Наследники Пепла

Кингс-Кросс пах влажным камнем, горячим металлом, маггловским кофе из бумажных стаканов и тем предсентябрьским напряжением, которое каждый год делало вокзал похожим на место, где дети ещё могли держаться за родителей, но уже знали: дальше придётся идти самим. Гермиона вышла из такси первой. Не в мантии. Не в школьной юбке до колена, не в правильно застёгнутой рубашке, не с галстуком, который заранее говорил бы миру: я всё ещё та самая девочка, которую вы запомнили. На ней был тёмный объёмный пиджак с чёткой линией плеч, белая рубашка, короткая юбка и тяжёлые чёрные ботинки на голые ноги. Волосы были собраны небрежно, но не случайно: несколько прядей выбились у лица, две пепельные лежали среди каштановых кудрей так спокойно, будто всегда там были. Изумруд у горла поймал свет вокзальных ламп и вспыхнул зеленью. Галстука не было. Это бросалось в глаза сильнее, чем ноги, ботинки, слишком взрослая посадка пиджака и открытая линия шеи. Отсутствие галстука оставляло маленькую пустоту там, где Хогвартс обычно успевал поставить свою метку ещё до того, как ученик переступал барьер. На руках были тонкие чёрные полуперчатки без пальцев. Джинни уже видела их раньше — в маггловском Лондоне, у витрины, где Гермиона слишком долго смотрела на собственные кисти и впервые за всё утро не убрала их в карманы. Для остальных это должно было стать новым: чёрная кожа по тыльной стороне ладоней, открытые пальцы, пепельные линии на фалангах, будто война больше не пряталась под рукавами, а получила собственную форму. Гермиона поправила ремень сумки на плече, обернулась к Джинни и Полумне и сказала: — У нас ещё двадцать минут. — У тебя такой голос, будто мы идём не на платформу, а выносить приговор, — заметила Джинни, выбираясь из такси следом. Она была рыжая, быстрая, уже улыбающаяся так, будто весь вокзал был не транспортным узлом, а полем для небольшой, но приятной драки. На ней была короткая кожаная куртка, тёмные джинсы и ботинки, в которых удобно было и идти, и бить по щиколоткам тех, кто не понимал с первого раза. — Мы идём на платформу девять и три четверти первого сентября, — сказала Гермиона. — Это почти одно и то же. — Справедливо. Полумна появилась последней. С маленькой расширенной сумкой, в светлом платье, поверх которого был надет мягкий кардиган с вышитыми по краю крошечными серебряными птицами. В руке она держала банку, пустую на вид, но Гермиона уже знала, что в вещах Полумны пустота редко означала отсутствие содержимого. Живоглот в новом сером переносном ящике с зелёным краем на мгновение открыл один глаз, оценил вокзал, людей, шум, и закрыл его обратно с выражением оскорблённого министра. — Он уже презирает возвращение в школу, — сказала Джинни. — Он просто понял, что образовательная система снова требует его присутствия, — ответила Гермиона. Полумна наклонилась к переноске. — Не волнуйтесь, мистер Живоглот. В Хогвартсе тоже есть углы, где можно смотреть на людей с разочарованием. Живоглот глухо фыркнул. — Видишь? — сказала Джинни. — Его утешили. — Он принял к сведению, — сказала Гермиона. Полумна выпрямилась, посмотрела на барьер между платформами девять и десять и мягко добавила: — Некоторые двери делают вид, что они стены, только потому, что так спокойнее магглам. Гермиона улыбнулась. На секунду эта улыбка сделала её моложе. Потом она повернулась к барьеру, и плечи снова расправились. Мальчики должны были прибыть отдельно. Тео с утра забрал Драко и Блейза в поместье Ноттов: в семейном архиве нашлись закрытые книги по старым болевым проклятиям, магической неподвижности после пыток, подавленной детской магии и тем странным состояниям, для которых у живого тела обычно не хватало красивого слова. Ждать до каникул никто из них не собирался. Это тоже было признаком нового года. Их больше не вели к поезду родители. Люциус Малфой был в тюрьме. Отец Тео ждал суда, старые ноттовские документы лежали у авроров, а мать Блейза, по словам самого Блейза, восстанавливала нервную систему Средиземным морем и чужими деньгами в очередном круизе, поэтому её сын, как обычно, прекрасно управлялся без сопровождения. Они возвращались в Хогвартс наследниками: с ключами, архивами, фамилиями, долгами и последствиями, которые уже не помещались в школьные сундуки. — Готова? — спросила Джинни. Гермиона посмотрела на стену. Старый маршрут. Сколько раз она проходила через этот барьер в прежней жизни: с родителями, которые верили, что вокзал просто странно устроен; с тележкой, слишком тяжёлой для одиннадцатилетней девочки; с книгами, списками, перьями, осторожной радостью и дурацкой уверенностью, что если приехать вовремя, всё важное тоже можно будет успеть. Теперь мама не помнила, как провожала её. Папа не знал, где находится платформа девять и три четверти. А Гермиона стояла перед тем же барьером в короткой юбке, тяжёлых ботинках, перчатках без пальцев и с пеплом в волосах. — Да, — сказала она. — Пойдём. Они прошли сквозь стену втроём. Сначала платформа девять и три четверти встретила их обычным густым дымом, криками проводников, паром, родительскими голосами, стуком шагов и нервным смехом тех, кто не знал, как именно возвращаться в школу после войны. Потом платформа их заметила. Не вся сразу. Такого, как в плохих романах, не случилось: люди не замолчали одновременно, никто не уронил клетку с совой, не ахнул весь вокзал. Всё было хуже и правдивее. Сначала один взгляд. Потом второй. Несколько мальчиков у двери вагона сначала смотрели на Гермиону, потом на её ноги между короткой юбкой и тяжёлыми ботинками, потом поспешно на паровоз, как будто паровоз мог спасти их от собственного лица. Одна старшая когтевранка сбилась на середине фразы и резко уставилась в расписание. Кто-то из младших, увидев её руки, перестал улыбаться: взгляд скользнул по чёрной коже полуперчаток, открытым пальцам, серым линиям на фалангах — и тут же отпрянул, будто чужая боль могла оказаться заразной. Гермиона видела. Конечно, видела. Она всю жизнь училась замечать, что люди пытаются спрятать: страх перед экзаменом, ложь в голосе, движение палочки, чужую боль за слишком громкой шуткой. Чужой взгляд тоже не был заклинанием такой сложности, чтобы его нельзя было распознать. Просто раньше ей казалось, что если не отдавать этому лица, этого как будто не существует. Теперь она не отдавала лицу ничего не из страха. Из выбора. Гермиона медленно согнула пальцы. Кожа перчаток мягко натянулась по кистям, пепельные линии на открытых фалангах сдвинулись вместе с движением. Не рана. Не доказательство пытки. Не то, что нужно срочно спрятать в рукав. Форма. Джинни шла рядом, чуть сбоку, и улыбалась так, будто платформа наконец начала понимать очевидное. Полумна тоже смотрела на Гермиону, но иначе, чем остальные: не на юбку, не на пепельные пальцы, не на реакцию людей. Она смотрела так, будто видела не одежду, а то, как новая форма наконец совпала с внутренним контуром. — Боже, — сказала Парвати Патил где-то впереди, слишком тихо, чтобы это было приветствием, и слишком ясно, чтобы Гермиона не услышала. Гермиона подняла глаза. Парвати стояла с Падмой, обе уже в мантиях, аккуратно надетых поверх дорожной одежды, как будто сестры решили: если возвращаться в Хогвартс после войны, лучше заранее выглядеть собранными. Парвати смотрела на Гермиону с таким неподдельным удивлением, что на секунду стала похожа на девочку из четвёртого курса, которая увидела её на Святочном балу. — Привет, — сказала Гермиона. — Привет, — ответила Парвати и снова, уже осознаннее, оглядела её с головы до ботинок. Потом взгляд остановился на руках. — Это... — Новое, — сказала Джинни. Падма улыбнулась краем губ. — Убедительно. — Подойдёт, — решила Джинни. Полумна задумчиво качнула банку в руке. — Иногда человек не меняется, а просто перестаёт складывать себя в чужой чемодан. Парвати моргнула. — Полумна, я скучала. — Я тоже, — мягко ответила Полумна. — Хотя чемоданы скучали меньше. Гермиона собиралась спросить Парвати о списке старост, но платформа сама выдала ей следующий неприятно живучий фрагмент лета. — Грейнджер. Кормак Маклагген снова появился из толпы так уверенно, будто платформа решила проверить, усвоила ли Гермиона уроки Косого переулка. Джинни рядом почти незаметно закатила глаза. — Только не он опять. Кормак выглядел старше, плотнее, громче; война, как ни странно, не сделала его скромнее. Скорее добавила к обычной самоуверенности оттенок человека, который считал собственное выживание доказательством выдающихся качеств. Он остановился перед Гермионой и улыбнулся. Слишком широко. Слишком знакомо. — Мерлин, — сказал он, оглядывая её с откровенным удовольствием. — Грейнджер, ты решила сорвать учебный год ещё до отправления поезда? — Маклагген, — сказала Джинни тоном, которым обычно произносили предупреждения на флаконах с ядом. Кормак будто не услышал. Или услышал и решил, что это часть его очарования. — Я смотрю, Косой переулок был только разминкой, — продолжил он, делая шаг ближе. — Если ты и в Хогвартсе собираешься появляться вот так, старостам придётся следить не за коридорами, а за сердцами. — Как хорошо, что я главная староста, — сказала Гермиона. — Сама справлюсь с распределением нагрузки. Парвати подавилась смешком. Кормак рассмеялся, довольный хотя бы тем, что с ним разговаривают. — Вот за это я тебя и помню. Он поднял руку, уже входя в её пространство, самоуверенно, привычно, будто между ними существовало какое-то старое право на близость. Будто вечер у Слизнорта, его неуклюжие попытки, её тогдашнее раздражение, встреча в Косом и годы между ними могли сложиться в разрешение. Гермиона сместилась на полшага раньше, чем его ладонь успела коснуться её талии. Легко. Почти лениво. Кормак обнял воздух. — Не шали, Маклагген, — сказала она. Не громко. Но рядом сразу стало тише. Кормак замер на секунду, затем рассмеялся, пытаясь сделать вид, что именно так всё и было задумано. — Всё такая же недоступная. Гермиона поправила край пиджака. Чёрная полуперчатка скользнула по ткани, и пепельные линии на пальцах мелькнули в движении. — Нет, — сказала она. — Теперь просто без второго шанса. Джинни улыбнулась уже открыто. — Я почти хочу хлопать. — Не надо. — Жаль. Гермиона перевела взгляд за плечо Кормака и увидела Рона. Он стоял вместе с Гарри и миссис Уизли. Молли говорила что-то Гарри о пакете с едой, но Гарри смотрел не на еду. Он смотрел на Гермиону с тем выражением, которое она слишком хорошо знала: усталость, тревога, боль и попытка ничего не разрушить одним неверным словом. Рон смотрел иначе. Он видел Кормака. Видел, как тот попытался коснуться её. Видел, как Гермиона увернулась. Видел, что ей не понадобился никто. И ещё он видел, как на неё смотрят остальные. Его лицо покраснело неровными пятнами у шеи. Пальцы сжались на ремне сумки так, что костяшки побелели. Гермиона не отвернулась сразу. Она встретила его взгляд. Не виновато. Не вызывающе. Просто встретила. И от этого Рон, кажется, разозлился сильнее. — Гермиона, дорогая, — позвала миссис Уизли, наконец заметив её. Гермиона подошла. Молли обняла её быстро, крепко, по-матерински, с той болью, от которой Гермионе на мгновение стало трудно дышать. Она уже не жила внутри семьи Уизли так, как раньше. И всё равно тепло этих рук не исчезло из мира только потому, что Гермиона стала другой. — Ты хорошо выглядишь, — сказала Молли, отстраняясь. Голос у неё дрогнул. — Очень... взросло. — Спасибо, — ответила Гермиона. Молли посмотрела на её руки. На перчатки. На открытые пальцы. На пепельные линии. Не спросила. И Гермиона была благодарна ей за это сильнее, чем смогла бы объяснить. Рон издал звук, похожий на смешок, но без смеха. — Да уж. Гарри бросил на него быстрый взгляд. — Рон. — Что? — Рон дёрнул плечом. — Я ничего. Гермиона могла бы ответить. Раньше она ответила бы обязательно: объяснила, уточнила, поставила на место, развернула спор в форму, где каждое слово имело значение. Теперь она просто посмотрела на него ещё секунду и повернулась к Гарри. — Как ты? Гарри чуть расслабился, будто был благодарен ей за отказ от немедленной войны. — Нормально. Ты? — Тоже. Оба знали, что это не ответ. Оба приняли его как временную форму милосердия. Вдалеке свистнул паровоз. Полумна, всё это время молчавшая рядом с переноской Живоглота, тихо сказала: — Пар от поезда сегодня нервничает. Он поднимается слишком резко. Джинни посмотрела на неё. — Это значит что-то плохое? — Нет. Просто он тоже возвращается. Гермиона оглянулась на часы. — Мальчики должны были уже появиться. — Если Нотт не решил остаться в семейном архиве и жениться на шкафу, — сказала Джинни. Полумна покачала банку. — Шкафы Ноттов, наверное, очень требовательные. — Хуже, — сказала Гермиона. — Тео утверждал, что у них есть шкаф, который сортирует людей по степени интеллектуальной пригодности. — Малфоя он пустил? — спросила Джинни. — Не знаю. Драко сказал, что шкаф плохо воспитан. Падма улыбнулась, Парвати фыркнула, а Рон резко поднял голову. Имя Драко всё ещё работало на нём как проклятие, произнесённое рядом с открытой раной. Гермиона это заметила и не стала забирать слово обратно. Именно в этот момент у дальнего края платформы воздух вздрогнул тонкой золотой нитью. Не хлопок аппарации — на платформе такое было бы слишком грубо и слишком заметно. Скорее аккуратный срыв защитного порт-ключа, старый, дорогой, частный. Воздух распустился на секунду, как ткань, и из него вышли трое. Тео первым. С тёмным зачарованным футляром под мышкой, в длинном графитовом пальто, с лицом человека, который успел за утро поругаться с пятью книгами и ни одной не простил. Кудри у него были чуть взъерошены, у воротника — след пыли, слишком мелкой и серебристой, чтобы быть обычной. Он выглядел раздражённым, дорогим и очень живым. Блейз вышел следом, лениво, красиво, с узкой чёрной сумкой через плечо и таким видом, будто поместье Ноттов лично пыталось его впечатлить и не справилось. На нём был тёмный костюм без галстука, рубашка цвета густого кофе и улыбка человека, которому на платформе уже стало весело. Драко появился последним. И внимание платформы сменило направление. Он был без мантии, в тёмных брюках, белой рубашке и тонком чёрном пальто, которое не скрывало, а подчёркивало новую линию плеч. Комо оставил на нём солнце: на скулах, на шее, на руках, видимых у манжет. Он больше не был мертвенно-бледным мальчиком, которого война держала за горло. В нём появилась плотность, спокойствие, вес тела, вернувшегося к жизни через еду, сон, воду, злость и чужую упрямую любовь. Он не стал "качком". Это было бы слишком просто. Он стал опаснее. Потому что теперь его красота перестала выглядеть как фамильная обязанность и начала выглядеть как выбор выжить. У группы слизеринок у третьего вагона разговор оборвался. Дафна Гринграсс, стоявшая чуть дальше с сестрой, замерла на долю секунды, а потом очень аккуратно поправила перчатку. Пэнси Паркинсон, уже почти у входа в вагон старост, увидела Драко и не изменилась лицом совсем. Почти. Только пальцы на ремне сумки сжались. Потому что Драко Малфой был красивее, чем должен был быть после всего. И не для неё. Гермиона это тоже увидела. Не Пэнсины пальцы — сначала Драко. Он нашёл её взгляд почти сразу. Через пар, людей, школьный шум, старую платформу, где когда-то всё было проще только потому, что никто ещё не знал, насколько всё может стать непоправимым. Гермиона не улыбнулась. Не так, чтобы видела платформа. Просто её лицо стало чуть мягче, как становится мягче вода, когда в неё попадает свет. Драко заметил. Конечно, заметил. И пошёл к ним. Тео успел первым добраться до Гермионы и протянул ей футляр. — Никогда больше. — Что именно? — спросила Гермиона, принимая футляр обеими руками. — Семейные архивы до завтрака. Книги, которые делают вид, что они умерли. Шкаф, который попытался меня оценить. Забини, который флиртовал с портретом моей прабабки. — Она начала первой, — сказал Блейз. — Ей сто семьдесят лет. — Тем более. Женщина знает, чего хочет. Полумна заинтересованно подняла голову. — Портреты часто становятся честнее после ста лет. Тео посмотрел на неё. — Не поддерживай его. — Я поддерживаю прабабку. Блейз приложил руку к груди. — Спасибо, Лавгуд. Драко подошёл к Гермионе последним и на секунду остановился слишком близко для случайности, но слишком далеко для платформы. Его взгляд скользнул по её пиджаку, рубашке, открытому вороту, изумруду, перчаткам, открытым пальцам, короткой юбке, голым ногам и ботинкам. Медленно. Не как у мальчиков у вагона. Не как у Кормака. Как у человека, который имел право помнить больше, чем видел сейчас. Гермиона почувствовала, как внутри у неё вспыхнуло тепло, и очень спокойно сказала: — Не надо так смотреть. — Я ещё не начал. — Именно поэтому предупреждаю. Уголок его рта дрогнул. Потом его взгляд ушёл за её плечо. К Кормаку. К мальчикам у вагона. К тем, кто уже пытался смотреть куда угодно, только не на ноги Гермионы, и проигрывал собственным глазам. Драко перестал поправлять манжету. Всего лишь. Но Гермиона знала этот вид неподвижности: у Малфоев опасность редко начиналась с движения. — Не начинай, — сказала она почти беззвучно. — Я даже не успел. — Вот и хорошо. Драко посмотрел на Кормакa, потом снова на неё. — Ты лишаешь меня простых радостей. — Будешь жить дольше. — Спорное преимущество. Джинни рядом изо всех сил делала вид, что не слышит. Блейз даже не пытался. — Доброе утро, — сказал он Гермионе. — Платформа уже готова лечь к твоим ногам или мы прибыли рано? — Забини. — Я просто уточняю масштаб повреждений. Полумна посмотрела на Драко, потом на Гермиону, потом на переноску Живоглота. — Живоглот считает, что вы оба шумные внутри. Драко перевёл взгляд на переноску. — Он сказал это лично? — Он смотрит с большим количеством согласных. Гермиона прикусила улыбку. Тео взглянул на часы. — Нам нужно в вагон старост. Если я опоздаю на первое официальное мероприятие в должности главного старосты, Макгонагалл решит, что назначение было ошибкой. — Оно и было, — сказала Джинни. — Уизли, твоё мнение ценно именно тем, что не влияет на документы. — Мерлин, как я скучала, — сказала Джинни. Перед тем как уйти, Гермиона передала переноску Джинни. — Займите купе. Нам надо в вагон старост. — Конечно, — сказала Джинни. — Мы с Полумной удержим стратегическую территорию. Полумна серьёзно кивнула. — И кота. Живоглот открыл один глаз так, будто слово "удержим" было самонадеянным. — Особенно кота, — согласилась Джинни.

* * *

Вагон старост пах пергаментом, старой древесиной, свежим лаком и слишком большим количеством людей, которым только что дали маленькую власть и недостаточно времени понять, что с ней делать. Гермиона вошла первой. Не потому, что хотела. Потому что главная староста школы должна была войти первой, если рядом с ней главный староста Теодор Нотт выглядел так, будто предпочёл бы поджечь список обязанностей, изучить пепел и написать по нему трактат. В купе уже были Рон и Парвати, Пэнси Паркинсон, Эрни Макмиллан, Ханна Эббот, Падма Патил, Майкл Корнер. Драко вошёл за Тео, Блейз остался в коридоре у двери, потому что не был старостой и относился к этому факту с оскорбительным облегчением. Джинни и Полумна ушли занимать купе с Живоглотом; Полумна на прощание сообщила, что будет следить, чтобы кот не объявил вагон своим наследственным владением. Пэнси подняла глаза на Драко. Потом на Гермиону. Потом снова на Драко. — Малфой, — сказала она. — Паркинсон. — Ты выглядишь так, будто тебя кормили. — Ужасное обвинение. — И выпускали на солнце. — Я выжил. Пэнси посмотрела на Гермиону. — Вижу. Рон резко сел прямее. Гермиона положила футляр с книгами на полку над сиденьем. Тео заметил, что она поставила его слишком близко к краю, молча передвинул на полдюйма и сел напротив, доставая папку с расписаниями. — Начнём, — сказала Гермиона. Её голос изменил пространство. Не громкостью. Формой. В купе стало тише, потому что все, даже те, кто не хотел ей подчиняться, вспомнили, что Гермиона Грейнджер умела превращать беспорядок в порядок быстрее, чем большинство людей успевали решить, мешает ли им это. — Профессор Макгонагалл передала списки патрулей на первую неделю, временные правила после отбоя и отдельные инструкции по зонам, где могли сохраниться остаточные следы тёмной магии, — сказала она. — В этом году часть учеников возвращается после перерыва, часть впервые входит в восстановленный Хогвартс после битвы, и часть будет делать вид, что с ними всё в порядке. Наша задача — не верить последней части слишком охотно. Эрни кивнул сразу, серьёзно. Ханна посмотрела на неё с благодарностью. Рон отвёл взгляд в окно. Тео открыл папку. — Патрули составлены так, чтобы не отправлять пары в зоны, связанные с личной травмой, если это известно школе, — сказал он. — Если зона неудачна, говорите сейчас. Не ночью. Не после истерики в коридоре. Сейчас. — Это официальная формулировка? — спросил Майкл. — Уже нет, — ответил Тео и перевернул лист. Пэнси взяла расписание. — Слизеринские коридоры с Гриффиндором? — Да, — сказала Гермиона. — Смело. — Не смело. Необходимо. Если мы хотим, чтобы школа перестала быть четырьмя отдельными крепостями, патрули не могут повторять старую войну. Рон хмыкнул. — Удобно говорить, когда ты теперь ходишь с ними. Слово ударило по купе негромко, но точно. Парвати посмотрела на Рона с усталым предупреждением. Гарри здесь не было, и это сразу чувствовалось: некому было положить руку Рону на плечо до того, как тот скажет лишнее. Гермиона встретила взгляд Рона. — Я хожу по Хогвартсу, — сказала она. — И буду ходить с теми, с кем необходимо выполнять работу. Драко, сидевший у двери, не пошевелился. Только глаза стали холоднее. Рон заметил. — Конечно. — Уизли, — сказал Тео, не поднимая головы от расписания. — У нас список обязанностей и мало времени. Личные разочарования лучше оставить на потом. Пэнси тихо фыркнула. Рон вспыхнул. — А тебя никто не спрашивал, Нотт. — Меня назначили главным старостой школы. К несчастью для нас обоих, теперь спрашивают чаще, чем мне бы хотелось. Гермиона взяла следующий лист. — Продолжим. И они продолжили. Это было странно: сидеть в вагоне старост рядом с людьми, которые год назад могли оказаться по разные стороны палочек; обсуждать расписания, первокурсников, патрули, зоны повышенного внимания, запрет на дуэли в переходах, обязанности на первой неделе и правила работы с учениками, у которых паника от резких звуков. Но ещё страннее было то, что это работало. Не гладко. Не красиво. Но работало. Гермиона говорила, Тео уточнял, Эрни задавал слишком честные вопросы, Падма записывала аккуратно, Ханна предложила добавить дежурство у больничного крыла после первых занятий по защите, и Гермиона сразу внесла это в список. Пэнси почти ничего не говорила, но запоминала каждую деталь. Рон молчал. Драко тоже. Но молчание у них было разным. — Ещё одно, — сказала Гермиона, переворачивая лист. — После очистки замка от остаточных следов мы всё равно могли что-то пропустить. В купе стало тише, но уже не театрально. Скорее так, как становятся тише люди, которым только что выдали ещё одну обязанность. — Если кому-то из учеников становится плохо в конкретном месте, — продолжила она, — дрожь, тошнота, резкая паника, боль без причины, ощущение давления, чужого голоса, проклятия, чего угодно похожего — он говорит старосте своего факультета. Староста передаёт мне или Тео. — Имя? — спросила Ханна. — Не обязательно, — ответила Гермиона. — Если ученик не хочет, имя не нужно. Нам нужно место. Коридор, класс, лестница, время, ощущение. Всё. Тео пометил что-то в своём списке. — И без героического молчания в духе "мне показалось". Если человеку показалось в коридоре, где год назад пытали студентов, нам всё равно интересно, что именно ему показалось. Пэнси посмотрела на него. — Ты умеешь утешать. — Нет. — Зато честно. Гермиона едва заметно улыбнулась. — Повторяйте это своим факультетам чаще. Лучше пусть нам три раза принесут пустую тревогу, чем один раз промолчат о настоящем следе. — А если кто-то решит использовать это, чтобы не идти на урок? — спросил Майкл. — Тогда разберёмся, — сказала Гермиона. — Но сначала проверим место. Следующий лист был короче, но от него Тео посмотрел на Гермиону так, будто она лично придумала ему мучение. — И ещё, — сказала она. — На станции первокурсников собираем мы с Тео. — Мы? — переспросил Тео. — Главные старосты школы, — уточнила Гермиона. — Я надеялся, это звание начнёт портить мне жизнь хотя бы после ужина. — Не повезло. Кто-то тихо фыркнул. Гермиона провела пальцем по строке письма. — Профессор Макгонагалл просит, чтобы в этом году первокурсников не просто отправили к лодкам, а лично собрали у выхода, проверили по списку и передали Хагриду. Родители нервничают. Дети тоже могут быть напуганы. Хогвартс для них сейчас не просто сказка из писем. Тео посмотрел на список, потом на Гермиону. — То есть мы должны выглядеть надёжно. — Да. — В первый же вечер? Амбициозно. — Нотт, если ты напугаешь первокурсников сильнее, чем озеро, я напишу Макгонагалл, что это был твой самостоятельный проект. — Грейнджер, если первокурсников пугает аккуратный список, Хогвартс должен знать об этом заранее. Пэнси сухо сказала: — Поставь рядом с ним Хагрида, и дети решат, что Нотт — меньшая опасность. Тео устало посмотрел на неё. — Полезная мысль. Неприятно. Ближе к концу Тео достал из папки два маленьких серебряных ключа на тонких цепочках. Один положил перед Гермионой. Второй оставил у себя. — Башня главных старост, — сказал он. — Доступ открыт с сегодняшнего вечера. Общая гостиная-кабинет, рабочий стол, журнал патрулей, карта ночных обходов, шкаф для документов, две спальни и две ванные комнаты. Камин обычный. Если нужен директор — ногами до директорской башни. — Какая старомодная жестокость, — сказал Драко. — Школа в своём репертуаре, — ответил Тео. Рон поднял голову. Слишком резко. Гермиона взяла ключ. Он был холодный, тяжёлый, старый. На головке ключа была выгравирована маленькая башня, а под ней — два скрещённых пера. Магия в металле отозвалась на её пальцы не как приглашение домой, а как должность. Дверь, которая открывалась не в прошлое. Тео посмотрел на свой ключ с явным подозрением. — Если башня окажется сентиментальной, я уйду жить в библиотеку. — Она башня, — сказала Гермиона. — После дома Дагворт-Грейнджеров я не доверяю архитектуре. Драко наконец улыбнулся. Почти незаметно. Пэнси заметила это. Рон тоже. И в купе снова стало теснее. — Хогвартс не отменяет всего, что мы начали, — сказала Гермиона, глядя на футляр Ноттов. — Стабилизатор, клаузур, остаточные следы, всё остаётся. Тео закрыл папку. — Я трагически надеялся, что школа отменит хотя бы часть моей жизни. — Нет. — Разумеется. — Я придумаю, как нам нормально связываться с Комо. Тео поднял глаза. — Я помогу. — И попробую договориться с Макгонагалл, чтобы хотя бы раз в месяц мы могли уезжать туда на выходные. Лучше чаще, но начнём с того, что не заставит директора проклясть нас в первый же день. Блейз, стоявший у двери, вздохнул. — Великолепно. Я вернулся в школу и уже жду разрешения уехать из школы. В проходе появилась Джинни с таким видом, будто она не подслушивала, а просто существовала рядом с чужими разговорами. — Это называется мотивация. — Это называется здравый смысл, — сказал Блейз. — Комо кормит лучше. — У нас нет доказательств, что Хогвартс не улучшил кухню после войны, — возразил Эрни. Блейз посмотрел на него с мягким ужасом. — Макмиллан, ты слишком добр для этого мира. Когда собрание закончилось, старосты начали расходиться: кто-то к своим купе, кто-то просто в коридор, чтобы вдохнуть воздух без расписаний. Пэнси задержалась у двери, поправляя ремешок сумки. — Грейнджер, — сказала она. Гермиона обернулась. Пэнси посмотрела на её ключ, потом на неё. — Не потеряй башню в первый же день. — Постараюсь. — Нотт, если она начнёт реформировать мебель, останови её. — У меня нет таких полномочий. — Малфой, — добавила Пэнси, уже выходя. Драко поднял глаза. — Что? Пэнси задержала взгляд на его загорелой шее, на манжетах, на том, как он сидел слишком спокойно рядом с Гермионой. — Ничего. И вышла. * * * Коридор Хогвартс-экспресса качался мягко, старо, знакомо. Гермиона шла впереди, держа в одной руке папку с расписаниями, в другой — серебряный ключ от башни. Тео и Драко шли за ней; Блейз ждал у следующего перехода, прислонившись к стене с таким видом, будто поезд принадлежал ему по материнской линии. — Купе Джинни в третьем вагоне, — сказал Блейз. — Лавгуд уже объяснила Живоглоту, что общественные пространства работают лучше, если их не проклинать взглядом. — И как он отреагировал? — спросил Тео. — Он согласился проклинать выборочно. — Разумное животное. Гермиона собиралась идти дальше, но у перехода между вагонами поезд качнуло сильнее. Она подняла глаза. Драко смотрел на неё. Не на ключ. Не на папку. На неё. В шуме колёс, скрипе соединений, старом запахе дерева и угля вдруг стало слишком много шестого курса. Узких коридоров, украденных минут, запрещённых взглядов, всего, что тогда было острым именно потому, что могло исчезнуть в любую секунду. Гермиона остановилась. Тео сделал ещё полшага, затем замер. Блейз посмотрел на неё, на Драко, потом на дверь умывального отсека в конце короткого перехода. — О, — сказал он. — Административная пауза. — Забини, — произнесла Гермиона. — Я вообще молчу. — Ты сказал "о". — Это был звук глубокого уважения к школьному управлению. Тео закрыл глаза на одну секунду. — Если вы собираетесь исчезнуть, сделайте это быстро. Я не хочу объяснять Уизли, почему главная староста школы испарилась между вагонами вместе с Малфоем. Драко посмотрел на него. — Завидуешь? — У меня есть ключ от башни и футляр с книгами, которые могут укусить, если их открыть неправильно. Моё утро достаточно интимно. Гермиона почувствовала, как смех поднимается в груди — нервный, живой, неприлично счастливый. Она повернулась и пошла к умывальному отсеку. Не быстро. Не украдкой. Просто пошла. Драко подождал ровно две секунды. Блейз тихо сказал: — Воспитание. — Мучительное, — ответил Тео. Дверь узкого умывального отсека закрылась за Гермионой, и через мгновение Драко вошёл следом. Внутри было тесно. Старое зеркало в пятнах, маленькая раковина, крючок для мантии, полка, на которой кто-то давно выцарапал инициалы, узкое окно, где мимо стекла летели серые поля и полосы сентябрьского неба. Поезд качался, стены отвечали глухим деревянным скрипом, и всё помещение казалось слишком маленьким для двух взрослых людей, которые слишком долго учились не хотеть вслух. Драко запер дверь. Гермиона стояла у раковины, спиной к зеркалу, и смотрела на него так спокойно, что у него сорвалось дыхание. — Ты долго, — сказала она. — Я пытался выглядеть воспитанным. — Получилось плохо. — Я старался недостаточно. Она протянула руку и взяла его за край пальто. Просто край. Этого хватило. Первый поцелуй вышел жадным, почти резким. Драко шагнул к ней, и Гермиона поднялась на носки, чтобы дотянуться до его рта, хотя он уже наклонялся сам — слишком быстро, слишком нетерпеливо, будто весь Кингс-Кросс, вагон старост, расписания, Рон, Кормак и чужие взгляды были только длинной задержкой между её кожей и его ладонями. Его руки скользнули по её талии, ниже, по бёдрам, под край пиджака, туда, где короткая юбка делала его самообладание почти оскорбительно бесполезным. Он сжал её сильнее, и Гермиона выдохнула ему в рот не испуганно, а довольно — так, будто именно этого и ждала. — Малфой. — Что? — Если ты сейчас начнёшь быть осторожным, я тебя укушу. Он усмехнулся. — Угроза сомнительная. — Проверим? Она не дала ему ответить: наклонилась к его шее и действительно прикусила кожу под челюстью. Драко вдохнул резко, почти зло, и в следующий миг подхватил её под ягодицы, посадив на узкий край рядом с раковиной. Старое дерево отозвалось тихим скрипом, поезд качнуло, Гермиона вцепилась в его плечи и тут же притянула его к себе ногами — ближе, ещё ближе, так, что между ними почти не осталось воздуха. Драко опустил взгляд. На её колени. На бедро, открытое слишком высоко. На юбку, которая при каждом движении становилась всё менее похожей на предмет одежды и всё больше — на персональное испытание его рассудка. — Непозволительно короткая юбка для моего самообладания, — сказал он хрипло. Гермиона засмеялась ему в губы и начала расстёгивать его рубашку. — Я знала, что тебе понравится. — Ты знала? — Конечно. Пальцы в чёрных полуперчатках скользнули по его груди, по напряжённым мышцам, по коже, на которой Комо оставил тепло и жизнь. Драко замер на долю секунды — не от стыда, не от осторожности, а потому что она смотрела на него так, будто имела право не только хотеть, но и любоваться. И, к Мерлину, имела. Он резко притянул её к себе, и юбка задралась почти до талии. Драко увидел кружево. Чёрное, тонкое, почти невозможное в этом тесном, старом, школьном отсеке. На секунду он просто перестал дышать. Гермиона наклонила голову. — Что? Он поднял глаза к её лицу. — Грейнджер, — сказал он ей прямо в губы, — перестань сводить меня с ума. Она улыбнулась. Не невинно. — Никогда. После этого контроль закончился. Не грубо. Не слепо. Просто всё, что они держали с шестого курса, с войны, с Мэнора, с пещеры, с пепла и крови, вдруг перестало просить разрешения быть живым. Драко поцеловал её снова, рукой скользнул между её бёдер, и Гермиона резко запрокинула голову, ударившись затылком о стену, но даже не выругалась — только сжала его плечи так, что ногти через ткань почти стали болью. Он остановился. Совсем. — Гермиона. Она открыла глаза. Он смотрел на неё близко, слишком ясно, с тем выражением, от которого внутри всё становилось горячим и точным. — Да, — сказала она сразу. Его дыхание дрогнуло. — Скажи нормально. Гермиона провела ладонью по его щеке; кожа перчатки легла на скулу, открытые пальцы коснулись живого тепла. — Да, Драко. Сейчас. Здесь. С тобой. Он выдохнул так, будто это было не разрешение, а возвращение. И дальше уже не было места ни красивой осторожности, ни старому страху. Были только стук колёс, тесные стены, его рука на её бедре, её ноги, удерживающие его возле себя, её дыхание, которое ломалось всё чаще, и его глаза — серые, невозможные, любимые. В какой-то момент Драко понял, как жадно её тело уже выбрало его, и на его лице мелькнуло такое потрясённое, почти счастливое неверие, что Гермиона рассмеялась бы, если бы могла дышать ровнее. — Не смотри так, — прошептала она. — Как? — Будто я совершила научное открытие. — Ты совершила преступление против моего рассудка. — Жалуйся Макгонагалл. Он коротко, сорванно усмехнулся, расстегнул брюки, подался ближе — и когда вошёл в неё, у Гермионы на мгновение пропало дыхание. Совсем. Драко застыл. Но она уже смотрела на него. Не просила остановиться. Не закрывала глаза. Просто смотрела. И это оказалось сильнее любой физики: тот же поезд, тот же тип тесного отсека, та же невозможная близость, только теперь им не нужно было красть секунды у страха. Они больше не держались друг за друга на прощание и не прятались от войны. Они были здесь. Вместе. Самое правильное, что вообще могло случиться с этим старым, тесным, нелепым местом. Гермиона притянула его ближе, насколько позволяла узкая раковина, его тело, её колени, стены, поезд и всё, что ещё пыталось оставить между ними расстояние. Драко упёрся одной рукой рядом с её бедром, другой держал её за талию, и они смотрели друг другу в глаза, пока движение становилось всё быстрее, жёстче, нужнее. Она не сказала "смотри на меня". Он тоже. В этом больше не было необходимости. Они и так не могли отвести взгляд. И когда их сорвало почти в один и тот же миг, Гермиона не зажмурилась. Она увидела, как у Драко ломается лицо — не красиво, не сдержанно, не по-малфоевски, а живо, открыто, почти невыносимо — и сама сорвалась следом, вцепившись в него так, будто смех, желание, страх и счастье наконец нашли один выход из тела. Потом долго был только поезд. Стук колёс. Их дыхание. Его лоб у её виска. Её пальцы в его волосах. Гермиона первой начала смеяться. Тихо, почти беззвучно. Драко поднял голову. — Что? Она посмотрела в зеркало: волосы сбиты, губы яркие, рубашка выбилась из-под пиджака, юбка всё ещё неприлично высоко, одна полуперчатка съехала у запястья, открыв пепельную линию почти до косточки. — Я главная староста школы. Драко посмотрел на неё. Потом на тесный отсек. Потом снова на неё. — Сочувствую школе. Она рассмеялась сильнее и ударила его по плечу. Он поймал её руку, поцеловал открытые пальцы и только потом начал приводить её одежду в порядок. Не спеша. С вниманием, от которого у неё снова стало тепло под кожей. Гермиона застегнула ему рубашку, поправила воротник, провела ладонью по груди, будто проверяла, настоящий ли он. — Ты выглядишь слишком довольным, — сказала она. — Я обсуждал школьную дисциплину. — С моими ногами? — Они выразили убедительную позицию. — Малфой. — Грейнджер. Они вышли из умывального отсека всё ещё улыбаясь. И когда Рон стоял у окна, белый под рыжиной, с лицом человека, который понял больше, чем хотел, улыбка с лица Гермионы не исчезла. — Вы серьёзно? — спросил он. Вопрос был не о том, что произошло за дверью. Не только. Он был обо всём сразу: о платформе, о Кормаке, о Драко, о башне, о ключе, о том, что Гермиона не вернулась в прежнее место рядом с ним, о том, что Драко стоял здесь не как слух, не как ошибка, не как тайна войны, а как человек, который имел право выйти из тесного отсека вслед за ней. Гермиона посмотрела на него. Потом протянула руку назад. Драко увидел её ладонь, и его улыбка стала шире. Не победной. Не грязной. Живой. Он взял её за руку. — Да, — сказала Гермиона. Рон вздрогнул, будто это короткое слово было хуже любого длинного признания. Драко чуть повернул голову к Рону. — Уизли. И они пошли дальше. За спиной у них коридор качался, поезд стучал, чужие голоса текли по вагонам, и Гермиона чувствовала руку Драко в своей руке так ясно, будто это тоже был ключ. — Ты сказал только "Уизли", — заметила она тихо. — Я развиваюсь. — Это было почти прилично. — Не оскорбляй меня. Она улыбнулась. Драко провёл большим пальцем по её костяшкам. — Ты сказала "да". — Он спросил. — Не ему. Гермиона замолчала. Потом сжала его пальцы крепче. — Да, — повторила она, уже только для него. * * * В купе Джинни было тепло, шумно и почти неприлично домашне. Живоглот занял место у окна и делал вид, что лично контролирует движение поезда. Полумна сидела на полу рядом с ним, разбирая маленькие бумажки с рисунками птиц. Джинни устроилась с ногами на сиденье, Блейз напротив неё держал стакан с чаем так изящно, будто даже железнодорожная посуда вынуждена была соответствовать его руке. Тео сидел у двери с футляром Ноттов на коленях и выражением человека, который уже пожалел о половине решений сегодняшнего дня. Когда Гермиона и Драко вошли, разговор оборвался. Не резко. С наслаждением. Блейз посмотрел сначала на Гермиону, потом на Драко, потом на часы. — Я впечатлён. Гермиона закрыла дверь купе. — Забини. — Нет, правда. Для людей, только что переживших вагон старост, вы вернулись с удивительно восстановленным кровообращением. Джинни поперхнулась чаем. Тео не поднял глаз. — Я так понимаю, административная пауза прошла продуктивно. — Нотт, — сказал Драко. — Малфой, я видел твоё лицо до и после. Я не обязан быть деликатным в ситуации, где статистика настолько очевидна. Полумна подняла голову. — Умывальные отсеки в поездах часто хранят больше правды, чем школьные объявления. Джинни согнулась пополам. — Полумна! — Что? — Ничего. Просто никогда не меняйся. Гермиона села рядом с Джинни и попыталась поправить волосы. Драко остался стоять на секунду, затем сел напротив, рядом с Тео, с лицом человека, который не собирался оправдываться даже перед международным судом. Блейз прищурился. — Пуговица. Драко посмотрел на него. — Что? — У тебя пуговица застёгнута слишком правильно. Это подозрительно. Ты пытался исправить улики. — Забини, ещё слово, и я исправлю тебя. — Вот теперь узнаю друга. Гермиона закрыла лицо рукой. Она смеялась. И это, почему-то, оказалось самым страшно-хорошим в этом купе. Не поцелуй. Не желание. Не рука Драко в её руке перед Роном. А возможность смеяться после всего. Джинни ткнула её локтем. — Ты выглядишь слишком довольной для человека, который просто проверял расписание патрулей. — Я ничего не говорила про расписание патрулей. — Твоё лицо сказало. Тео наконец поднял глаза. — Если это станет причиной срыва графика, я внесу в журнал отдельную категорию. — Какую? — спросил Блейз. — "Неявка по причине драматической некомпетентности в управлении личной жизнью". — Слишком длинно, — сказала Джинни. — "Малфой", — предложил Блейз. Драко медленно повернул к нему голову. — Забини. — Что? Кратко, ёмко, исторически обоснованно. Гермиона выдохнула, убрала руку от лица и поняла, что самое сложное уже сделано за них. Никто в этом купе не выглядел удивлённым. Никто не требовал подробностей. Никто не смотрел на неё так, будто она должна объяснить, как могла выбрать Драко Малфоя и остаться собой. Они просто видели. И, кажется, видели давно. — Нам нужно кое-что сказать, — начала она. Блейз поставил стакан на столик. — Если вы сейчас сообщите, что вы вместе, я выйду из поезда на ходу. От скуки. Гермиона моргнула. Драко закрыл глаза. Джинни издала звук, похожий на подавленный вопль. — Забини, — сказала Гермиона. — Грейнджер, пожалуйста. Мы поняли ещё три года назад. Тео сухо добавил: — Я бы сказал, раньше вас. — Ты делал таблицы, — сказал Блейз. — Я не делал таблицы. — Ты делал схемы эмоциональной катастрофы. — Это был анализ рисков. — Значит, таблицы. Джинни вытерла глаза. — Я поняла примерно тогда, когда Малфой начал смотреть на Гермиону так, будто хочет убить половину школы и остаться рядом с ней у камина. — Уизли, — сказал Драко. — Что? Я же не сказала, какую половину. Полумна задумчиво сложила бумажную птицу. — Некоторые связи очень громко молчат. Особенно когда делают вид, что их нет. Гермиона посмотрела на Драко. Он встретил её взгляд и чуть пожал плечом. Очень малфоевски: мол, теперь уже поздно возвращать разговор в достойное русло. Гермиона вдохнула. — Мы не собираемся делать из этого представление для школы, — сказала она. — И не собираемся притворяться, что мы чужие. Драко заговорил после неё, ровно и холоднее, чем требовалось своим, но Гермиона знала: это не холод. Это броня поверх чего-то слишком важного. — Большой зал не получит объявление. — Какая утрата для общественности, — сказал Блейз. — Но, — продолжила Гермиона, бросив на него взгляд, — первое время мы не хотим, чтобы это стало общей темой. Не потому, что мы скрываемся. — А потому что люди превращают чужую жизнь в корм, — закончила Джинни уже без смеха. Гермиона кивнула. — Да. Тео закрыл папку. — Рационально. Школа не готова к мысли, что Малфой и Грейнджер могут находиться в одной фразе без проклятия посередине. — Школа многое пропустила, — сказала Джинни. Блейз откинулся на спинку сиденья. — Удивительно, как много можно скрыть, ничего не скрывая. — Мы ничего не скрываем, — сказал Драко. — Именно. Поэтому они ничего и не заметят. Полумна подняла бумажную птицу к свету. — Очевидные вещи часто надевают слишком странные шляпы, и люди перестают их узнавать. — Вот, — сказал Блейз. — Официальная стратегия от Лавгуд. Джинни наклонилась к Гермионе. — Если кто-то будет лезть ко мне с вопросами, я могу отвечать вежливо. Все посмотрели на неё. — Ладно, — сказала Джинни. — Не могу. Но попробую сначала словами. — Спасибо, — сказала Гермиона. — Не обещаю больше одного раза. — Этого достаточно. Тео посмотрел на Драко. — Башня главных старост не является твоей гостиной. — Я буду приходить к тебе. — Ужасно. — По делам. — Ещё хуже. — С книгами. Тео помолчал. — Это меняет степень раздражения, но не отменяет правила. Блейз улыбнулся. — И иногда к Гермионе. — Иногда, — сказал Драко, не отводя взгляда от Тео, — фактически только к Гермионе. Джинни снова закрыла лицо ладонью. — Боже, как вы все жили до меня? — Тише, — сказал Блейз. — Они считают, что мы не заметим. Гермиона смеялась уже открыто. Драко смотрел на неё так, что смех постепенно стал тише. Не исчез. Просто осел где-то в груди, рядом с теплом, болью и странным новым ощущением, что у счастья тоже есть вес. Живоглот, до этого презрительно наблюдавший за человеческой нелепостью, спрыгнул с подоконника, прошёл через купе и без предупреждения запрыгнул Драко на колени. Драко посмотрел на кота. Кот посмотрел на него. — Предательство, — сказала Гермиона. Драко осторожно положил ладонь на спину Живоглота. — Политический союз. Живоглот заурчал. Блейз поднял стакан. — За официальное признание со стороны высшей пушистой власти. — Замолчи, Забини, — сказали Драко и Гермиона одновременно. И это, конечно, никому не помогло поверить, что они не пара.

* * *

К вечеру за окнами потемнело. Поля сменились холмами, холмы — знакомой северной сыростью. Поезд шёл к Хогвартсу, и в каждом вагоне, наверное, кто-то уже поправлял галстуки, проверял значки, приглаживал волосы перед тем, как снова войти в школьную легенду. Гермиона стояла у окна в купе Джинни и держала в руках гриффиндорский галстук. Красный и золотой. Старые цвета. Старое имя. Она долго смотрела на него, не двигаясь. Потом подняла ворот рубашки и повязала галстук. Не торопясь. Не как девочка, которая боялась получить замечание. Как женщина, которая сама выбирала, какую часть прошлого надеть поверх себя нынешней. Чёрные полуперчатки делали движение почти церемониальным: кожа на кистях, открытые пальцы, пепельные линии по фалангам, красно-золотая ткань, узел, который ложился поверх белой рубашки уже не как требование, а как знак, взятый добровольно. Джинни наблюдала молча. Полумна тоже. Тео не комментировал, что было почти чудом. Драко смотрел на Гермиону из другого конца купе, Живоглот всё ещё бесцеремонно занимал половину его коленей. Когда она затянула узел, его взгляд стал темнее. — Что? — спросила она. — Ничего. — Малфой. — Тебе идёт власть, Грейнджер. Я уже говорил. — Это школьный галстук. — Я не о галстуке. Блейз тихо произнёс: — О, ради всего святого, продолжайте. Мы здесь почти не существуем. Гермиона показала ему жест, за который профессор Макгонагалл, вероятно, сняла бы баллы с Гриффиндора, если бы увидела. Джинни расплылась в улыбке. Полумна аккуратно поправила бумажную птицу на колене. — Кажется, галстук не возражает. — У галстука есть мнение? — спросил Тео. — У школьных вещей почти всегда есть мнение, — сказала Полумна. — Просто они редко считают нужным спорить вслух. — Завидная дисциплина, — сказал Тео. Потом Гермиона достала из чехла свою новую мантию-плащ. Чёрная ткань легла на руки тяжело, мягко, с тем особенным весом хорошей магической вещи, которая знала, что должна не украшать, а служить. Пепельная подкладка мелькнула в движении, как дым под камнем. Гермиона надела мантию поверх пиджака, рубашки, короткой юбки и тяжёлых ботинок. Не переоделась. Не спряталась. Просто добавила Хогвартс к себе. Она запахнула мантию, и пояс лёг на талию — чётко, тяжело, почти как линия решения. Серебряный ключ от башни главных старост холодил кожу под тканью. Изумруд лежал чуть выше, у яремной впадины, зелёный и живой. В отражении окна она увидела себя: гриффиндорский галстук, чёрная мантия почти до пола, пепельный отблеск подкладки, голые колени над тяжёлыми ботинками, руки в тонких чёрных полуперчатках, волосы с пепельными прядями, лицо, которое больше не умело просить старый мир быть к нему добрее. За её плечом в отражении стоял Драко. Чуть позади. Не касаясь. Рядом. Поезд начал замедляться. И вдруг Гермиона поняла, что за шумом колёс, чужими голосами, смехом Джинни, странной нежностью Полумны, язвительными комментариями Блейза и тяжёлым, довольным урчанием Живоглота на коленях у Драко ей стало легче дышать. Странно. Хогвартс давно не давал воздух. С четвёртого курса он чаще забирал его: Турнир, Амбридж, война, Мэнор, пепел. Каждый год требовал от них быть старше, сильнее, осторожнее; отвечать за каждое слово и каждый взмах палочки так, будто ошибка сразу станет чьей-то смертью. А сейчас поезд просто ехал. Скрипел, качался, пах чаем, дымом, тканью мантии и школьной формой. Тео раздражённо складывал расписания, Блейз комментировал чужую драму так, будто это было его академическое призвание, Джинни смеялась, Полумна кормила Живоглота крошечной печенькой, а Драко сидел рядом — живой, тёплый, настоящий. Они всё ещё несли слишком много. Но впервые за очень долгое время Хогвартс не только требовал. Он давал им несколько часов дороги, в которых можно было снова быть не наследниками, не выжившими, не оружием и не доказательством чьей-то правоты. Просто учениками, которые ехали в школу. Огни Хогвартса появились в темноте. Поезд остановился рывком, как всегда чуть менее торжественно, чем должен был по законам памяти. В коридорах сразу поднялся шум. Кто-то засмеялся, кто-то выругался, кто-то слишком громко позвал друга, будто боялся потерять его в первую же минуту. Двери купе начали открываться одна за другой. Гермиона взяла папку со списком первокурсников. Тео поднялся рядом с выражением человека, который морально не соглашался с существованием одиннадцатилетних, но признавал их документально. — Готов? — спросила она. — Нет. — Отлично. — Грейнджер, ты пугающе часто принимаешь мои отказы за согласие. — Это потому, что ты всё равно идёшь. — Из профессиональной обречённости. Драко поднялся, держа Живоглота на руках так, будто всю жизнь только и делал, что эвакуировал недовольных полукниззлов из поездов. — Я заберу его к Блейзу и Джинни. — Спасибо. Их взгляды встретились. Коротко. Без спектакля. Драко не поцеловал её. Не коснулся при всех. Только чуть наклонил голову, и этого оказалось достаточно, чтобы у Гермионы под рёбрами стало тепло. — Главная староста, — сказал он тихо. — Староста Слизерина, — ответила она. — Не теряй первокурсников. — Не провоцируй старшекурсников. — Невыполнимо. — Постарайся выглядеть раскаявшимся. — Ещё хуже. Тео вздохнул. — Ваш флирт снижает эффективность выхода из поезда. — Нотт, — одновременно сказали Драко и Гермиона. — Прекрасно. Гармония. Идём. Платформа Хогсмида встретила их влажным холодом, тёмным воздухом и паром, который стелился низко, цепляясь за ноги. Где-то дальше, в темноте, слышался шум учеников, которых направляли к каретам. Фестралов почти не было видно, и, возможно, это было к лучшему. Первокурсники уже стояли у выхода из поезда. В мантиях. От этого они казались ещё меньше: чёрная ткань сидела на них слишком ново, слишком аккуратно, будто родители застёгивали её утром руками, которые пытались не дрожать. Они стояли кучкой, растерянные, мокрые от вечернего воздуха, с поднятыми лицами и тем особенным молчанием, в котором одиннадцатилетние впервые понимают: дальше нужно идти без родителей. Гермиона подняла голос над паром и шумом станции. — Первокурсники сюда, пожалуйста. Не разбегаемся. Сундуки доставят в школу. Дети повернулись к ней почти одновременно. Некоторые с облегчением. Некоторые с испугом. Один мальчик посмотрел на Тео и, кажется, решил, что Хогвартс начинается с проверки завещаний. — Нотт, — тихо сказала Гермиона. — Лицо. — У меня есть лицо. — Другое. — Я не был предупреждён о мимических обязанностях. — Теперь предупреждён. Тео посмотрел на первокурсников. Попытался смягчиться. Стало хуже. Гермиона кашлянула, чтобы не рассмеяться. — Все слышат меня? Отлично. Сейчас мы идём к профессору Хагриду и лодкам. Не бежим, не толкаемся, не пытаемся выглядеть храбрее, чем есть. Храбрость сегодня не требуется. Требуется дойти до воды и не потерять соседа. Тео посмотрел в список. — Их двадцать семь. — Пока, — сказала Гермиона. Он поднял глаза. — Не начинай. — Я не начинаю. Я просто знаю первокурсников. — Я тоже когда-то был первокурсником. — И наверняка сразу стоял правильно. — Разумеется. Где-то в темноте раздался знакомый громкий голос: — Первокурсники! Первокурсники сюда! Несколько детей резко повернули головы. Гермиона улыбнулась. — Вот. Это профессор Хагрид. Он гораздо добрее, чем звучит. Тео тихо сказал: — Сомнительный критерий. — Нотт. — Молчу. Они повели детей к голосу Хагрида. Не как преподаватели. Не как родители. Как старшие ученики, которым война слишком рано объяснила, что школа может быть крепостью, тюрьмой, полем боя — и всё равно оставила шанс сделать так, чтобы для новых детей первым воспоминанием о Хогвартсе был не страх. Хагрид возник из темноты огромной тенью, с фонарём в руке и улыбкой, которая даже после войны оставалась одной из самых надёжных вещей на свете. — Гермиона! Теодор! Вот они, значит? — Двадцать семь, — сказал Тео, протягивая список. — Все живы, организованы и пока не потеряны. Хагрид моргнул. — Хорошо-то как. — Он волнуется, — пояснила Гермиона. — Я веду учёт. — Конечно. Хагрид уже собирался повернуться к детям, но вдруг посмотрел на Гермиону внимательнее. И лицо у него дрогнуло. — Гермиона, — сказал он тише. Она не успела ответить. Хагрид шагнул к ней и обнял так крепко, что у неё на секунду хрустнул воздух в лёгких. От него пахло мокрой шерстью, дымом, лесом и чем-то таким старым, хогвартским, что Гермиона вдруг почти увидела себя одиннадцатилетней: слишком маленькой, слишком умной, слишком испуганной, с новыми книгами и полной уверенностью, что взрослые знают, куда идти. — Ох ты ж, — пробормотал Хагрид, отстраняясь и вытирая рукавом глаза так неловко, будто рукав сам виноват. — Красавица-то какая выросла. Гермиона замерла. Не от смущения. От того, что он сказал "выросла". Так, будто помнил, какой она была раньше. Так, будто между той девочкой и этой женщиной не было пустоты. — Спасибо, Хагрид, — сказала она хрипло. Хагрид улыбнулся ей своей огромной, невозможной, живой улыбкой. — Ну ты глянь, главная староста. Я ж знал. Всегда знал, что ты далеко пойдёшь. Тео рядом очень деликатно посмотрел в список первокурсников, будто список срочно потребовал внимания. — Профессор Хагрид, — сказал он после паузы, — у нас всё ещё двадцать семь детей, и часть из них, кажется, решила, что объятия входят в обязательную программу. Хагрид моргнул, глянул на первокурсников и засмеялся. — А вот и входят, ежели кому надо! Ну что, первокурсники, за мной. Лодки ждут! Дети зашевелились, сбились ближе, но уже не так хаотично. Гермиона осталась на мгновение у края платформы, наблюдая, как они уходят за Хагридом к чёрной воде. Тео стоял рядом. — Ты понимаешь, что теперь Макгонагалл будет давать нам всё больше поручений, если мы справимся? — Да. — Это ужасная мотивация не справляться. — Но ты справишься. — К несчастью. Гермиона улыбнулась. Вдали, у карет, Джинни махнула ей рукой. Рядом с ней стояла Полумна, держа банку обеими руками; Блейз говорил что-то Драко, а Драко смотрел не на Блейза. На неё. Гермиона не пошла к нему сразу. Сначала она посмотрела на озеро, на лодки, на огни замка, отражённые в воде, на первокурсников в новых мантиях, которые впервые плыли к Хогвартсу. Старый маршрут закончился у того же замка. Только впервые за много лет дорога к нему не казалась приговором.