Наследники Пепла

К утру поцелуй не умер. Он оброс подробностями так быстро, будто у слухов в Хогвартсе были собственные лапы, острые зубы и право свободно пользоваться всеми лестницами. Вчерашний Большой зал уже успел стать несколькими разными историями: в одной Гермиона Грейнджер вошла к слизеринскому столу вся в чёрном, с мокрыми волосами и перчатками, будто только что вышла из дуэли; в другой Драко Малфой почти раздавил кубок, когда Маклагген поднял глаза; в третьей Пэнси Паркинсон сказала что-то настолько ядовитое, что Астория Гринграсс побелела от оскорблённого воспитания; в четвёртой Гермиона вовсе не поцеловала его, а поставила точку, и теперь все спорили, в каком именно слове. Хогвартс пережёвывал чужую жизнь с пугающей старательностью. За ночь чёрные тренировочные леггинсы Гермионы стали почти легендой, перчатки — доказательством тайной боевой подготовки, влажные волосы — знаком того, что она пришла из места, куда обычным ученикам входа нет, а короткий поцелуй у слизеринского стола — событием, после которого половина школы внезапно решила, что всегда, конечно, подозревала между ними нечто особенное. Особенное все понимали по-разному. Кто-то шептал, что Малфой рядом с ней стал другим: тише, опаснее, собраннее, словно с него сняли школьную бледную надменность и оставили что-то взрослое, дорогое, злое и слишком красивое для человека, которого ещё недавно было удобнее ненавидеть без нюансов. Кто-то говорил, что Гермиона теперь выглядела так, будто война не сломала её, а выточила заново: резче в плечах, спокойнее во взгляде, с той неприятной уверенностью, от которой трудно решить, хочется ли отойти в сторону или смотреть ещё. Несколько девушек из шестого курса умывались этим слухом с особенным восторгом и особенной досадой, потому что Драко Малфой, переживший суд, войну, слизеринское падение и чьи-то безупречные перчатки на руках, внезапно стал выглядеть именно так, как выглядят люди, которых хочется увести у чужой женщины, даже если эта чужая женщина — Гермиона Грейнджер, способная, по свежей версии слуха, ломать мишени голыми руками. У лестницы к третьему этажу две когтевранки стояли так близко друг к другу, что их шёпот всё равно летел в камень. — Это ненадолго, — сказала одна, поправляя на плече сумку и делая вид, что говорит почти равнодушно. — Они слишком разные. — Ты видела, как он на неё смотрел? — Тем более. Так долго не смотрят. Это либо быстро сгорает, либо становится браком, а я отказываюсь думать о Малфое женатым на Грейнджер. — Ты хочешь сказать, что у тебя есть план? — Я хочу сказать, что люди расстаются. Даже красивые. Слово красивые пошло дальше по коридорам быстрее, чем новое объявление Макгонагалл. У доски объявлений было тесно. Восьмой курс читал новый порядок выходных отлучек, вывешенный утром сразу на всех факультетских досках и у лестницы к Большому залу. Пергамент был написан сухим, безупречным почерком Макгонагалл, и от этого даже разрешение выглядело как экзамен: место указывать заранее, время возвращения фиксировать, способ связи или перемещения прописывать в заявке, задания сдавать без снисхождения к личным планам, нарушение условий лишает права отлучек конкретного ученика. Это последнее кто-то из пуффендуйцев перечитал трижды и радостно сказал, что впервые в жизни коллективно не пострадает за чужой идиотизм. Кто-то уже говорил про Лондон. Кто-то — про дом. Когтевранцы спорили, можно ли указывать в заявке книжный магазин как академическую необходимость. Две слизеринки у окна почти шёпотом обсуждали, кто первым попытается подать заявку в магический портной салон и получит от Макгонагалл такой взгляд, после которого мода временно станет менее важной. Рон стоял перед объявлением и смотрел на строки, хотя уже давно перестал их читать. Гарри видел это по его плечам. Рон слишком прямо держал спину, слишком крепко сжимал ремень сумки, слишком часто двигал челюстью, будто пережёвывал слова, которые пока не решался выплюнуть. Рядом кто-то радостно сказал, что теперь восьмой курс хотя бы сможет выбираться туда, где стены не напоминают о прошлом году, и Гарри почти подумал, что Рон сорвётся на этом, но тот молчал. Потом у третьего окна одна когтевранка сказала другой: — Перчатки всё-таки были тренировочные. Дуэльные сидят иначе. — Какая разница, — ответила вторая, едва сдерживая восторг. — Она выглядела так, будто пришла откуда-то, где реально бьют, а потом просто подошла к Малфою и поцеловала его. — Они вместе смотрелись... Она замялась, потому что рядом стояли гриффиндорцы, но подруга договорила за неё почти шёпотом, в котором хватило восхищения, чтобы слово ударилось о камень. — Красиво. Рон перестал двигать челюстью. Гарри почувствовал, как внутри заранее всё устало. — Пойдём, — тихо сказал он, тронув Рона за локоть. Рон даже не посмотрел на него. — Красиво? Голоса у окна оборвались. Когтевранки повернулись слишком резко, одна уронила на пол перо, вторая сделала вид, что срочно заинтересовалась нижней строчкой объявления, хотя стояла слишком далеко, чтобы её прочесть. — Рон, — сказал Гарри жёстче. — Я спросил, что именно красиво. Одна из девочек побледнела. — Мы просто... — Что просто? — Рон повернулся к ним всем корпусом. — Просто обсуждали? Просто смотрели? Просто ахали вчера вместе со всем залом? Гарри взял его за рукав и дёрнул сильнее, чем собирался. — Хватит. Рон вырвал руку, но всё-таки пошёл за ним, потому что вокруг уже начинали смотреть не так, как смотрели на объявление или вчерашнюю сплетню. Там, где ещё секунду назад было оживление, появилось то настороженное ожидание, которое Хогвартс слишком хорошо выучил за последний год: сейчас кто-то сорвётся, сейчас станет громко, сейчас надо отойти на шаг, пока в воздухе не стало опасно. Гарри вывел Рона за поворот, в боковой коридор между лестницей и старым классом трансфигурации. По утрам там ходили редко: слишком далеко от Большого зала, слишком близко к пустой нише, где после битвы так и не поставили новый доспех. На стене всё ещё оставались две вмятины и тёмный след у пола, похожий на прижатую к камню тень. Рон остановился первым. — Не хватай меня при всех. — Тогда не кидайся на людей за то, что они обсуждают то, что обсуждает вся школа. — А тебе нормально, да? Гарри провёл рукой по волосам и сразу пожалел, потому что жест вышел таким же раздражённым, как всё внутри. — Нет, мне не нормально. Мне не нормально, что ты сейчас чуть не устроил сцену двум девчонкам у доски объявлений. — Сцену? — Рон засмеялся, но смех был злой, рваный, с хрипотцой, будто он слишком долго сдерживал крик. — Это я устраиваю сцену? Это она вчера устроила сцену. — Она поцеловала своего парня. Рон смотрел на него несколько секунд, словно ждал, что Гарри сам услышит, какую чушь сказал. — Своего парня, — повторил он. — Отлично. Просто отлично. Давай теперь так и будем говорить? Малфой — её парень. Почти прилично звучит, если забыть всё остальное. — Я ничего не забыл. — Да? — Рон шагнул ближе. — Тогда какого хрена ты говоришь так спокойно? — Я не говорю спокойно. — Да ты его почти защищаешь. — Я сейчас не о нём. — Конечно, — Рон резко махнул рукой в сторону главного коридора. — Все теперь не о нём. Вчера тоже все были не о нём. Все были про то, как она вошла, как она выглядела, как он на неё смотрел, как Паркинсон что-то там сказала. Теперь ещё девчонки слюни пускают, что они красиво смотрятся, будто это какая-то грёбаная картинка в журнале. Гарри смотрел на него и чувствовал, как под раздражением проступает что-то ещё: усталое, тяжёлое, почти жалкое. Рон злился на Гермиону, на Малфоя, на девчонок у окна, на слово красиво, на саму возможность того, что школа увидела не грязь, не ошибку, не позор, а пару, от которой почему-то трудно отвести глаза. — Они не слюни пускали, — сказал Гарри. — Да? А что они делали? — Говорили. — Конечно. Все просто говорят, а я один, видимо, идиот, который слышит. Он замолчал, не найдя слова, которое не выдало бы слишком много. Гарри посмотрел на него внимательнее. — Что именно ты слышишь, Рон? Рон сжал ремень сумки так, что кожа скрипнула. — Она знала, что я там сижу. Эта фраза была хуже крика. В ней не было ни Малфоя, ни войны, ни меток, ни старой ненависти. Только голая обида мальчишки, которого не предупредили, что мир больше не будет поворачиваться к нему лицом в нужный момент. — И что? — спросил Гарри, хотя уже знал, что сейчас станет грязно. Рон резко поднял глаза. — Что и что? — Она должна была сначала подойти к тебе и спросить, можно ли тебе это увидеть? — Не перекручивай. — Я не перекручиваю. Ты сам это сказал. — Я сказал, что она знала. — Да. Наверное, знала. Рон смотрел на него так, будто Гарри предал его уже самим этим наверное. — И всё равно сделала. — И всё равно сделала. — Значит, ей плевать. Гарри выдохнул, чувствуя, как терпение, которое он держал с утра, начинает трескаться по краям. — Нет, Рон. Просто не всё, что делает Гермиона, теперь о тебе. Рон шагнул к нему так резко, что расстояние между ними сократилось до одного вдоха. — Вот как. — Да, вот как. — Ты вообще себя слышишь? — Слышу. — Она вошла в Большой зал в таком виде, у слизеринского стола, при всех... — В каком таком? Рон открыл рот, будто ответ очевиден настолько, что Гарри должен сам почувствовать стыд за вопрос. — Ты видел, как она была одета. Гарри медленно моргнул. — В тренировочной одежде. — В тренировочной, — повторил Рон, и слово у него во рту стало почти оскорблением. — В Большом зале. В чёрном. В этих перчатках. С волосами, будто она вообще хрен знает откуда пришла. — Она пришла за записями. — Конечно. За записями. Все именно так и выглядели, когда приходили за записями: мокрые, в чёрном, с перчатками, и Малфой смотрел так, будто сейчас... — Договори. Рон замолчал. Гарри почувствовал, как злость поднимается выше горла, горячая и неприятная. До этого он пытался держать разговор в руках, даже когда Рон уже вырывал его из пальцев. Теперь руки тоже начинали дрожать. — Нет, давай. Договори. — Не командуй мне. — Тогда не говори о ней так, будто она должна была одеться удобнее для тебя. Рон уставился на него с таким неверием, будто Гарри только что заговорил на языке, который выучил у слизеринцев ночью. — Для меня? — Да. Для тебя. Чтобы ты мог смотреть и узнавать старую Гермиону. С книгами. У нашего стола. В мантии. Без этих перчаток, без Малфоя, без всего, о чём ты понятия не имеешь. — А ты имеешь? — Нет, — сказал Гарри, и честность на секунду ударила по нему самому. — Не всё. — Тогда чего ты... — Но я хотя бы не ору, что она оделась неправильно. Она пришла в зал не так, как тебе удобно, — и ты уже ведёшь себя так, будто она тебя предала. Рон дёрнулся, как от пощёчины. Попало. Гарри понял это сразу и на мгновение почувствовал почти мерзкое удовлетворение, от которого тут же стало стыдно. — А Малфой, значит, понимает? — спросил Рон тихо. — Похоже на то. — Конечно, понимает. Он же с пятого курса знает, что с неё снять. Гарри схватил его за мантию раньше, чем успел решить, что делает. Рон отшатнулся, плечом ударившись о холодный камень. На секунду оба замолчали. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышался смех, потом всё снова провалилось в узкий коридор, в их дыхание, в ткань мантии, сжатую в кулаке Гарри. — Ещё раз, — сказал Гарри. Голос вышел тихим, и от этого Рон побледнел сильнее, чем если бы Гарри закричал. — Убери руки. — Ещё раз скажи о ней так. — Убери, Гарри. Гарри отпустил не сразу. Пальцы разжимались с трудом, будто ткань Роновой мантии стала частью всего, что он больше не мог удерживать: старой дружбы, старых ролей, старого способа молча стоять между Роном и тем, что Рон сам разрушал. Рон поправил воротник резким движением. — Ну да. Теперь и про это нельзя. Все делают вид, что это какая-то великая любовь. — Потому что, может, так и есть. Рон застыл. — Что? Гарри сам не понял, когда перестал пытаться быть осторожным. Наверное, в тот момент, когда Рон сказал про одежду. Или когда сказал про то, что с неё снять. Или ещё раньше, когда у доски объявлений услышал красиво и сделал такое лицо, будто Гермиона ударила его при всех. — Хватит беситься, — сказал Гарри. — Ты не вернёшь её себе. Рон побелел пятнами. — Себе? — Да. Себе. Такой, какой тебе удобно её помнить. Рядом, с учебниками, терпеливой, вечно готовой объяснить, помочь, простить и подождать, пока ты наконец решишь, что она живая. — Ты вообще охренел? — Да, охренел. Уже давно охренел смотреть, как ты каждый её выбор превращаешь в личное предательство. — Потому что это и есть предательство! — Чьё?! Рон открыл рот и не ответил сразу. Этой паузы хватило. — Вот именно, — сказал Гарри. — Твоё. Всегда твоё. Она не посмотрела на тебя — предала. Она пошла к нему — предала. Она не так оделась — ты уже весь коридор готов разнести, потому что она, видите ли, должна была помнить, где ты сидишь. — Заткнись. — Нет. — Я сказал, заткнись! — Ты мог быть рядом с ней, Рон. Больше чем другом. Мог. И ты это успешно проебал. Рон шагнул к нему. — Повтори. — Проебал, — сказал Гарри, и слово вышло грязно, тяжело, без всякого благородства. — Причём не вчера. И не когда она поцеловала Малфоя. — Заткнись. — Ещё тогда, когда Крам заметил её раньше тебя, а ты вместо того, чтобы что-то сделать, начал вести себя так, будто она специально тебя унизила. Лицо Рона изменилось. — Не приплетай Крама. — А что? Больно? Он просто первым сказал вслух, что Гермиона — девушка, а не наша общая совесть с учебником под мышкой. — Я сказал, не приплетай его. — Ты с тех пор бесишься каждый раз, когда кто-то видит её не так, как тебе удобно. Рон толкнул его. Не кулаком. Плечом, ладонью в грудь, резко и зло, как толкают не врага, а друга, которого уже хочется ударить, но какая-то последняя старая привычка ещё держит руку ниже лица. Гарри отступил на полшага, спина едва не коснулась стены, и в этот момент с лестницы донёсся чей-то приглушённый ах. Кто-то увидел их и тут же исчез, ускорив шаги. Гарри даже не достал палочку. — Лучше стало? Рон дышал тяжело. — Не смей говорить, что я... — Что? Что ты опоздал? Так ты опоздал. — Она сама... — Она сама выбрала, — перебил Гарри, уже не узнавая свой голос. — Наконец-то. И знаешь что? Я рад. Рон смотрел на него так, будто Гарри ударил сильнее, чем мог бы кулаком. — Чему? — Что она выбрала его. — Ты совсем свихнулся. — Может быть. Но они подходят друг другу. — Они? — Да. Драко и Гермиона. Не твоя страшилка про Малфоя. Просто Драко и Гермиона. Они хотя бы смотрят друг на друга, Рон. По-настоящему. А ты годами ждал, что она сама догадается быть твоей. Рон рассмеялся. На этот раз смех вышел почти мокрым, неприятным, с таким звуком, будто внутри что-то треснуло и он решил выдать это за презрение. — Интересно? Гарри, она спит с ним с пятого курса. Это ты называешь интересно? Гарри посмотрел на него долго. Рон под этим взглядом впервые за утро замолчал. — Нет, — сказал Гарри. — Нет? — Это я называю гораздо больше. Рон усмехнулся, но усмешка уже дрогнула. — О, ну конечно. — Они прошли через пятый курс. Через шестой. Через войну. Через всё дерьмо, которое должно было их развалить. И после всего стали только ближе. — Ты не знаешь... — Я видел её вчера, — сказал Гарри. — И знаешь, чего я не видел? Я не видел человека, которого используют. Не видел человека, которому стыдно. Не видел человека, который сделал что-то против себя. Я видел Гермиону, которая подошла к тому, кого выбрала, и впервые за долгое время не выглядела виноватой. Рон молчал. Где-то за поворотом снова пролетел шёпот, тонкий и быстрый: — ...а Малфой так изменился, да? Он раньше был просто красивым гадёнышем, а теперь... — Тише ты. — Да все видели. С Грейнджер он вообще другой. Рон дёрнулся на этот шёпот, как на удар. Гарри увидел это, и злость на мгновение сменилась усталостью такой глубокой, что захотелось просто сесть на пол рядом с пустой нишей и больше ничего никому не объяснять. — Пока ты злился на тех, кто замечал её раньше тебя, Малфой выбрал самое невозможное, — сказал Гарри уже тише. Рон поднял глаза. — Малфой? — Да. Малфой. Для него она была всем, чему его учили сопротивляться. Гриффиндорка. Магглорождённая. Гермиона. Самая невозможная ведьма в этом замке. — Заткнись. — И он остался. Рон ударил его. На этот раз кулак пришёлся по плечу, больно, но всё ещё не так, как в настоящей драке. Гарри качнуло назад. В глазах на секунду стало горячо. Боль расползлась по руке тупой волной, и он почему-то успел подумать, что это плечо потом будет ныть весь день, как напоминание о том, где именно старая дружба впервые получила форму синяка. Он мог ответить. Тело само подалось вперёд, рука сжалась, но перед ним всё ещё был Рон, красный, злой, почти чужой и всё равно до отвращения свой. Гарри выдохнул и не ударил. Это, кажется, взбесило Рона сильнее. — Давай, — сказал Рон. — Скажи ещё что-нибудь умное. Ты же теперь всё понял. — Я понял достаточно. — Конечно. Правильный Гарри. Всех простил. Всех слизеринцев теперь по именам зовёшь. — Да пошёл ты. Рон моргнул. Гарри сам удивился, насколько спокойно это сказал. — Что? — Пошёл ты, Рон. Тишина после этого оказалась хуже крика. Рон сглотнул, но вместо того, чтобы замолчать, сделал то, что всегда делал, когда становилось слишком больно: ударил туда, где случайно увидел открытую кожу. — Иди к своей Паркинсон. Гарри застыл. Вот это было грязно. Мелко. Слишком точно для того, что Рон не должен был знать. — Причём тут Пэнси? Рон увидел это сразу. Слишком быстро. — О, отлично. Значит, уже Пэнси. — Ты несёшь чушь. — Конечно. Гермиона с Малфоем. Джинни целыми днями у неё в башне, где Забини почему-то тоже вечно рядом. Ты по углам с Паркинсон. Может, мне тоже кого-нибудь из Слизерина найти, чтобы не отставать? Гарри шагнул к нему. Рон не отступил. — Не приплетай Джинни. — А что, не нравится? — Не приплетай Джинни. Не приплетай Пэнси. И Гермиону не полощи только потому, что она не стала тем, что ты себе придумал. — А ты стал? — Рон ткнул пальцем ему в грудь. — Ты хоть сам понимаешь, что делаешь? У тебя девушка, Гарри. Или это теперь тоже старая гриффиндорская привычка, которую надо перерасти? Эта фраза попала иначе. Не так, как про Гермиону. Тише. Глубже. Гарри почувствовал, как что-то неприятное шевельнулось под рёбрами: Джинни, её смех у Гермионы в башне, Забини с бокалом у стены, чужая лёгкость рядом с ней, которую Гарри пока не понимал и оттого злился на себя за само наличие этой мысли. Рука, ещё сжатая после удара в плечо, разжалась не сразу. Дыхание сбилось, и этот короткий сбой Рон, конечно, заметил. — Закрой рот, — сказал Гарри. — А вот теперь больно? — Закрой рот. — Почему? Паркинсон тебе тоже сказала, что я собственник? Или это ты сам придумал по дороге в ваш милый коридор? Гарри посмотрел на него и вдруг понял, что ещё одна фраза — и он всё-таки ударит. Не толкнёт. Не схватит за мантию. Ударит. И вся старая дружба, которая и так трещала под ногами, получит звук, после которого её уже нельзя будет назвать случайной ссорой. Он сделал шаг назад. Рон замолчал, потому что ожидал чего угодно, кроме отступления. — Я не буду больше это делать, — сказал Гарри. — Что именно? — Стоять рядом и делать вид, что ты имеешь право так срываться из-за неё. Рон смотрел на него с ненавистью, но под ней уже было что-то испуганное. — Тогда не стой. — Не буду. — Отлично. — Отлично. Они стояли друг напротив друга ещё несколько секунд, оба слишком злые, слишком взрослые для старых оправданий и слишком молодые, чтобы не хотеть сказать последнее слово. Гарри развернулся и ушёл первым. Рон не позвал. Гарри был этому рад. И от этого стало хуже почти физически.

* * *

Джинни стояла у окна между вторым и третьим этажом и читала объявление Макгонагалл уже второй раз, хотя смысл поняла с первого. Для большинства восьмого курса новый порядок означал Лондон, дом, вылазки в Косой переулок, возможность провести выходные не под потолками, которые слишком долго помнили крики. Для Джинни это означало Комо, Гермиону, работу с остаточными следами и ещё одно доказательство того, что мир после войны не собирается складываться обратно в привычную коробку. Хорошо. Джинни не хотела обратно в коробку. В коробках плохо дышалось, особенно когда кто-то снаружи называл это безопасностью. Она опустила взгляд на свою правую руку и машинально провернула кисть. Движение было маленьким, почти незаметным. После вчерашней тренировки тянуло под большим пальцем, не больно, но настойчиво, как будто запястье решило напомнить, что упрямство тоже имеет суставы. Джинни уже привыкла делать вид, что это ерунда. В доме Уизли многое называли ерундой до тех пор, пока оно не начинало кровить, гореть или плакать на кухне у мамы. — Уизли. Она повернула голову. Блейз Забини стоял в двух шагах, идеально спокойный, с руками в карманах тёмной мантии и лицом человека, который считал внезапное появление разновидностью светской вежливости. Рядом с ним утренний коридор сразу начинал выглядеть чуть более дорогим, хотя камень оставался тем же камнем, окно — тем же окном, а объявление Макгонагалл — тем же сухим пергаментом с директорской волей в каждой строке. — Забини. — Ты читаешь это так, будто ищешь строку разрешается сбежать и вернуться другой. Джинни прищурилась. — А она там есть? — Пока нет. Но Грейнджер, вероятно, уже работает над формулировкой. Она не удержала короткую улыбку. — Гермиона бы написала лучше. — Несомненно. С приложением, таблицей рисков и пунктом о недопустимости идиотов. — Тогда половину курса не выпустят. — Административно смелое решение. Блейз подошёл ближе, остановился рядом, но не слишком близко. Это было одной из раздражающих особенностей Забини: он умел держать расстояние так, что в нём всё равно оставалось присутствие. Не нависал, не давил, не пытался занять воздух, но почему-то воздух всё равно замечал его. Он достал из внутреннего кармана маленькую плоскую баночку тёмного стекла и протянул ей. Джинни посмотрела на баночку, потом на него. — Что это? — Мазь. Для запястья. — С чего ты решил, что мне нужна мазь? — Ты третий день вращаешь правую кисть после обеда и делаешь вид, что просто скучаешь. Джинни медленно опустила руку. — Ты следишь за моими руками? — У тебя хороший бросок. Плохая экономия движения. Это раздражает. Она уставилась на него. — Забини, ты правда только что принёс мне мазь и одновременно оскорбил мою технику? — Я многозадачен. — Я могу этим же запястьем заехать тебе по лицу. — Именно поэтому мазь качественная. Джинни фыркнула раньше, чем успела решить, что не собирается смеяться. Смех вышел тише, чем обычно, ниже, без привычной гриффиндорской громкости, которой она когда-то заполняла комнаты, чтобы никто не успел спросить, что осталось под ней. Блейз заметил и это, конечно. У него было неприятное умение замечать то, что нормальные люди оставили бы в покое из уважения к общей выживаемости. Она взяла баночку. Стекло было холодным и гладким. На крышке стоял маленький знак, похожий на крошечную лозу. — Это дорогое? — Очень. — Тогда я должна отказаться из принципа. — Можешь. Тогда я оставлю её на подоконнике, и мы оба сделаем вид, что это трагическая случайность. — Ты всегда такой щедрый с чужими принципами? — Только когда они мешают кистям, которые пригодятся на Комо. Слово Комо легло между ними тише, чем все предыдущие шутки. Джинни провела большим пальцем по крышке. — Гермиона сказала? — Блейз Забини умеет делать выводы без того, чтобы Грейнджер лично выдала ему свиток с разрешением думать. — Ты невыносим. — Сегодня это уже звучало в мою сторону. День становится лестным. Она посмотрела обратно на объявление. Пергамент висел ровно, будто новый порядок был не дверью, а обычным школьным распоряжением. В этом и была сила Макгонагалл: она могла превратить дыру в правилах в правило, а исключение — в порядок, и никто не успевал закричать о привилегиях до того, как понимал, что получил такую же дверь. — Гарри не поймёт, зачем мне это, — сказала Джинни, не собираясь говорить именно это и всё же сказав. Блейз молчал достаточно долго, чтобы она пожалела. Потом произнёс: — Поттер не знает, что делать с тобой, когда ты не смеёшься. Джинни медленно повернула голову. — Осторожнее. — Я и так осторожен. Невежливо было бы сказать: когда ты не удобная. Пальцы на баночке сжались. — Ты слишком много замечаешь. — Это моё главное достоинство. — Я думала, твоё главное достоинство — дорогая мантия. — Это второе. Первое дороже. Она должна была разозлиться сильнее. Наверное. Но злость почему-то не собралась так, как должна была. Её заменило другое: неприятное ощущение, что кто-то назвал вещь, которую она сама ходила вокруг да около слишком долго. Гарри любил её. В этом Джинни не сомневалась. Но любовь после войны иногда вела себя как старая семейная фотография: красивая, тёплая, чуть выцветшая, с людьми, которые смотрели в объектив такими, какими их хотели запомнить. Джинни уже не всегда была той, кого удобно помнить. — Он просто... — начала она и замолчала. — Просто Поттер? Она усмехнулась. — Это прозвучало почти сочувственно. — У меня случаются социальные провалы. — У тебя? — Редко. Обычно я беру за это деньги. Джинни покрутила баночку в пальцах, чувствуя под крышкой слабое тепло чара. Запястье снова потянуло, и на этот раз делать вид, что она просто скучает, было бессмысленно. — Я сама разберусь с Гарри. — Я не предлагал разбираться вместо тебя. — Тогда что ты предлагаешь? Блейз посмотрел на её руку. — Намазать запястье до того, как ты решишь доказать всем, что боль — недостаточно убедительный аргумент. Джинни приподняла бровь. — Нам? — Рабочей группе. Хогвартсу. Моему эстетическому терпению, которое страдает каждый раз, когда хороший бросок портят плохой техникой. — Ты опять оскорбляешь. — Поддерживаю баланс, чтобы мазь не выглядела слишком трогательно. Она рассмеялась снова. Тише. Ниже. Не для коридора. Блейз улыбнулся едва заметно, и эта улыбка была опасно далека от привычной слизеринской насмешки. Он не сделал шага ближе, не коснулся её руки, не попытался превратить баночку в жест, который требовал бы ответа. Просто стоял рядом, красивый, спокойный, слишком наблюдательный, и Джинни вдруг стало ясно, почему рядом с Гермионой теперь так часто были эти люди: они не просили быть прежней, потому что у самих прежнее давно сгорело. — Уизли, — сказал Блейз мягче. — Что? — На Комо тебе не нужно будет смеяться, если не захочешь. Она посмотрела на него, и коридор на мгновение стал тише. — Это тоже мазь? — Нет. Это бесплатное приложение к дорогой мантии. Джинни покачала головой, но баночку убрала в карман.

* * *

Гарри увидел их на пролёте между вторым и третьим этажом. Он не искал Джинни. Именно это и сделало увиденное неприятнее: оно не было наказанием за намерение, не было сценой, которую он сам выкопал из ревности. Он просто шёл, всё ещё чувствуя в плече тупую боль после Ронова удара, всё ещё слыша в голове иди к своей Паркинсон, всё ещё пытаясь не думать о том, что ноги несут его не в гриффиндорскую башню и не к девушке. Джинни стояла у окна с Забини. Блейз что-то протянул ей — маленькую плоскую баночку, кажется, — и Джинни сначала нахмурилась, потом рассмеялась. Не громко, не так, как в гостиной Гриффиндора, когда смех летел первым и звал всех за собой. Тише. Ниже. Будто смеялась не для комнаты. Забини сказал что-то ещё. Джинни не отступила. Гарри задержался на полшага. Этого хватило, чтобы увидеть, как она убирает баночку в карман, как её пальцы задерживаются у запястья, как Забини смотрит не на её лицо сразу, а на руку, будто знает что-то о боли, о которой Гарри не спрашивал. Потом Гарри пошёл дальше, прежде чем кто-то успел поднять глаза. Он не пошёл в гриффиндорскую башню. Там был Рон, даже если Рон сейчас остался в боковом коридоре у пустой ниши. Башня всё равно была им пропитана: его шумом, его обидой, его правом распахивать двери и ждать, что свои выдержат. Гарри не хотел выдерживать. Не сейчас. Он не пошёл к Джинни. Она была у окна с Забини. Была рядом с ним так, будто это не случайность, которую нужно немедленно объяснить, а часть её нового дня. Гарри не имел права злиться из-за баночки, разговора, тихого смеха, чужого взгляда на её запястье. Он понимал это так ясно, что злость от этого становилась ещё более глупой и липкой. В ней было слишком много не его: Роновых слов, собственной усталости, страха, что Джинни тоже перестаёт помещаться в старую безопасную форму, где он знал, как её любить. Он не хотел думать об этом. Не о Джинни. Не о Забини. Не о том, что Рон сказал слишком много случайно точного. Ноги сами вынесли его к северному коридору у старой галереи. Туда почти никто не ходил с утра: слишком далеко от основных лестниц, слишком пусто после битвы, слишком много там было портретов, которые сняли на реставрацию и так и не вернули. Один кривой пейзаж с тёмным лесом висел без рамы уже третью неделю, у окна тянуло холодом, а в трещине между камнями всё ещё лежала маленькая серебристая бусина от чьей-то парадной заколки. Пэнси Паркинсон сидела на подоконнике. Разумеется. Книга лежала у неё на коленях, раскрытая где-то в середине, но страница не двигалась, а её взгляд был направлен в окно, где серое утро скатывалось по стеклу тонкими дорожками света. — Поттер, — сказала она, даже не повернув головы. — Ты дышишь так, будто собираешься героически избить архитектуру. Гарри остановился в нескольких шагах. — Не начинай. — Я ещё даже не спросила, Уизли ли это был. Он сжал зубы. — Ты слышала? — Половина третьего этажа слышала. Но не переживай, смысл уловили только самые одарённые. — Паркинсон. — Да? — Заткнись. Она наконец повернула голову. И почему-то не улыбнулась. Раньше это разозлило бы его. Раньше её голос показался бы холодным, ядовитым, слишком довольным чужой слабостью. Раньше он решил бы, что слизеринки вроде Пэнси Паркинсон говорят так, потому что не умеют иначе или не хотят, и оба варианта одинаково мерзкие. Теперь он только выдохнул. Пэнси не спрашивала, всё ли с ним в порядке. Не смотрела с жалостью. Не произносила его имя так, будто после него обязательно должно идти что-нибудь вроде ты справишься. Она сидела на подоконнике, острая, собранная, раздражающе красивая в своей недоброжелательной точности, и рядом с ней Гарри впервые за утро не нужно было немедленно становиться версией себя, которую кто-то уже придумал. Он прислонился к стене напротив. Плечо ныло там, куда попал Рон, и Гарри почему-то было стыдно не за боль, а за то, что он всё ещё считал её недостаточной, чтобы злиться по-настоящему. — Плохой день? — спросила Пэнси. Гарри почти рассмеялся. Почти. — Великолепный. — Грейнджер поцеловала Малфоя. Макгонагалл разрешила восьмому курсу официально исчезать из замка по выходным. Уизли, насколько я понимаю, попытался умереть от собственности. Ты пришёл сюда, хотя мог пойти к своей девушке. Да, звучит насыщенно. Он посмотрел на неё. — Ты всегда такая мерзкая? — Только когда мне не врут. Пэнси закрыла книгу пальцем, оставив его между страницами вместо закладки. В этом движении была такая неторопливая уверенность, будто весь коридор и так подождёт, пока она решит, стоит ли продолжать разговор. Гарри прислонился затылком к стене и только теперь понял, насколько сильно сжимал зубы. Челюсть болела почти так же отчётливо, как плечо. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю достаточно, чтобы не изображать удивление. — И что ты знаешь? — Что Уизли громкий, когда ему больно. Что ты защищаешь его по привычке даже тогда, когда хочешь ударить. Что Грейнджер вчера выглядела так, будто наконец перестала спрашивать разрешения у призраков. Что Малфой смотрел на неё с лицом человека, который готов объявить войну любой скатерти, если та ляжет между ними. И что ты пришёл сюда, хотя по всем правилам хорошего гриффиндорского быта должен сейчас искать Джинни. Имя Джинни в её голосе не прозвучало оскорблением. От этого стало хуже. — Не говори о ней так. — Как? — Как будто... Он не договорил. Пэнси приподняла бровь. — Как будто она часть проблемы? Гарри резко поднял взгляд. — Она не проблема. — Я этого не говорила. — Но хотела. — Поттер, если бы я хотела сказать, что твоя девушка — проблема, ты бы уже это услышал и, скорее всего, дышал бы ещё хуже. Он отвернулся к окну. За стеклом двор был серым, влажным, слишком обычным после утра, в котором всё шло неправильно: объявления, шёпот, Роновы кулаки, собственные слова, которые уже нельзя было засунуть обратно в рот. — Он сказал про неё мерзость, — сказал Гарри глухо. — Про Грейнджер? — Да. Пэнси некоторое время молчала. — И ты его не ударил? Гарри повернул голову. — Это должно быть комплиментом? — Наблюдением. Комплименты у меня стоят дороже. — Я почти ударил. — Почти — любимая валюта людей, которые потом всю ночь думают, стоило ли доводить до конца. Он закрыл глаза на секунду. — Я сказал ему, что он её проебал. Пэнси не издала ни звука. Именно это оказалось неожиданно милосердным. Гарри открыл глаза. Она смотрела на него внимательно, уже без ленивой насмешки, хотя подбородок всё ещё держала так, будто корона где-то рядом, просто сегодня ей было лень надевать. — Жалеешь? — Что сказал это так. — А что сказал? Гарри молчал. Пэнси кивнула, словно ответ был достаточно ясен. — Значит, у тебя всё-таки есть мозг под трагической причёской. — Спасибо. — Не благодари, я могу передумать. Он фыркнул, коротко и устало. Смех не успел стать смехом, но и злостью уже не был. Пэнси отвернулась к окну, и уголок её губ дрогнул так быстро, что он мог бы решить, будто ему показалось, если бы не начал замечать такие вещи слишком часто. Слишком часто. Вот в этом и была проблема. Он начал слишком часто замечать, где она сидит, как не смотрит первой, как говорит так, будто режет ткань по выкройке, не оставляя лишних ниток. Раньше это бесило. Её точность казалась жестокостью, её спокойствие — высокомерием, её отказ восхищаться им — очередным слизеринским удовольствием испортить кому-то воздух. Теперь та же точность почему-то давала ему воздух. Гарри ненавидел, насколько это было удобно. — Ты всё время приходишь сюда после того, как кто-то требует от тебя быть Поттером, — сказала Пэнси. Он скривился. — Ты теперь ведёшь учёт? — Мне не нужен учёт, когда человек приходит в одно и то же место с лицом, будто его только что снова назначили символом всего хорошего. — Не называй меня символом. — Хорошо. Буду называть уставшим мальчиком с дурной привычкой спасать людей, которые кусают его за руку. — Это хуже. — Зато точнее. Он посмотрел на неё почти сердито, но злость не собралась. — Ты всегда такая? — Умная? — Невыносимая. — Сегодня ты уже второй, кто путает эти понятия. День складывается удачно. Гарри провёл ладонью по лицу. Плечо, куда ударил Рон, ныло тупо, без настоящей боли, скорее как напоминание. Рон ударил его и всё равно остался Роном. Гарри не ударил в ответ и всё равно ушёл. Где-то между этими двумя вещами что-то старое провалилось, и он пока не понимал, что именно. — Он сказал, что я по углам с тобой. Пэнси медленно повернула голову. — А ты? Гарри застыл. — Что? — По углам со мной? — Паркинсон. — Поттер. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Мне интересно, как именно Уизли формулирует чужие нервные срывы. Гарри хотел ответить сразу и резко, но слова застряли. Потому что Рон сказал это грязно, зло, чтобы ударить. А Пэнси спросила почти спокойно, и от этого вопрос стал хуже. — Я прихожу сюда, — сказал он наконец. — Вижу. — Иногда ты здесь. — Какая удивительная трагедия совпадений. — Я не... Он замолчал, потому что любое продолжение звучало бы как оправдание. Пэнси смотрела на него без нажима. Вот это тоже было неприятно: она не тащила из него признания, не помогала договорить, не делала вид, что не понимает. Просто оставляла пространство, и ему приходилось самому слышать, как много в этом пространстве его собственного дыхания. — Я ещё с Джинни, — сказал он. — Я знаю. — Тогда зачем ты... — Потому что ты сказал это так, будто напоминаешь себе, а не мне. Гарри резко отвернулся. Пэнси закрыла книгу окончательно. — Вот теперь можешь злиться. — Спасибо за разрешение. — Не за что. Тишина между ними не была мягкой. В ней кололись все вещи, которые он не хотел трогать: Джинни, Рон, Гермиона, Забини, этот коридор, Пэнси на подоконнике, собственная усталость от роли, которую он всё ещё носил лучше, чем умел снимать. Где-то далеко по коридору прошли ученики, обсуждая объявление Макгонагалл. Голоса были радостными, почти лёгкими. — Представляешь, можно будет в Лондон... — Если заявку подпишут. — Да подпишут, если не писать сбежать от всех... Шаги стихли. Пэнси посмотрела в сторону главного коридора. — Завтра все будут делать вид, что новый порядок — главная новость. — А сегодня? — Сегодня все ещё обсуждают Грейнджер. — Тебя это раздражает? — Меня раздражает плохой вкус. Вчера вкус был хороший. Гарри невольно усмехнулся. — Ты правда сказала про закрытый приём? — Разумеется. — Жестоко. — Точно. — Астория обиделась? — Надеюсь. Иначе вечер был бы потрачен не полностью. Он покачал головой, но уже без злости. Пэнси соскользнула с подоконника, разгладила мантию и взяла книгу под локоть. Её движение сразу сделало коридор меньше, будто до этого она удерживала часть пространства одним своим присутствием. — Тебе лучше вернуться к Уизли, — сказала она. Гарри устало провёл ладонью по лицу. — К какому? Пэнси медленно подняла глаза. Он понял, что сказал, только когда стало поздно. Рон. Джинни. Оба. Слово повисло между ними слишком явно, чтобы притвориться случайностью. В нём было всё, о чём он не хотел думать: друг, которого он только что оставил в боковом коридоре; девушка, к которой не пошёл; семья Уизли, в которую он когда-то входил как в тёплую кухню после холода; ощущение, что теперь даже слово Уизли больше не было одним безопасным местом. Пэнси прижала книгу к груди и чуть склонила голову. — Вот теперь стало интересно. Гарри ничего не ответил. Потому что впервые за всё утро его испугало не то, что он сказал Рону. А то, что он сказал здесь.