Наследники Пепла

Утро не толкнуло её в спину. Оно вошло медленно: молочным светом из высоких окон, запахом дерева, травяного мыла и цветов, принесённых вчера из оранжереи. Легло на простыни, на край кресла с её одеждой, на рубашку Драко у ковра, на серебряную нить, зацепившуюся за ножку столика. Нить едва поблёскивала — тонкое доказательство того, что созданное ими выдержало, пока они сами — нет. Гермиона не сразу открыла глаза. Она лежала на боку и слушала дом. Не палаточный холод, не больничная тишина, не хогвартский камень за дверью, где уже существовали расписание, обязанности, чужие взгляды и необходимость быть собранной раньше, чем живой. Дом молчал иначе. В его молчании хватало места для её дыхания, для тепла простыни на бедре, для руки Драко на её талии. Его ладонь не удерживала. Не прижимала. Лежала там, куда ночью сама нашла дорогу, и от этой сонной уверенности у Гермионы внутри стало тихо до испуга. Тело за последние годы научилось ждать платы за каждую минуту покоя: собираться перед потерей, забирать сердце обратно раньше удара. Но ничего не ударило. За окнами шевелились ветви. Внизу дом жил своим утренним порядком. Рядом с ней дышал Драко. Она открыла глаза. Он спал лицом к ней. Свет делал его моложе: снимал с черт выученную резкость, которую он носил так же привычно, как фамилию, оставлял выбившуюся на лоб прядь, длинные ресницы, расслабленную линию рта и губы, чуть припухшие после ночных поцелуев. На шее, у края простыни, темнел слабый след — не метка, а память о дыхании, сбивавшемся под её губами. Гермиона смотрела на него слишком долго. Драко пошевелился, нахмурился во сне, потом открыл глаза. Несколько секунд взгляд был мутным, серым и совсем не холодным. Он возвращался в комнату постепенно: её лицо, волосы на подушке, плечо, простыня, свет, дом, утро. Не как человек, впервые проснувшийся рядом с ней. Он знал её запах утром, знал, как она дышит, пока ещё не решила встать и снова стать сильной, знал, как её лицо в первые секунды после сна остаётся без защиты. Раньше это было украденным. Коротким. Спрятанным. Обрезанным до следующего страха, следующего шага, следующей войны, даже когда война уже закончилась. А сейчас утро не требовало немедленно отдать его обратно. Оно лежало между ними спокойно, как свет на простыне. — Ты опять смотришь на мои губы, — сказал Драко хрипло. Гермиона моргнула и поняла, что улыбается. — Оцениваю последствия. — Последствия чего? — Твоего поведения. Он чуть приподнял бровь, и сонная мягкость в его лице начала собираться в знакомую живость. — Моего? — Ты отвлекал меня от работы. — Грейнджер, ты села на рабочий стол своего рода. — Кое-кто стоял слишком близко. — Мне следовало работать с серебряной нитью из коридора? Она хотела возмутиться, но смех вышел раньше. Тихий, утренний, ленивый. Драко смотрел на неё, и у Гермионы снова стало тесно в груди — не больно, а полно. Он поймал её правую руку, когда она потянулась убрать волосы с лица, и поднёс к губам. Поцеловал не пальцы и не ладонь, а тыльную сторону кисти, там, где пепельные вены проступали под кожей тонкими неровными линиями. Утром они казались светлее, серебрились остывшим огнём. Драко не отвёл взгляд. Это было важнее поцелуя. Он видел. Не делал вид, что следов нет, не смотрел с жалостью, не осторожничал, не превращал её руку в рану. Его губы задержались на пепельной линии у костяшки, и пальцы Гермионы сами расслабились в его ладони. — Нам надо вставать, — сказала она. Драко не отпустил руку. — Нет. — Драко. — Я обдумал возражение и остаюсь при своём. — Завтрак. — Переоценён. — Хогвартс. — Тем более. Гермиона перевернулась на спину и посмотрела в потолок. Лепнина расходилась от центра комнаты мягким растительным узором; в одном изгибе ей почудилась вчерашняя серебряная последовательность, узлы, которые они собирали вместе, его голос у её плеча, его пальцы рядом с её пальцами, работа, ставшая сначала напряжением, потом дыханием, потом невозможностью удержаться. — Я не хочу в Хогвартс, — сказала она. Драко не пошутил. Его большой палец медленно касался пепельной линии у её костяшки. — Я знаю. — Я хочу остаться здесь. В этой комнате. В оранжерее. В мастерской. Где угодно. Хочу хотя бы один день не быть главной старостой, гриффиндоркой, наследницей, человеком, который должен всё понять, всё выдержать, всё объяснить и ещё проследить, чтобы остальные не чувствовали себя виноватыми рядом с тем, что она выдерживает. Матрас чуть прогнулся, когда он придвинулся ближе. Его губы коснулись её виска — коротко, тепло, без попытки сразу превратить нежность в продолжение ночи. — Тогда побудь ещё немного. — Немного? — Я благороден. — Ты невозможен. — Это тоже обсуждалось вчера. Она повернула к нему лицо. — И будет обсуждаться ещё много раз. — Надеюсь. Слово вышло тише его обычных насмешек и осталось между ними без защиты. Гермиона подняла свободную руку, коснулась его щеки, провела большим пальцем по скуле, почувствовала тонкое напряжение под кожей. Оно жило в нём даже здесь, даже в доме, где его допустили не как Малфоя, а как её выбор. Драко закрыл глаза на её прикосновение. На секунду. Но она увидела. Внизу звякнула посуда. Потом по коридору прошли лёгкие, быстрые шаги, слишком решительные для случайности. Драко открыл глаза и посмотрел на дверь с выражением человека, которому несправедливо напоминают о существовании мира. Стук был коротким. Не вопросом. Предупреждением. — Мисс Гермиона, — произнесла Этта из-за двери с сухой почтительностью, в которой слышалось не меньше родовой власти, чем в любом портрете Дагворт-Грейнджеров, — дом считает необходимым напомнить, что завтрак не является отвлечённым философским понятием. Тинки принесла вещи мистера Малфоя. Ваши вещи приготовлены. Если мисс Гермиона намерена продолжать делать вид, что время в этом доме не движется, Этта подаст завтрак в оранжерею и сочтёт это компромиссом, а не победой мисс Гермионы. Драко беззвучно рассмеялся ей в плечо. Гермиона закрыла лицо ладонью. — Спасибо, Этта. — Мисс Гермиона благодарит слишком рано. Шаги удалились. Драко поднял голову. — Мне нравится Этта. — Она хамит не тебе. — Она хамит всем одинаково. Это внушает уважение. — Передам ей. Возможно, она добавит это к списку твоих недостатков. — У меня есть список? — У Этты? Наверняка. Гермиона села, подтянув простыню к груди, и комната на секунду дрогнула перед глазами — тело слишком резко вернулось в вертикаль после ночи, сна и большого количества чувств. Драко заметил раньше, чем она успела скрыть. Его ладонь легла ей между лопаток, тёплая, внимательная. — Голова? — Нет. Утро. — На редкость точный диагноз. Она посмотрела на него через плечо. — Не начинай. — Я ещё даже не оделся. — Именно поэтому не начинай. Его взгляд скользнул по её спине, по волосам, упавшим на плечи, по пепельной пряди, белой в утреннем свете. В нём было желание, но не жадное, не требующее сразу взять продолжение; плотное, тихое, отзывающееся в коже. Гермиона острее почувствовала край простыни у груди, его пальцы на позвоночнике, воздух между ними. — Если ты будешь так смотреть, — сказала она, — мы точно опоздаем. — Я ничего не делаю. — Ты смотришь. — Я всегда смотрю. — Вот именно. Драко улыбнулся, признавая вину и отказываясь раскаиваться. На полу у кровати лежала его рубашка, рядом — её блузка, одна шпилька, которой Гермиона точно не пользовалась, и серебристая нить, зацепившаяся за край ковра. Драко проследил за её взглядом. — Свод цел, — сказал он. Гермиона повернулась к нему. — Ты проверял? — Ночью. — Ты вставал? — Ненадолго. В его голосе не было оправдания. Только упрямая необходимость убедиться, что созданное ими не распалось, пока они позволили себе быть людьми. — И? — Нить держит. Последовательность тоже. Пороговый узел не потёк. Гермиона смотрела на него, и что-то в ней снова размягчалось. Вчера их работа не была предлогом или декорацией перед близостью. Она была тем, как они касались друг друга глубже, чем руками: его знание закона, власти и грязи чистокровного мира рядом с её следами и памятью. Его ум рядом с её умом. Он не только хотел её. Он строил с ней. Она наклонилась и поцеловала его. Недолго. Мягко. И всё равно у обоих снова заболели губы. — Теперь точно надо вставать. — Жестокая женщина. — Да. — Даже не споришь? — У меня мало времени до завтрака. * * * Одежда ждала их в соседней комнате, разложенная с такой точностью, будто Этта не готовила им школьный вид, а восстанавливала цивилизацию после особенно безнравственного вечера. Для Гермионы — белая шёлковая блузка, гладкая и прохладная на ощупь, короткая юбка-шорты и жилетка из плотной тёмной ткани, собранные в строгий костюм, гриффиндорский галстук, мантия главной старосты, чёрные туфли и тонкие перчатки, сложенные отдельно. Под блузкой лежало новое бельё: белое кружево, тонкие ленты, плотная посадка, слишком красивая вещь для обычного школьного утра и слишком дерзкая, чтобы притворяться невинностью. Гермиона остановилась. Драко, уже натянувший брюки и теперь застёгивавший рубашку, посмотрел сначала на бельё, потом на неё, потом снова на бельё. В его глазах появилась такая сосредоточенная благодарность судьбе, что жар поднялся к её лицу раньше, чем она успела принять достойный вид. — Дом Дагворт-Грейнджеров, — сказал он, — обладает пугающе развитым пониманием психологической войны. — Это не дом. — Этта? — Скорее всего. — Передай ей моё уважение. — Передам, когда перестану краснеть. Драко застегнул последнюю пуговицу и подошёл ближе, но не коснулся. Остановился за её плечом и посмотрел на их отражение в высоком зеркале: она в простыне, с распущенными волосами, он уже собранный, но ещё босой, с припухшими губами и следом у шеи, который воротник пока не закрывал. — Не уверен, что хочу, чтобы ты перестала, — сказал он. Гермиона бросила в него галстуком. Он поймал. Тинки принесла вещи Драко отдельно: тёмные брюки, жилет, белую рубашку, слизеринский галстук, мантию старосты. Всё выглаженное, ровное, безупречное: даже последствия ночи в доме Малфоев должны были научиться выглядеть прилично. Они одевались молча. Гермиона чувствовала на себе его взгляд, когда натягивала чулки, застёгивала юбку-шорты, продевала руки в рукава блузки. Он не торопил её, не превращал каждое движение в игру, и всё же воздух становился плотнее от того, как его внимание касалось её раньше пальцев. Когда она застегнула блузку и надела жилетку, Драко подошёл, взял её галстук и завязал узел сам. — Я умею, — сказала она. — Я знаю. — Тогда почему? — Хочу. Спорить стало невозможно. Его пальцы работали уверенно, но медленнее, чем требовалось. Шёлк скользнул у её горла. Костяшки на секунду коснулись кожи над воротником. Гермиона подняла глаза и увидела, что он смотрит не на галстук, а на неё. — Ты опять мешаешь мне выглядеть прилично. — Приличие само мешает мне смотреть на тебя. — Малфой. — Грейнджер. Он отпустил галстук, но не отошёл. Гермиона поправила его слизеринский узел в ответ, хотя он и без того был идеальным. Драко стоял неподвижно, позволяя ей это маленькое, ненужное действие. Ей не нужно было исправлять его. Ему не нужно было, чтобы она исправляла. Но он позволял ей оставить на нём утренний жест, а она позволяла себе сделать это без оправданий. На столике лежали перчатки. Чёрные, тонкие, невесомые. Гермиона потянулась к ним машинально: Хогвартс уже стоял в голове камнем, голосами, взглядами, чужими руками, чужими ожиданиями. Драко коснулся её запястья раньше, чем она взяла перчатку. — Мы ещё не там. Она посмотрела на него. — В Хогвартсе я надену. — Знаю. — Здесь не надо? Его большой палец прошёл по тыльной стороне её кисти, по пепельным линиям у костяшек. — Здесь — нет. Дом за окнами светлел. Где-то внизу Этта снова чем-то звякнула, вероятно, ради воспитательного эффекта. Гермиона посмотрела на перчатки и оставила их на столике. Здесь был дом. И Драко. — Я хочу в оранжерею, — сказала она. — До завтрака. — До завтрака? — Именно. — Макгонагалл оценила бы точность формулировки. — Не смей. — Я уважаю правила. Гермиона посмотрела на него так, что он едва сдержал улыбку. — Иногда, — добавил он. — Когда они тебе выгодны. — Разумеется.

* * *

Оранжерея утром оказалась другой. Вчера она раскрылась перед ними как ответ дома: влажное стекло, тёмная зелень, цветы с тёмными сердцевинами, медные и малиновые оттенки, запах земли и листьев после мастерской, где всё держалось на чернилах, серебре и памяти. Утром пространство стало тише. Свет проходил через стеклянную крышу, ложился на листья бледными пятнами, застревал в каплях воды и делал воздух видимым. Здесь пахло землёй. Тёмной, влажной, полной корней. Гермиона шла между кадками медленно, без привычного внутреннего движения, которое сразу хотело назвать, изучить, записать, использовать. Она касалась листьев голыми пальцами, проводила по прохладной керамике, по гладкому стеблю, по краю тёмного эвкалипта, и рука вспоминала другое право: не только работать, удерживать, защищаться, стирать следы и искать порядок после разрушения, но и трогать живое. Драко шёл рядом. Он молчал. Не заполнял оранжерею остроумием, не объяснял ей её же дом. Рядом с ним пространство не сужалось. Дом принимал не только её, но и след, с которым она его сюда привела. У дальнего стекла уже стоял маленький стол. Этта не спрашивала разрешения и явно не считала завтрак в оранжерее их победой. На столе были кофе, чай, тонкие ломтики поджаренного хлеба, масло, мёд, ягоды, сыр и горячие булочки. — Этта победила, — сказала Гермиона. Драко отодвинул для неё стул. — Несомненно. — Мы всё равно в оранжерее. — Некоторые поражения выглядят подозрительно приятно. Она села и взяла чашку кофе. Горький запах смешался с влажной зеленью и цветочной сладостью. Драко налил себе чай, но не сел сразу; его взгляд остановился у боковой стены, где среди тёмных глянцевых листьев раскрывались крупные белые и кремовые цветы. Гермиона проследила за ним. — Камелии? — Да. Он подошёл ближе, и лицо изменилось ещё до слов. Мягким не стало; Малфои, наверное, не умели становиться мягкими без внутреннего сопротивления. Но взгляд задержался на цветах с такой бережностью, что Гермиона поняла раньше. — Мама любит камелии. Он не тронул цветок, только лист. Тёмный, плотный, блестящий, холодный на вид. — Белые. Иногда кремовые. Розы она терпит, когда этого требует повод, но говорит, что они слишком много о себе думают. Гермиона улыбнулась в чашку. — Это очень похоже на Нарциссу. — Ты даже не представляешь насколько. Он сказал это сухо, но нежность не успела исчезнуть. Гермиона увидела не только Драко рядом с матерью, а мальчика в огромном Мэноре, который запоминал, какие цветы она выбирает, какие не любит, какие терпит ради приличия. В доме Малфоев любовь редко называли любовью, зато очень точно знали оттенки кремового. — Отправь ей, — сказала Гермиона. Драко повернул голову. — Что? — Цветы. Нарциссе. Он посмотрел на неё с выражением человека, которому предложили явиться во французскую виллу с оркестром, транспарантом и публичной исповедью в материнской привязанности. — У нас так не делают. — Значит, сделай первым. — Гермиона. — Что? — Это не так просто. — Я знаю. — У Малфоев не отправляют цветы матери оттого, что утром увидели камелии. — Иногда человеку нужно получить не отчёт, что ты жив, и не правильное письмо, — сказала она тише. — Иногда нужен знак, что о нём подумали утром. Драко отвёл взгляд к стеклу. Гермиона не подошла ближе. Не взяла его за руку, хотя хотела. Не стала выбирать за него цветы. Это должен был сделать он. Драко стоял долго. Потом снял палочку. Первой он выбрал белую камелию с едва заметной неровностью лепестка. Потом две кремовые, раскрытые не до конца. Листья — тёмные, плотные, с холодным блеском. Зелёные орхидеи добавил после паузы, долго сверяя оттенок с камелиями, как если бы Нарцисса могла увидеть неправильный тон даже через Ла-Манш. Серебристой брунии взял совсем немного. Эвкалипта — столько, чтобы запах не спорил с цветами. Гермиона действительно не вмешалась. Она пила кофе, ела ягоды и честно пыталась смотреть в другую сторону. Иногда взгляд всё равно возвращался к нему: к сосредоточенной линии рта, к пальцам, которые держали стебли аккуратно, к тому, как он выбирал не самые ровные цветы, а те, в которых было больше жизни. Драко не собирал витринную безупречность. Он собирал Нарциссу такой, какой помнил её сам. Когда букет был готов, он перевязал его тёмной лентой, почти чёрной, с едва заметным зелёным отливом. Дом предусмотрительно оставил её на краю стола. — Слишком траурно? — спросил он. Гермиона поднялась и подошла. Букет был безупречен своей сдержанностью. Белые и кремовые камелии держались спокойно, орхидеи добавляли холодный, дорогой изгиб, бруния серебрила композицию, тёмные листья собирали всё в строгий букет. Никакой пышности, никакой сентиментальности. Цветы не просили взгляда, а принимали его как должное. — Нет, — сказала она. — Очень она. Драко сглотнул. Гермиона не пропустила. — Тинки, — позвал он. Домовик Тинки появилась сразу, без хлопка громче шёпота. — Мистер Малфой. — Отнеси это моей матери. Во французскую виллу. Лично ей. Тинки приняла букет бережно, как фамильное украшение. — Да, мистер Малфой. Драко помедлил. Раздражённо выдохнул: слова давались хуже, чем выбор цветка. — Скажи, что это из оранжереи мисс Гермионы. И от меня. Гермиона отвернулась к столу, давая ему возможность не видеть, как внимательно она слушает. — И что я подумал о ней утром, — добавил он тише. Тинки поклонилась. — Тинки всё передаст, мистер Малфой. Она исчезла. Оранжерея после этого стала совсем тихой. Драко стоял у камелий, глядя на пустое место, где только что был букет, и Гермиона видела, как трудно ему не забрать жест обратно словами, не спрятать его за насмешкой, не сказать что-нибудь про семейную драматичность или вмешательство Грейнджер в малфоевские обычаи. Она подошла и коснулась его плеча. — Это было хорошо. — Не начинай. — Я серьёзно. — Именно поэтому не начинай. Она улыбнулась и не стала.

* * *

Французская вилла Малфоев стояла на светлом склоне, где сентябрь ещё не думал уступать осени. Утро там было теплее. Каменные стены держали в себе солнце, кипарисы за террасой едва шевелились, и далеко внизу, за линией сада, море лежало бледной полосой, слишком спокойной для настоящего. В малой гостиной пахло чаем, бумагой, лимонным маслом для мебели и сухими травами, которые Нарцисса велела расставлять в серебряных чашах за умение не умирать безобразно. Нарцисса сидела у письменного стола. Перед ней были раскрытая французская книга и письмо, перечитанное уже третий раз. Содержание не имело большого значения. Некоторые письма занимали руки, когда мысли с самого утра уходили к сыну, к школе, к миру, куда он вернулся не тем мальчиком, которого она когда-то пыталась удержать от чужой войны своим телом, ложью и всем, что у неё оставалось. Хлопок аппарации прозвучал мягко. Нарцисса подняла глаза. Тинки стояла у двери с букетом в руках. Белые и кремовые камелии. Зелёные орхидеи. Серебристая бруния. Тёмные листья. Эвкалипт. Нарцисса не сказала ничего сразу. Она смотрела на цветы достаточно долго, чтобы менее воспитанное существо решило: хозяйка растерялась. Тинки, к счастью, жила с Малфоями достаточно долго и понимала: молчание миссис Малфой не было пустотой. Иногда в нём менялся порядок вещей. — Откуда это? — спросила Нарцисса. — Из оранжереи мисс Гермионы, миссис Малфой. Пальцы Нарциссы едва заметно сжались на ручке чашки. — Мисс Грейнджер выбрала? — Нет, миссис Малфой. Мистер Малфой сам собирал букет. Мисс Гермиона стояла рядом и не вмешивалась. Это было неприлично много. Нарцисса опустила взгляд на камелии. Белые. Кремовые. Без роз. Драко помнил. Конечно, помнил. Но память и действие не одно и то же, а её сын с детства умел оставлять чувства там, где они не портят линию лица, голос, письмо, утро. Букет нарушал это правило. Негромко, без дурного вкуса, но нарушал. — Он просил передать, — сказала Тинки, старательно выпрямившись, — что это из оранжереи мисс Гермионы. И от него. И что мистер Малфой подумал о миссис Малфой утром. Нарцисса закрыла книгу. Очень медленно. — Поставь их сюда. Тинки подошла к письменному столу. Тяжёлая стеклянная ваза сама наполнилась водой, когда букет оказался рядом. Цветы сразу изменили комнату. Не украсили её — заняли место, давно оставшееся пустым. Нарцисса смотрела на камелии ещё несколько секунд. Потом открыла стоявший на письменном столе футляр с зеркалом. Среднее, в серебряной оправе, достаточно большое, чтобы в нём помещалось не только лицо, но и жест. Гермиона передала его не как украшение, а как связь. Вещь для стола, для утра, для молчания, в котором всё равно есть сын. Нарцисса провела пальцем по нижнему краю рамы, давая себе время не сделать сообщение ни теплее, ни холоднее, чем нужно. На стекле появилась первая строка: ровная, строгая, без дрожи. Драко, камелии безупречны. Она остановилась. Чернила на зеркале чуть потемнели. Потом ниже появилась вторая строка. Я тоже думала о тебе утром. Нарцисса перечитала написанное. Не стёрла. Закрыла футляр не до конца и оставила зеркало рядом с вазой так, чтобы видеть и серебряную оправу, и цветы. — Тинки свободна, — сказала она. Домовик поклонилась и исчезла. Нарцисса осталась одна. Камелии молчали на письменном столе. Море лежало светлой полосой за кипарисами. Чай остывал. Она протянула руку и поправила один кремовый цветок, едва изменив наклон стебля. Теперь было безупречно.

* * *

Футляр с зеркалом дрогнул у Драко во внутреннем кармане мантии, когда он допивал чай. Он достал его и открыл на ладони. Среднее зеркало в серебряной оправе поймало утренний свет оранжереи, и Драко застыл с чашкой в другой руке. Гермиона не спросила. Она сидела напротив, держа кофе обеими ладонями, и смотрела, как его лицо становится неподвижным, а свет вокруг — тише. Драко прочитал сообщение один раз. Потом второй. Потом, не глядя на неё, передал зеркало. Гермиона взяла футляр осторожно, хотя он не был хрупким. Стекло оставалось холодным, гладким, живым от недавно проступивших строк. Драко, камелии безупречны. Я тоже думала о тебе утром. Гермиона подняла глаза. Драко смотрел в сторону, на ряд тёмных листьев, внезапно ставших исключительно важной частью ботанической системы. — Для неё это истерика в фамильной форме, — сказал он. Гермиона улыбнулась в чашку. — Я поняла. — Ничего ты не поняла. Камелии безупречны — это семейный эквивалент падения на колени. — Ужасно драматично. — Мы Малфои. — Я заметила. Он забрал футляр, но не закрыл сразу. Большой палец задержался на серебряной оправе, и Гермиона увидела, как что-то в нём ищет себе место: не спрятаться, не исчезнуть, а стать переносимым. Так Малфои, наверное, и выживали веками — превращали всё слишком живое в жест, в предмет, в правильную фразу, в букет без роз. Она протянула руку через стол. Правую. Без перчатки. Драко посмотрел на неё, потом на открытую кисть с пепельными венами, потом снова на лицо. И взял. Не как в спальне. Не как в мастерской. Иначе. Тише. Одно утро вместило больше, чем они оба готовы были признать. * * * До завтрака в Хогвартсе не спали не только те, кто провёл ночь за пределами замка. Утро вытаскивало из кроватей по разным причинам: тревогой, привычкой, телом, которое после войны отказывалось верить в безопасность тишины. Замок ещё не стал шумным, но уже жил: где-то хлопнула дверь, по коридору прошуршали шаги, на нижних этажах пахло хлебом, чаем и дымом из кухонных каминов. Джинни проснулась слишком рано. Она лежала в спальне, смотрела в потолок и чувствовала, как мысли одна за другой поднимаются к горлу. Гарри. Рон. Гермиона. Их дело с зельем, которое могло оказаться не школьной авантюрой, а настоящей помощью — руками, знанием, риском, работой. И Гарри. С ним всё становилось страннее не рывком, не ссорами, не большим драматическим разломом. Хуже. Всё вязло. Они были рядом, но разговоры всё чаще шли не туда. Его тепло, от которого раньше внутри становилось устойчивее, теперь иногда раздражало: Джинни ловила себя на мысли, что рядом с ним от неё будто ждут правильной версии себя. Той, которая поймёт. Подождёт. Не спросит слишком резко, чего он сам хочет, кроме мира, где все наконец перестанут требовать от него невозможного. Она села на кровати и резко выдохнула. Нет. Думать об этом лёжа было опасно. Джинни взяла метлу. Поле было пустым. Трава влажная, воздух холодный, кольца над стадионом ещё серые в утреннем свете. Она оттолкнулась от земли резко, зло, и тело сразу вспомнило то, что голова забывала слишком часто: скорость не спрашивает у боли разрешения. Первый круг она сделала быстро, второй ещё быстрее, а на третьем перестала считать. Ветер бил в лицо, забирался под мантию, вырывал из хвоста рыжие пряди. Внизу Хогвартс медленно просыпался: светлели окна, из тумана проступали башни, где-то хлопнула дверь. Джинни ушла в вираж, легла на метлу и почувствовала, как в груди становится не легче, а просторнее. На земле всё требовало слов. В воздухе хватало скорости. * * * Блейз Забини ненавидел вставать рано. Это была не слабость характера, а эстетическая позиция. Утро, по его глубокому убеждению, существовало для домовиков, профессоров, спортсменов и людей с дурным вкусом к собственным страданиям. Ни к одной из этих категорий он себя не относил. Тем не менее он стоял перед зеркалом в своей спальне, сонный, злой и уже одетый для пробежки. Всё началось на вилле Гермионы. Плавание оказалось полезным. Возмутительно полезным. За несколько дней тело вспомнило, что может быть не только красивым, но и живым: плечи стали свободнее, дыхание глубже, мышцы плотнее, движения точнее. Блейз привык хорошо выглядеть. Это было элементарной вежливостью по отношению к миру. Но хорошее самочувствие оказалось отдельной роскошью. Ещё хуже — чем сильнее он выматывал себя физически, тем спокойнее становилась голова. Мысли не исчезали. Но переставали командовать. Он посмотрел на отражение. Тёмный спортивный джемпер сидел безупречно. Брюки — тоже. Ботинки были слишком хороши для мокрой травы, но Блейз не видел причин превращать страдание ещё и в визуальное преступление. — Абсурд, — сказал он своему отражению. Отражение выглядело превосходно и не возразило. Через десять минут он уже бежал по дорожке у квиддичного поля и ненавидел каждую секунду этого решения. Холодный воздух резал лёгкие. Трава блестела от росы. Хогвартс за спиной просыпался медленно, с явным отсутствием энтузиазма. Блейз держал ровный темп и старался дышать так, будто всё происходящее было частью изящного личного ритуала, а не доказательством окончательной утраты разума. На очередном повороте над полем мелькнула рыжая тень. Блейз поднял голову. Джинни Уизли уходила в вираж так резко, что от земли, казалось, отрывалась не только метла, но и всё, что осталось внизу. Волосы выбивались из хвоста, мантия билась на ветру, щёки горели после полёта. Она выглядела растрёпанной, злой и совершенно живой. Блейз сбился с шага. На долю секунды. К сожалению, этого оказалось достаточно. Джинни снизилась и зависла в воздухе на высоте нескольких футов. — Забини? Он сделал ещё два шага по инерции, потом остановился и упёр руки в бока, пытаясь дышать ровно. — Уизли. — Ты бегаешь? — Как видишь. — С каких пор? — С тех пор, как решил стать человеком, который не умирает после третьего лестничного пролёта. Она опустилась ниже. Ветер трепал волосы у лица, и Блейз приложил героическое усилие, чтобы смотреть ей в глаза, а не на то, как она сидит на метле в нескольких футах от земли, раскрасневшаяся, довольная и слишком быстро понявшая, что поймала его в слабый момент. — В семь утра? — Дисциплина, Уизли. — Врёшь красиво. Он выпрямился чуть сильнее. — Стараюсь не только красиво. Она фыркнула. И Блейз заметил неприятную особенность: с ней было легко разговаривать. Не безопасно. Не спокойно. Именно легко. Джинни не требовала от него гладкости. Не ждала, что он будет скользить по разговору, как по отполированному полу. С ней можно было отбить фразу, получить ответ в зубы, ухмыльнуться, снова ударить словом и не думать, что за каждым поворотом прячется семейная политика, чистокровная осторожность или необходимость выглядеть скучающим. Она смотрела прямо. Это было грубо. Невоспитанно. Ему понравилось. — Для утренней пробежки обычно выбирают одежду попроще, — сказала она. Блейз посмотрел на свой джемпер, брюки и ботинки. — Я отказываюсь страдать некрасиво. — Значит, страдать всё-таки приходится? — Я не говорил этого. — У тебя лицо говорит. — Моё лицо часто клевещет. Джинни рассмеялась. Он улыбнулся в ответ раньше, чем успел придать лицу правильное выражение. Быстро. Неосторожно. Потом спохватился, но было поздно: она заметила и теперь выглядела ещё более довольной. — Ты всегда летаешь до завтрака? — спросил он. — Только когда хочется кого-нибудь убить. — Помогает? — Пока никто не умер. — Значит, метод рабочий. Она наклонила голову. — А ты всегда бегаешь там, где случайно можно попасться людям с метлой и плохим настроением? — Я мог выбрать любое место. — И выбрал поле. — Здесь хороший воздух. — И я. — Я этого не говорил. — У тебя лицо говорит. Он коротко рассмеялся. Настояще. Низко. Без той гладкой насмешки, которую обычно носил как украшение. Джинни на секунду замолчала. Ей всегда было легко с ним разговаривать. Странная мысль. Непрошеная. Очень не ко времени. С Гарри в последнее время каждое слово сначала проходило через боль, долг, прошлое, осторожность, чужое ожидание. С Блейзом фразы летели сами — острые, быстрые, без обещания, что за ними обязательно должно последовать что-то правильное. Может быть, дело было в том, что он ничего от неё не хотел. Или делал вид слишком хорошо. Она подняла метлу выше. — Беги, Забини. Дисциплина ждёт. — Лети, Уизли. Убийство тоже. Она ухмыльнулась. — До завтрака. — До завтрака. Джинни ушла вверх резким рывком, и ветер снова ударил ей в лицо. Блейз смотрел ей вслед дольше, чем требовалось человеку, который просто выбрал хорошее место для пробежки. Потом выругался себе под нос и побежал дальше. Медленнее. Но уже с совершенно неподобающим утру выражением лица.

* * *

В Хогвартс они вернулись за несколько минут до завтрака. Замок встретил их серым утренним светом, холодным камнем и запахом хлеба, чая и жареного бекона, который тянуло из Большого зала через пустой вестибюль. Где-то наверху лениво сдвинулась лестница. Вдали хлопнула дверь. Школа уже просыпалась, но ещё не успела стать шумной, и каждый шаг звучал отчётливее, чем днём. Гермиона держала перчатки в левой руке вместе с палочкой и краем мантии. Правая была в руке Драко. Голая. Пепельные вены проступали по тыльной стороне кисти тонкими неровными линиями, тянулись от костяшек к запястью и терялись под манжетом белой блузки. Его пальцы лежали поверх её пальцев спокойно, без страха и попытки спрятать следы. После оранжереи его рука всё ещё была тёплой; в этом тепле оставались чай, камелии, утренний свет на стекле, сообщение Нарциссы и то молчание, в котором он держал её без требования объяснять себя. — Если Макгонагалл спросит, — сказал Драко тихо, у самого её уха, — мы вернулись до завтрака. — Тебя правда спасёт только формулировка? — Меня всю жизнь спасали формулировки. — Это многое объясняет. — Это многое украшает. Гермиона повернула к нему лицо и улыбнулась. Не для коридора, не для чужих глаз, не для доказательств. Он был рядом и сказал глупость своим безупречно серьёзным голосом. Драко ответил той короткой мальчишеской улыбкой, которую раньше она видела только в редкие моменты, когда он забывал: лицо тоже часть защиты. И сразу его пальцы изменились на её руке. Не сжались. Не отпустили. Стали внимательнее, как всё его тело перед опасностью. Плечо выровнялось, шаг замедлился на долю секунды, взгляд ушёл мимо неё. Гермиона проследила за ним. У нижней лестницы стоял Рон. Рубашка застёгнута криво, верхняя пуговица расстёгнута, сумка висит на плече так, словно он взял её по привычке и только потом понял, что идти ему, возможно, некуда. Лицо помятое, злое, ещё не проснувшееся; лицо человека, вышедшего из спальни слишком рано не ради утра, а от невозможности лежать в тепле рядом с собственными мыслями. Несколько секунд никто не говорил. Рон смотрел не на её лицо. На руку. На правую кисть, открытую, с пепельными венами, с пальцами Драко поверх её пальцев. Гермиона почувствовала, как в теле просыпается старое движение: убрать руку, отступить на полшага, сделать вид, что ничего не произошло. Рону больно. Сейчас станет некрасиво. Она слишком хорошо знала его лицо перед словами, о которых он потом сам, возможно, пожалеет. Она не убрала. — За эту держишься? — спросил Рон. Голос у него был хриплый, сонный и злой, и злость уже нашла цель. Драко медленно поднял на него глаза. — Уизли. Рон кивнул на её руку. — Тётка уже подержала. Теперь твоя очередь? Фраза легла на камень мерзко, буднично, без театра. Оттого и ударила сильнее. В ней не было красивой жестокости, не было попытки выглядеть правым; только грязный, точный плевок в то место, где его боль могла достать сразу их обоих. Гермиона резко вдохнула. Драко отпустил её руку осторожно. Не отдёрнул пальцы, не бросил её кисть. Рон не получит даже этого. Драко разжал ладонь, не позволяя собственной ярости пройти через её кожу, и шагнул вперёд один. Но не закрыл её собой. Не спрятал. — Ещё раз, — сказал он. Тихо. Рон усмехнулся, но усмешка вышла неровной. — Что, Малфой? Не нравится семейное сходство? Драко сделал ещё шаг. В его лице не было прежнего школьного яда, к которому Рон привык и на который мог ответить так же грязно и легко. Там было что-то холоднее. Тоньше. Опаснее. Малфой не сорвался, не бросился, не поднял палочку; он сократил расстояние, и Рону пришлось остаться на месте или отступить. Рон остался. — Ещё раз скажешь про её руку и очередь, — сказал Драко, — я сломаю тебе челюсть. Гермиона почувствовала, как меняется воздух. Не страхом. Слишком поздно было бояться простых школьных угроз после всего, что они пережили. В этом голосе не было мальчишеской бравады. Драко не пытался выглядеть страшнее, чем был. Он обозначал черту. Рон сжал ремень сумки. Кожа скрипнула под пальцами. — Малфойские манеры вернулись? — Они никуда не уходили. — Ты вообще должен радоваться, что тебя рядом с ней терпят. Драко чуть наклонил голову. — Мы встречаемся, Уизли. Это называется иначе. Рон шагнул ближе, уже вплотную, горячий от злости, выше, шире, с лицом, на котором боль и ярость смешались до неразличимости. — Не смей говорить так, будто имеешь на неё право. — Это не у меня надо спрашивать. — Ты молчи про неё. — Почему? — Потому что я хотя бы слышал, как она кричала. Гермиона побледнела. На этот раз Драко не двинулся. Всё в нём остановилось так резко, что она почувствовала это кожей. Между ними снова открылся Мэнор: холод пола, чужой смех, нож, тётка Драко над её рукой, собственный крик, уже не звук, а то, что рвёт мир изнутри. Потом Драко сказал: — Я видел. Рон дёрнулся. На одну секунду злость у него на лице провалилась вниз. — И не тыкаю этим ей в лицо, — сказал Драко. Рон зло выдохнул. — Герой нашёлся. — Нет. Не такой жалкий, чтобы тащить её пытку в коридор каждый раз, когда тебя бесит, что мы встречаемся. Рон посмотрел на Гермиону. Потом снова на Драко. — Встречаетесь? — переспросил он и усмехнулся уже грязнее. — Ты правда так это называешь? Она с тобой спит, Малфой. Гермиона шагнула к Драко. Не между ними. Рядом. Плечом к его плечу. Рон должен был видеть: она не прячется за Драко и не оттаскивает его назад. Она стоит там, где хочет стоять. — С пятого курса, Рон. Тишина стала плотной. Рон смотрел на неё так, словно сначала не понял, а потом понял слишком много сразу. Лицо на секунду стало пустым, мальчишеским: злость не удержала удар, и под ней открылось что-то сырое, растерянное, некрасивое. Он моргнул. Горло дёрнулось. Рука на ремне сумки сжалась сильнее, хотя кожа уже скрипела под пальцами. Гермиона не дала ему времени собрать лицо обратно. — Доволен? Что ещё кинешь в его сторону? Мою руку? Мэнор? Его тётку? Или опять мои крики, раз уж начал? Рон открыл рот. Не сказал ничего. — Ненавидишь меня — давай, — сказал Драко. — Я привык. Рон резко перевёл взгляд на него. — Думаешь, ты теперь лучше меня? Драко едва заметно улыбнулся. Зло. — Нет. Но я хотя бы знаю, когда бью по ней. Фраза попала. Гермиона увидела это по тому, как у Рона дрогнула челюсть. Драко подошёл ещё на полшага. Палочка оставалась в рукаве, но теперь даже Гермиона чувствовала, как близко его тело к движению. — Ещё раз тронешь её руку, её крики или то, что между нами, — сказал он, — и я перестану сдерживать себя. Он вдохнул. Коротко. — Отвечу как Малфой. Рон сглотнул и тут же разозлился на себя за это. — Угрожаешь? — Да. Одно слово. Гермиона не стала его останавливать. Не сказала Рону, что он устал, зол, не справился. Она стояла рядом с Драко и чувствовала, как дрожит воздух между ними, как холод камня поднимается через подошвы, как правая рука остаётся открытой и пустой без его пальцев. Рон отвернулся первым. — Как скажешь, — бросил он. Фраза должна была прозвучать ядовито, но вышла хриплой. Он развернулся и пошёл к Большому залу быстро, с зажатой челюстью, с побелевшими пальцами на ремне сумки, и Гермиона смотрела ему вслед до поворота. Потом подняла правую руку. Ту самую. С пепельными венами по тыльной стороне кисти. Драко повернулся не сразу. Сначала его взгляд упал на её пальцы, потом на линии под кожей, потом уже на лицо. Холодная ярость на секунду треснула. Не исчезла. Не стала мягкой до беспомощности. Сквозь неё проступил страх, который Рон никогда бы не увидел: чужая грязь могла остаться там, где только что была его ладонь. — Гермиона, — сказал он глухо. — Возьми. Он не взял сразу. И это было важно. Драко поднял руку медленно. Его пальцы легли на её пальцы осторожно, невесомо сначала, проверяя, не отзовётся ли боль там, где Рон попытался её выдумать. Гермиона не дала ему остаться в этой осторожности. Сама переплела их пальцы крепче, подтянула его руку ближе, и его большой палец снова оказался поверх пепельных линий. Драко закрыл глаза на один короткий вдох. Потом сжал её руку. Не сильно. Достаточно. В вестибюле пахло хлебом, чаем и каменной утренней сыростью. За дверями Большого зала уже поднимались первые голоса. День начинался, как ни в чём не бывало: чужие удары, признания, угрозы, а потом расписание, уроки, завтрак и лица, которые придётся снова собрать. Гермиона стояла рядом с ним, пока дыхание не стало ровнее. Пока его пальцы не перестали касаться её так осторожно, словно Рон мог оставить грязь на коже. Пока её собственное тело не поверило: она не отняла руку. У дверей Большого зала она остановилась. Не отступила, не спряталась, не вырвала себя из его ладони, а сама отпустила его пальцы, спокойно, без поспешности. Дальше были разные столы, мантии, завтрак, уроки, день, который придётся выдержать не только сердцем, но и осанкой. Чёрная перчатка скользнула по правой руке, закрывая пепельные вены тонкой кожей. Не от него. От всех остальных. Драко понял. Он ничего не сказал, только поправил край её манжеты так, чтобы между перчаткой и рукавом блузки не осталось складки. Движение вышло будничным, старостинским, приличным, если не знать, как недавно эта же рука лежала в его ладони без всякой защиты. За их спиной раздались шаги. — Мисс Грейнджер. Мистер Малфой. Гермиона повернулась. Макгонагалл стояла у лестницы в дорожной мантии поверх тёмного платья, с таким лицом, будто успела за утро увидеть достаточно, чтобы сделать выводы, но слишком уважала собственное достоинство, чтобы произносить их вслух. Её взгляд скользнул по лицу Гермионы, по бледным скулам Драко, по его идеально ровному галстуку, по её правой перчатке и задержался на долю секунды дольше, чем требовалось. — Профессор, — сказала Гермиона. Драко выпрямился. — Профессор. Макгонагалл посмотрела на двери Большого зала, откуда уже тянуло голосами, потом снова на них. — До завтрака, как я понимаю, всё ещё означает до завтрака. Драко ответил раньше, чем Гермиона успела открыть рот. — Именно так, профессор. В уголке рта Макгонагалл что-то дрогнуло, но исчезло раньше, чем это можно было бы назвать улыбкой. — Прекрасно. Тогда постарайтесь хотя бы сам завтрак не превратить в юридический прецедент. Гермиона опустила глаза, чтобы не рассмеяться. Драко сделал вид, что оскорблён самой возможностью. — Мы приложим усилия. — Вот этого я и опасаюсь, мистер Малфой. Макгонагалл прошла мимо них к дверям, и обычность этого короткого разговора, её сухой голос, запах хлеба, шум просыпающейся школы вернули воздуху вес. Не прежний. Не лёгкий. Но настоящий. Гермиона посмотрела на Драко. Он всё ещё был бледен. Губы чуть припухли после поцелуев. В глазах стояла холодная, не до конца ушедшая ярость. Когда она едва заметно коснулась его пальцев левой рукой, той, что была без перчатки, он ответил сразу — коротким движением, только для неё. — До завтрака, — сказала она тихо. Его губы дрогнули. — До завтрака. И они вошли в Большой зал порознь.