резко, а постепенно, будто кровь решила, что кожа больше не безопасное место. — Именно. — Мы почти не говорили о том времени. — Именно, — повторил он. — Поэтому я спрашиваю: откуда? Гермиона почувствовала, как в горле поднимается старый сухой пепел. Не сейчас. Ещё рано. Если она скажет сразу, он больше не сможет рассказать своё. А им нужна была не только её правда. Нужна была его. — Сначала расскажи, — сказала она. — Пожалуйста. "Пожалуйста" ударило сильнее требования. Драко отвёл взгляд к столу. На дерево. На светлую прожилку в доске. На что угодно, что не было её лицом. — Волдеморт не пытал ради боли, — сказал он. — Боль была инструментом. Иногда наказанием. Иногда проверкой. Иногда уроком. Джинни не двигалась. Слово "урок" повисло в галерее особенно мерзко. В школе слишком хорошо понимали, как можно испортить это слово навсегда. — Тот раз был уроком, — продолжил Драко. — Для них. Он кивнул в сторону Тео и Блейза, не глядя. — Нас не пытали, — сказал Тео. Резко. Почти грубо. Будто хотел отрезать любое неверное сочувствие до того, как оно успеет испачкать точность. — Нас заставили смотреть. Блейз сидел очень прямо. Свет из окна лежал на его руке, и Гермиона видела, что пальцы у него напряжены до белизны. Лицо оставалось спокойным. Слишком хорошо воспитанным для этой памяти. — Он говорил, что Круциатус — это не звук и не движение палочки, — сказал Блейз. — Что боль должна быть намерением. Полным. Без слабости. Без надежды, что жертва переживёт слишком легко. Тео усмехнулся, но это был не смех. — Он сказал, что милосердный Круциатус оскорбляет заклятие. И его. Джинни медленно повернулась к Драко. — Потому что ты ослаблял. Драко не ответил. Ответ стоял между ними, белый и страшный. — Потом он показал, как надо, — сказал Блейз. Гермиона не записала. Рука просто перестала двигаться. Драко говорил дальше сам, коротко, будто вытаскивал слова из горла, где они давно приросли рубцами. — Боль занимает всё. Сначала кажется, что у тела ещё есть края. Потом нет. Нет кожи, нет пола, нет имени, нет воздуха. Только приказ болеть. Когда проклятие заканчивается, ты ждёшь, что тело вернётся. Но оно не возвращается сразу. Он провёл пальцем по краю стола, и Гермиона увидела, что ноготь почти не касается дерева. Как будто даже сейчас тело боялось нажать слишком сильно. — Дыхание идёт кусками. Челюсть сводит так, что зубы потом болят. Пальцы не слушаются. Не дрожат красиво, как в чужих историях. Просто не делают то, что должны. Спина не понимает, что ей можно разогнуться. Любое движение палочки рядом звучит внутри как начало следующего удара. Тео закрыл глаза. — А потом он приказал тебе встать. Драко резко повернулся. — Нотт. — Нет, — сказал Тео. В его голосе не было привычной насмешки. Только сухая, почти жестокая верность фактам. — Если мы делаем это правильно, ты не будешь единственным, кто выбирает версию, где тебе удобнее презирать себя. Драко замолчал. Тео посмотрел на свои руки. Гермиона вдруг поняла, что он помнит не только Драко на полу. Он помнит собственную неподвижность. Собственные ноги, которые не шагнули. Собственную палочку, которая ничего не сделала. И приказ смотреть. — Он приказал тебе встать, — повторил Тео. — А ты не мог. Не сразу. Пальцы скребли камень. Колено подворачивалось. Ты поднялся на одном упрямстве, потому что он смотрел, и потому что не встать было хуже, чем рухнуть снова. Блейз добавил тише: — Волдеморт поднял твоё лицо палочкой. Джинни вздрогнула. — И сказал, что если ещё раз услышит, будто ты произносишь Круциатус так, словно надеешься на лёгкое выживание жертвы, урок повторится. Дольше. Драко смотрел на стол. Гермиона видела его профиль: ровный нос, белая линия губ, тень под скулой, ресницы, которые не дрожали. Тело человека, который научился быть неподвижным, чтобы никто не увидел, где именно он ломается. — Потом пришёл Снейп, — сказал Тео. Драко хрипло выдохнул. — Хватит. — Нет, — сказал Блейз. Это было так редко — Блейз без гладкой обёртки, без мягкой улыбки, без эстетики контроля, — что все посмотрели на него. Он не отвёл взгляда от Драко. — Он приказал нам остаться. Сказал смотреть. Потому что в следующий раз его может не оказаться рядом. Гермиона почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Снейп. Конечно. Грубый, мрачный, профессиональный, жестокий в своей необходимости. Он не утешал. Он учил выживать там, где утешение было бы роскошью, а иногда — ошибкой. — Он проверил дыхание, — сказал Тео. — Пульс. Зрачки. Проводимость. Ты слышал, но взгляд не держался. Глаза уходили вверх. Не как обморок. Хуже. Ты был в сознании, но тело не успевало за сознанием. — Рот почти не открывался, — сказал Блейз. — Челюсть заклинило. Горло было сорвано криком. Снейп дал флакон с пепельным осадком. Не слабую школьную версию. Тот, который ты для него приготовила. Он посмотрел на Гермиону. И это "ты" вдруг стало физическим. Её записи. Её пепел. Её страх, заранее свернутый в инструкцию, которую Драко тогда ещё не читал. — Он едва заставил тебя проглотить, — продолжил Тео. — Держал за подбородок, чтобы ты не захлебнулся. Потом заставлял отвечать. Имя. Полное имя. Где ты. Кто рядом. Ушёл ли Волдеморт. Драко закрыл глаза. — Я сказал, хватит. На этот раз Тео замолчал сразу. Блейз тоже. Драко имел право поставить границу хотя бы теперь, спустя месяцы после того, как у него отняли даже право не вставать. Джинни сидела бледная, неподвижная. Гермиона видела, как её взгляд переходил с Драко на Тео, с Тео на Блейза, потом снова на Драко. Её лицо менялось. Медленно. Не становилось мягким. Не прощало. Не снимало с них Хогвартс, Кэрроу, коридоры, страх, их участие, их молчание, их фамилии. Но старая школьная схема больше не выдерживала веса того, что она услышала. — И вас заставили смотреть, — сказала Джинни. — Да, — ответил Тео. — Чтобы вы научились. — Да. Она провела ладонью по лицу. Когда опустила руку, глаза у неё были сухими и взрослыми. — Значит, когда вы делали вид, что ищете плохо. Когда предупреждали взглядом. Когда били слабее. Вы знали, что будет, если кто-то заметит. Ответил Блейз: — Да. Джинни кивнула один раз. — Я всё равно помню, что вы делали. — Правильно, — сказал Драко. Она посмотрела на него. — Но теперь я понимаю, чего вы пытались не дать сделать другим. Никто не поблагодарил её за это. Так было лучше. Благодарность испортила бы точность. Гермиона смотрела на Драко, и внутри поднималось то, что она отложила слишком давно. После Годриковой. После Мэнора. После Ракушки. После битвы. После стазиса. После суда. Каждый раз появлялась причина не говорить полностью: Гарри был рядом, Рон вернулся, Добби умер, Драко едва держался, она сама не могла выдержать, мир требовал следующего дела. Теперь причин почти не осталось. — Я должна сказать, откуда знала, — произнесла она. Драко повернулся к ней медленно. — Нет. — Да. — Гермиона. Он сказал её имя так, что Джинни невольно опустила глаза. Не из смущения. Из уважения к звуку, который не должен был стоять на виду у всех. Гермиона положила перо на стол. — После Годриковой впадины. Джинни напряглась сразу. Гарри для неё был не темой, а нервом. Стоило произнести место, где он едва выжил, — и воздух вокруг неё менялся. — Мы только сбежали, — сказала Гермиона. — Нагайна. Волдеморт. Сломанная палочка Гарри. Медальон. Он был в ужасном состоянии. Едва держался. Она говорила ровно. Слишком ровно. Драко смотрел на неё так, будто это ровное звучание причиняло ему боль сильнее, чем дрожь. — Рона уже не было. Джинни резко выпрямилась. — Что значит — не было? Гермиона закрыла глаза на секунду. Ещё одна правда, которую никто не вынес на свет. Не из злобы. Из стыда, усталости, любви, вины — из всего того, что после войны обычно называют "мы не говорили об этом", будто молчание умеет быть нейтральным. — Он ушёл. — С вами? С охоты? — Да. Джинни побледнела. Не так, как от рассказа о Волдеморте. Иначе. Там был ужас за врага, который вдруг перестал помещаться в слово "враг". Здесь — удар в собственную кровь. — Почему? Гермиона посмотрела на свои руки. Не на Джинни. Если посмотреть на Джинни сейчас, можно было начать защищать Рона слишком мягко или слишком жестоко. А правда требовала другого. — Потому что крестраж говорил его страхами. Потому что он был голоден, замёрз, боялся за вас всех и чувствовал себя третьим. Потому что ему казалось, что рядом с Гарри и мной он всё равно лишний. И потому что в тот день он не выдержал. Джинни долго не моргала. — Он вернулся, — сказала Гермиона. — Потом. Он спас Гарри. Уничтожил медальон. — Но тогда его не было. — Тогда — нет. Драко смотрел только на неё. — Ты была одна. — Гарри был рядом. — Нет, — сказал Драко. — Ты была одна. Гермиона не ответила. Гарри был рядом. Почти сломанный, измученный, спящий после ужаса, который должен был убить его или сделать хуже смерти. Рядом был человек, которого она должна была удержать живым. Но рядом не было человека, на которого можно было опереться. И Драко понял это слишком точно. — Гарри только уснул, — сказала она. — Наконец. Я проверила защиту, палатку, чары. Сидела рядом, потому что если бы он проснулся и увидел, что я не держусь, он бы встал. А ему нельзя было вставать. Джинни закрыла рот рукой. Гермиона продолжила: — И тогда я почувствовала тебя. Драко перестал дышать. Это не было красивой фразой. Его грудь правда замерла на половине вдоха, пальцы на столе побелели, взгляд зацепился за её лицо, как за единственное место в комнате, где ещё могла быть ошибка. — Что значит "почувствовала"? — Телом. Тео не писал. Блейз даже не делал вид, что смотрит в документы. Джинни держала ладонь у губ так, будто боялась издать звук за Гермиону. — Сначала дыхание, — сказала Гермиона. — Мне не хватало воздуха, хотя я сидела в палатке. Потом руки. Потом горло. Было ощущение, будто пепел поднялся изнутри и забил его до языка. Я не могла кричать. Гарри только уснул. Если бы я закричала, он бы проснулся. Если бы он спросил, мне пришлось бы сказать. А я не могла сказать ему о тебе. Не тогда. Не после Годриковой. Не когда Рона не было, а он едва держался. Драко смотрел на неё без защиты. — Я зажала рот рукой. Сидела на полу и ждала, когда чужая боль перестанет проходить через моё тело. Потом руки дрожали так, что я не могла нормально писать. Под кожей, ниже горла, остались серые тени. Не рана. Не кровь. Пепел. Как будто тело пыталось вывести наружу то, что ему не принадлежало. — Я не рассказывал тебе, — сказал Драко. Голос был глухим. — Я знаю. — Ты не могла знать. — Я знала тогда. Тишина после этих слов была такой плотной, что вода за окнами казалась невозможной. Слишком живой. Слишком свободной. Тео отвернулся первым. Не потому что не выдержал. Потому что смотреть дальше без разрешения было почти жестоко. Блейз провёл пальцем по краю папки, но не открыл её. Джинни смотрела на Гермиону так, будто впервые увидела не подругу Гарри, не бывшую девушку Рона, не часть знаменитого трио, а человека, который сидел на полу палатки с собственной ладонью во рту, потому что даже крик мог разрушить то, что она удерживала. И вдруг Джинни поняла не только это. Гарри любил Гермиону. Рон любил Гермиону. Она не собиралась отнимать у них эту правду. Но сейчас перед ней открылась другая: они давно не знали, какой ценой Гермиона оставалась рядом. Не знали, что часть её жила в чужой боли, в имени, которое нельзя было произнести, в страхе за человека, которого они привыкли считать врагом. Не знали, что она держала не только палатку, защиту и Гарри, но ещё и место внутри себя, куда боль Драко дошла раньше любого письма. Слово "любовь" вдруг показалось Джинни слишком маленьким. Слишком удобным. Чувство можно перепутать, пережить, потерять, предать, назвать ошибкой. А здесь было другое: череда выборов, сделанных там, где обычные чувства должны были умереть от страха. Гермиона сохраняла Драко до того, как могла его коснуться. Драко удерживал её там, где не имел права даже шагнуть к ней. Они снова и снова не давали друг другу стать только болью. — Вы все рассказывали войну неправильно, — сказала Джинни. Гермиона посмотрела на неё. — Мы почти ничего не рассказывали. — Вот именно. Драко медленно убрал руку со стола. На секунду Гермиона подумала, что он отстранится. Он не отстранился. Он взял её пальцы. Крепко. Не больно. Так, будто должен был убедиться, что они тёплые, живые, здесь. — Ты не должна была это чувствовать, — сказал он. — Я знаю. — Я должен был быть один. Гермиона посмотрела ему прямо в лицо. — Нет. Он вздрогнул. Не от громкости. От смысла. Их взгляды встретились и остались. Комната на несколько ударов сердца отступила: стол, бумаги, портрет, окна, чужое дыхание. Гермиона видела его на камне, под приказом Волдеморта, с сорванным горлом и флаконом у губ. Драко видел её на полу палатки, с ладонью у рта, рядом со спящим Гарри; видел в Мэноре ещё до того, как она сказала о Мэноре. Их руки оставались сцеплены над открытым блокнотом. В этом взгляде не было облегчения. Было узнавание. Ты видел. Ты знаешь. Я тоже. Боль не исчезла. Вина не исчезла. Но на миг они перестали стоять по разные стороны собственных кошмаров. Между ними легла не красивая правда, а настоящая: оба выдержали то, что не должно было иметь свидетелей, и всё равно нашли друг друга там, где свидетельство казалось невозможным. Потом Гермиона горько усмехнулась. Улыбка появилась быстро, тонкая и почти неправильная. Драко побледнел ещё сильнее, будто уже знал, что эта улыбка не принесёт ничего лёгкого. — Я рада, что мы тогда попались, — сказала она. — Не говори так. Гермиона покачала головой. Улыбка осталась, но в глазах стояла такая боль, что она не смягчала ни одной черты. — После того, что я почувствовала в палатке, я знала, что ты жив. Не надеялась. Не верила. Знала. Потому что если твою боль можно было почувствовать, значит, где-то было тело, которое ещё могло болеть. Драко не двигался. — Но мне нужно было доказательство, — продолжила она. — Я каждый день думала только о том, как узнать, что ты жив. Подумать, что я могу тебя увидеть, я даже не смела. Это казалось слишком большим. Почти неприличным. Джинни опустила руку от лица. Теперь она слушала так, будто от каждого слова менялась не только история Гермионы, но и её собственная память о Гарри, Роне, Мэноре, войне, о том, сколько всего взрослые потом назвали победой, не спросив, что осталось в телах. — А потом Беллатриса пытала меня, — сказала Гермиона. — И ты стоял там. Драко закрыл глаза. — Гермиона. — Нет. Теперь я скажу. Её голос оставался тихим. Не слабым. Тишина иногда была единственным способом не развалиться. — Ты стоял там. Белый как смерть. Живой. Я старалась не отводить от тебя взгляд. Не от неё. От тебя. Она провела большим пальцем по его пальцам. Не успокаивала. Держалась. — Никогда я так ясно не видела твою окклюменцию, как тогда. Даже не глазами. Всем, что ещё оставалось мной. Я видела, как ты держишься. Как не бросаешься ко мне. Как не ломаешься. И я была безумно благодарна тебе за это. Драко открыл глаза. — Благодарна? Слово сорвалось с него почти грубо. — Да. — За то, что я стоял? — За то, что удержался. Гермиона смотрела на него и не отвела взгляд первой. — Если бы ты сорвался, она получила бы не только мою боль. Она получила бы тебя. А я бы этого не выдержала. Кто-то резко вдохнул. Кажется, Джинни. Или Тео. Гермиона не посмотрела. — Я держалась за мысль, что ты живой. Что ты стоишь. Что ты не даёшь ей забрать и тебя тоже. Это удерживало меня от того, чтобы провалиться в её боль полностью. Блейз опустил глаза. Тео положил перо на стол и больше не притворялся, что может писать. Драко смотрел на Гермиону так, будто она только что вынула из его груди старое, гнилое обвинение и положила на свет. Не оправдала. Не очистила. Показала, что оно было не всем. — Круциатус Беллатрисы был таким же, как она, — сказала Гермиона. Голос её изменился. Стал ниже. Не от страха — от воспоминания, слишком телесного для обычных слов. — Он не бил. Он ел. Сжирал меня изнутри, как адское пламя. Гойл бил грубо, тупо, как камнем, который дали в руки ребёнку и сказали, что теперь это власть. Волдеморт приказывал. Его боль была приказом телу перестать быть твоим. А Беллатриса ела. Тео медленно поднял голову. В глазах у него стоял ужас зельевара, который только что услышал не метафору, а будущую классификацию. — Значит, остаток зависит не только от жертвы, — сказал он. Гермиона повернулась к нему. — От того, кто проклинает. — От характера. От ядра. От намерения, — произнёс Тео. — Круциатус не одинаковый. — Нет, — сказала Джинни очень тихо. — Не одинаковый. Она сказала это так, что никто не стал спрашивать, откуда она знает. Элиан молчал всё это время. Долго. Не вмешивался, пока живые сами вытаскивали правду из тел. Теперь его голос прозвучал из портрета почти мягко. Почти. — Теперь вы приблизились к настоящей теме. Гермиона повернулась к нему. — Боль? — Ответственность. Слово легло в галерею тяжело. Не как обвинение. Как родовой камень, который нельзя обойти, если хочешь строить на нём. — Я сама не знаю, почему чувствовала его тогда, — сказала Гермиона. — Может, потому что мой пепел стал снегом в его окклюменции. Может, из-за Чернильного зеркала. Может, из-за Пепельного якоря. Может, потому что я слишком много раз выбирала сохранить его, даже когда у меня не было на это сил. — Всё вместе, наследница, — сказал Элиан. Он не звучал утешительно. В его голосе была старая точность Дагворт-Грейнджеров: форма, след, выбор, цена. — Магия редко становится великой от одного жеста. Ей нужно, чтобы человек снова и снова выбирал одно и то же, пока выбор не становится формой. Это был твой выбор. И твоя ответственность. — Моя ответственность? — резко спросила Гермиона. — Да. Как и его. Элиан посмотрел на Драко. — Когда Беллатриса Лестрейндж пытала тебя в Малфой-мэноре, он удержал твоё сознание от распада не зельем и не формулой. Собой. Своим огнём. Своим отказом дать ей пройти глубже. Драко стал неподвижным. Гермиона резко вдохнула. — Откуда вы это знаете? Элиан не удивился. — У каждого наследника есть книга. — Книга? — Родовая запись. Не дневник. Не исповедь. Когда наследник входит в историю рода, его след ложится на страницы. Род не интересуется чашками чая и не записывает все мысли. Он фиксирует переломы формы: выборы, после которых кровь, магия и имя уже не могут притворяться прежними. Джинни, всё ещё бледная, прошептала: — Охренеть. Элиан чуть склонил голову. — Очень точная архивная оценка. Гермиона не улыбнулась. — То есть дом записывает мою жизнь? — Дом записывает твою историю как часть рода. Это разные вещи. Особенно в начале. Первые записи решают, род проснулся ради повторения или ради новой формы. Тео медленно взял перо. Не спросил вслух. Просто посмотрел на Гермиону. Она кивнула. Он записал несколько строк, не больше: "Выбор становится формой." "Ответственность двусторонняя." "Пепел, снег, зеркало, якорь." "Круциатус несёт почерк проклинателя." "Тело после боли." Блейз достал чистый лист и положил отдельно от финансов. — Это не в общий пакет, — сказал он. — Отдельный доступ. Только вы двое, Гермиона, Тео для формулы — и тот, кого вы сами допустите. Драко посмотрел на него. — Спасибо. Одно слово. Тяжёлое, как фамильная печать. Блейз кивнул и не стал украшать момент. Тео смотрел на записи. Пальцы у него были испачканы чернилами; одно пятно легло на костяшку, и он будто не замечал. В нём наконец включалась работа — не вместо ужаса, а поверх него. Так некоторые люди не дают боли остаться только болью: начинают искать, как она устроена. — У нас есть ядро, след, откат, остаточная магия, — сказал он медленно. — Но этого мало. Гермиона подняла голову. — Почему? — Потому что дыхание Джинни — не ядро. Челюсть Драко — не след на камне. Твои руки после Годриковой — не матрица. Боль Беллатрисы, которая ест, и боль Волдеморта, которая приказывает, не укладываются только в силу заклинания. Он постучал пером по столу. Раз. Второй. Не от нетерпения — чтобы собрать мысль. — Магическая часть объясняет, почему проклятие цепляется за ядро и форму. Но не объясняет, почему тело продолжает жить так, будто проклятие ещё рядом. Грудь не вдыхает. Руки не слушаются. Челюсть не открывается. Глаза уходят. Мышцы ждут следующего удара. Гермиона смотрела на страницу и впервые не знала, что написать. Это было странно. Почти страшно. У неё всегда было слово. Если не магическое — то логическое. Если не логическое — то упрямое. Сейчас слова не хватало. — Магическое тело? — спросила она. Тео резко качнул головой. — Обычное тело. Мерзкое, смертное, упрямое. То, которое дышит, скрипит зубами, не может открыть рот и продолжает ждать боли после того, как заклинание закончилось. Как магглы называют то, по чему тело проводит боль? Гермиона замерла. И вот теперь мысль пришла не с потолка. Она прошла через всё, что лежало на столе: грудь Джинни, которая боялась вдохнуть; пальцы Драко, скребущие камень; горло, сорванное криком; глаза, не успевающие за сознанием; её собственную ладонь у рта в палатке; боль Беллатрисы, похожую на адское пламя внутри тела. — Нервы, — сказала она. Тео поднял глаза. — Что? — Нервная система. Она взяла перо уже увереннее. Не потому что стало легче. Потому что нашлось слово, за которое можно было удержать мысль. — Головной мозг. Спинной мозг. Нервные окончания. Мышцы. Дыхание. Рефлексы. Боль. Магглы изучают это отдельно. Очень подробно. Не ядро. Не магию. Тело. Блейз чуть подался вперёд. — Значит, нам нужны не только родовые записи. — Да, — сказала Гермиона. — Нам нужны маггловские книги. Теперь это прозвучало правильно. Не как внезапный план. Как вывод, до которого они дошли через чужие руки, горло, дыхание и ужас. Драко посмотрел на слово "нервы" так, будто оно лежало на странице живым. — Отец назвал бы это унижением. Гермиона повернулась к нему. — А ты? Он не ответил сразу. Серый взгляд скользнул по записям Снейпа, по слову "Гойл", по строке о Джинни, по руке Гермионы в своей ладони. — Шансом не стать им. Тео выдохнул. — Невыносимо благородно. Почти хочется проверить температуру. — Не порть, — сказала Джинни. Он посмотрел на неё. — Что? — Момент. Не порть. Тео закрыл рот. И это само по себе стало событием. Гермиона записала: "Нервы. Нервная система. Боль как проводимость тела." Ниже: "Старый принцип: сохранить центр, пока боль проходит." Она остановилась, потом дописала: "Новый принцип: восстановить тело, если боль ушла, но тело продолжает её проводить." Перо скользило по бумаге, и каждая строка казалась не решением, а первым грубым швом на огромной ране. — Финч, — сказала Гермиона. Воздух у книжного шкафа дрогнул. Пахнуло старой бумагой, пеплом, полированным деревом и далёким лондонским дождём. Финч появился у полки — сухой, собранный, с таким видом, будто архив давно стоял рядом и просто ждал, когда живые перестанут ходить вокруг нужного вопроса. — Наследница. Джинни моргнула. — Он из лондонского дома? Финч повернул к ней голову. — Из архива, мисс Уизли. География редко является достаточным объяснением хорошей библиотеки. Блейз тихо произнёс: — Ваши дома становятся всё интереснее. — Дома не становятся интереснее, сэр. Люди иногда становятся внимательнее. Тео посмотрел на Блейза. — Удар. — Принят с уважением. Гермиона положила ладонь на блокнот. — Финч, мне нужны записи Дагворт-Грейнджеров о боли, теле, форме, проводимости, восстановлении после пыток и тёмных проклятий. Особенно там, где речь не только о ядре. Финч кивнул. — Будет принесено. — Из Лондона? — Наследница, два ваших дома — единый организм. Что хранится в одном, отзовётся в другом. Лондон помнит. Комо восстанавливает. Архив не обязан стоять в той комнате, где его читают. Элиан одобрительно хмыкнул. — Архивная точность, Финч. — Самая надёжная форма вежливости, сэр. — А современные маггловские книги? — спросила Гермиона. Финч чуть выпрямился. — В родовом архиве недостаточно современных маггловских медицинских трудов для вашей задачи. Старые дома плохо собирают знания, которые их соседи привыкли презирать. Драко тихо сказал: — Удар принят. — Их лучше купить самостоятельно, — продолжил Финч. — Так вы получите не то, что случайно оказалось в доме, а то, что действительно нужно. Джинни повернулась к Гермионе. Её лицо ещё не вернуло цвет после рассказов, но в глазах уже появилась первая живая искра будущего действия. — Я пойду с тобой. — За книгами? — За книгами. И не только. Гермиона насторожилась. — Что значит "не только"? Джинни прищурилась. — Где ты купила тот кожаный бомбер на пятом курсе? Драко повернул голову медленно. Блейз, даже не поднимая глаз от чистого листа, сказал: — Хорошая была вещь. Гермиона застыла. — Ты помнишь? — Грейнджер, его помнила половина школы. Просто приличные люди делали вид, что обсуждают экзамены. Тео отложил перо. — Я тогда решил, что гриффиндорцы начали эволюционировать. Ошибся, конечно. Это была только ты. — Спасибо, кажется. Драко смотрел на неё с тем самым выражением, которое означало: он помнит слишком хорошо и слишком много, чтобы произносить это при свидетелях. — Исторически важный бомбер, — сказал он. — Малфой. — Я поддерживаю исследование формы. Джинни усмехнулась. И от этой усмешки в комнате стало чуть легче. Не легко. Но легче. — Значит, маггловские книги и магазины, — сказала она. — Если уж мы идём за нервной системой, заодно вспомним, что у тел бывают не только травмы, но и одежда. Элиан с портрета произнёс: — Люди часто недооценивают ткань. Дом знает: ткань первой касается тела после решения жить дальше. Гермиона не ответила сразу. Эта фраза оказалась слишком точной. После войны тело нужно было возвращать себе не только зельями, снами, чужими руками, которые держат и не требуют объяснений. Иногда — тканью на плечах. Хорошей посадкой. Цветом, который ты выбираешь не потому, что нужно спрятаться. Блейз уже писал. — Значит, Лондон. Книги, одежда, материалы. До августовской давки и до школьных закупок. — Ты предлагаешь шоппинг как стратегию? — спросила Джинни. — Я предлагаю избегать толпы, прессы и людей, которые будут делать вид, что не смотрят на Малфоя. — Забини, иногда ты почти трогателен. — Я попрошу внести это в договор отдельным пунктом. Гермиона посмотрела на открытую страницу. На ней уже было слишком много для одного утра. Не план. Истории. Джинни: Хогвартс, Кэрроу, Гойл, Крэбб, Майкл, коридор, дыхание, руки, шаги. Драко: боль Волдеморта, урок, приказ встать, камень под пальцами, Снейп, флакон с пепельным осадком, имя. Тео и Блейз: не пытали — заставили смотреть. Гермиона: палатка, спящий Гарри, ушедший Рон, чужая боль в горле, Мэнор, Беллатриса, адское пламя внутри тела, окклюменция Драко как то, за что можно держаться, когда всё остальное ест боль. И только потом — нервы. Гермиона дописала: "Купить: маггловские книги по анатомии, нервной системе, боли, дыханию." Ниже: "Финч: родовые записи о теле, боли, форме, проводимости." И ещё ниже: "Хогвартс: восстановительные работы как наказание. Остаточные следы только после разрешения Макгонагалл. Джинни присутствует на встрече. Право остановить." Рука дрогнула. Драко заметил. — Хватит. — Мы только начали. — Именно. Он не забрал перо. Не приказал. Он смотрел на её руку, на пепельные линии под кожей, на пальцы, которые уже устали держать слишком много. — Пей воду, — сказала Джинни. Гермиона подняла глаза. — Что? — Ты сейчас выглядишь как человек, который планирует победить нервную систему до обеда. Пей. Блейз передвинул к ней стакан. — Официальный консультант права. — Вот видишь, — сказала Джинни. — Уже работаю. Тео облокотился на стол. — Предлагаю внести в методику: если Грейнджер начинает спасать мир быстрее, чем пьёт воду, применять Уизли. — Дорогой метод, — сказал Блейз. — Зато эффективный. Гермиона взяла стакан. Вода была прохладной. Она прошла по горлу, где память о пепле ещё стояла слишком близко, и на секунду тело поверило, что всё происходящее — не новая пытка, а начало лечения. Не исцеление. Начало. Она посмотрела на страницу. Потом взяла перо и написала внизу: "Первые условия приняты." Чернила впитались почти сразу. Драко прочитал строку через её плечо. Его пальцы всё ещё держали её руку — тихое подтверждение, что они оба здесь и пока не исчезли в том, что вспомнили. — Звучит опасно, — сказал он. Гермиона не закрыла блокнот. — Для кого? Он посмотрел на записи Джинни, на строки о боли Волдеморта, на имя Снейпа, на слово "нервы", на портрет Элиана, на собственную руку поверх её пальцев. — Для всех, кто привык решать, какой формы должны быть другие. За окнами озеро вспыхнуло белым светом. Гермиона оставила страницу открытой.