Ненависть

— «Это только начало?..» — Лайдон находился всё время внутри собственного тела — и это было хуже любой клетки. Его сознание будто прибили гвоздями к наблюдательной точке где‑то за глазами, а мышцы отказывались подчиняться даже малейшему импульсу. Он видел всё: каждый поворот головы, каждый шаг, каждое движение, которое совершалось не по его воле. И от этого становилось не просто страшно — это была особая, ледяная, разъедающая изнутри паника, когда ты понимаешь, что ты здесь, ты всё осознаёшь, но не можешь даже моргнуть по собственному желанию. Он видел, как незнакомец — завладевший его телом, — медленно, почти лениво поднёс пистолет к виску Чарлиза. Лайдон хотел закричать, хотел рвануться вперёд, заслонить друга, сделать хоть что‑нибудь, но тело оставалось неподвижным, словно отлитым из свинца. Внутри у него всё сжималось, как будто чьи‑то когти впивались в грудь и медленно сжимали сердце. Он чувствовал не только ужас, но и физическую боль — острую, колючую, будто каждое действие Винсента отзывалось в нём самом, как собственный удар. Услышав, как его же губы произносят слова, полные презрения и ненависти к Чарлизу, Лайдон внутренне сжался. «Это не я, это не я!» — кричало всё его существо. Он не помнил, чтобы когда‑либо испытывал к другу хоть каплю такой злобы. Это было чужое чувство, втиснутое в его сознание, как острый осколок стекла. Он пытался ухватиться за воспоминания, за что‑то тёплое и знакомое, чтобы не раствориться в этом кошмаре, но перед глазами стояла только картина: Чарлиз, связанный, израненный, с потускневшим взглядом, в котором ещё теплилась надежда, что всё это какая‑то ошибка. Когда незнакомец поднял руку с пистолетом и направил его прямо в шею Чарлиза, Лайдон буквально ощутил, как время растянулось в бесконечную, тягучую секунду. Он видел каждую деталь: как подрагивал палец на спусковом крючке, как металл тускло поблёскивал в неровном свете, как зрачки Чарлиза расширились от ужаса. И в тот момент, когда пуля сорвалась с места и рванулась вперёд, Лайдон каким‑то чудом, через немыслимое напряжение воли, сумел дёрнуть своим телом — совсем чуть‑чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы Винсент потерял равновесие. Пистолет вылетел из лапы, глухо ударился о пол и скользнул в сторону, а пуля, изменив траекторию, всё же нашла свою цель. Звук выстрела ударил по ушам, как раскат грома в замкнутом пространстве. Лайдон видел, как пуля вошла в шею Чарлиза — не просто пробила, а будто разорвала ткань реальности вокруг него. Чарлиз издал низкий, хриплый рык, полный боли и недоумения, и этот звук отозвался в Лайдоне такой острой мукой, словно стреляли в него самого. Кровь хлынула из раны тёмной, густой струёй, стекая по чешуе, собираясь в лужицу на полу, которая медленно расползалась, как живое, зловещее пятно. Лайдон чувствовал, как внутри него всё сжимается от ужаса, как слёзы наворачиваются на глаза, хотя физически он не мог их пролить. Он хотел закрыть глаза, исчезнуть, раствориться, но был вынужден смотреть. Винсент, вернувшись в своё сознание, лишь на мгновение замешкался, будто сам был удивлён тем, как резко всё вышло из‑под контроля. Но эта слабость длилась лишь миг. В нём боролись две сущности: одна хотела добить, закончить начатое, другая — отступить, вернуть всё назад. Но ни одна из них не казалась правильной. Хвост Винсента дёрнулся, издав резкий скрежет когтей по металлу, и этот звук прозвучал как приговор. Он смотрел на Чарлиза пронизывающим взглядом, в котором смешивались удовольствие и отвращение, словно сама боль другого существа подпитывала его, но одновременно и раздражала своей навязчивостью. Хвост метнулся в сторону груды оружия и выхватил кинжал — острый, с зазубренным лезвием, способным разрезать даже самые прочные материалы. Металл проскользил по полу с протяжным, зловещим звуком, который заставил Чарлиза вздрогнуть и повернуть голову, насколько позволяли путы. В его глазах мелькнул ужас, смешанный с мольбой, но Винсент не видел этого. Для него сейчас существовал только процесс, игра, которую нужно довести до конца. Он схватил кинжал, выпустил когти и начал медленно приближаться. Его движения были плавными, почти грациозными, как у хищника, который знает, что жертва уже не убежит. Хвост волочился за ним, извиваясь, как змея, готовая к броску. Лайдон внутри кричал, бился, пытался хоть как‑то повлиять на происходящее, но всё было тщетно. Он мог лишь наблюдать, как кошмар разворачивается перед его глазами, и чувствовать, как каждая секунда отдаётся в груди тупой, ноющей болью. Винсент поднял лапу с кинжалом и резким, отточенным движением вонзил его в бок Чарлиза. Лезвие вошло глубоко, рассекая чешую и плоть, и Чарлиз издал мощный, разрывающий тишину рык, который эхом прокатился по помещению. Этот крик был наполнен не только болью, но и отчаянием, и он вонзился в сознание Лайдона, как ещё один клинок. Винсент лишь усмехнулся, фыркнул, выдергивая кинжал, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение. Чарлиз дёрнул лапой, пытаясь ухватиться хоть за что‑нибудь, но путы крепко держали его. Он упал на пол, дёргаясь в конвульсиях, его дыхание стало прерывистым, хриплым, а кровь продолжала течь, образуя вокруг него тёмное, липкое озеро. Кинжал в лапе Винсента был покрыт густой, тёмной кровью, на нём виднелись волокна тканей, и это зрелище казалось одновременно отвратительным и завораживающим. Но Винсент ещё не закончил. Схватив кинжал покрепче, он с силой швырнул его, целясь в глаз Чарлиза. Металл просвистел в воздухе и вонзился точно в цель, пробивая веко и уходя глубже. Из раны хлынула кровь, смешиваясь с прозрачной жидкостью, и Чарлиз снова дёрнулся, на этот раз почти беззвучно, будто у него уже не осталось сил даже на крик. Лайдон внутри него сжался в комок, его сознание словно пыталось спрятаться от этого ужаса, но он был вынужден видеть каждую деталь, каждую каплю крови, каждое судорожное движение друга. Винсент отбросил кинжал в сторону, тот ударился о стену и с глухим стуком упал на пол. Он выхватил пистолет, нахмурившись, будто сам начинал терять терпение от того, что всё идёт не так гладко, как хотелось бы. Его лапы слегка дрожали — не от страха, а от смеси адреналина и внутреннего напряжения, от той странной смеси эмоций, которые бушевали внутри него. Он снова направил оружие на Чарлиза, и в этот момент Лайдон, собрав всю свою волю в кулак, снова попытался вмешаться. Он вспомнил что‑то, какую‑то деталь, какой‑то импульс, и использовал его, чтобы снова дёрнуть телом. Винсент рявкнул, приказывая ему замолчать и не мешать, но этот рык прозвучал уже не так уверенно. Пуля вылетела из ствола, но, словно насмехаясь над всем происходящим, пролетела мимо, лишь чиркнув по чешуе и оставив неглубокую царапину. Винсент зарычал от досады, отбросил пистолет к горе оружия и лапой оттолкнул его подальше, будто хотел избавиться от самого напоминания о своей неудаче. Он снова подошёл к Чарлизу, его когти зловеще поблёскивали в тусклом свете, а в глазах читалась решимость закончить то, что начал. Каждый его шаг отдавался в сознании Лайдона тяжёлым, глухим эхом. Винсент замахнулся, его когтистая лапа описала дугу в воздухе, и он с силой полоснул по уже имеющейся ране на шее Чарлиза. Новый поток крови хлынул наружу, и Чарлиз издал приглушённый, почти умоляющий рык — звук, в котором смешались боль, усталость и последняя надежда на то, что это когда‑нибудь закончится. Винсент продолжал наблюдать за этой картиной, и в его взгляде мелькнуло что‑то странное — не просто удовлетворение, а какая‑то внутренняя борьба, будто часть его самого протестовала против того, что он делал. Но он подавлял эти чувства, заставляя себя сосредоточиться на цели. Он снова замахнулся, готовясь нанести ещё один удар, когда вдруг услышал едва уловимый шорох где‑то позади. Звук был тихим, почти незаметным, но в напряжённой тишине комнаты он прозвучал как гром. Винсент дёрнулся, его зрачки сузились, а уши прижались к голове. Кто‑то мог застать его за этим занятием, и эта мысль заставила его на мгновение застыть. Он колебался всего секунду, но этой секунды хватило, чтобы принять решение. С резким, почти отчаянным движением он вырвался из тела Лайдона, возвращаясь в своё собственное сознание. Он оказался там, где всё началось, — в том самом месте, где он загипнотизировал Лайдона. И в тот момент, когда реальность сомкнулась вокруг него, он пожалел, что не успел закончить. «....» Юпитер шёл по улицам города, и его шаги отдавались глухим эхом в пустынной тишине. Он был отстранённым и холодным, как всегда, но в последнее время его начала одолевать странная скука — та самая, которая подкрадывается незаметно, оседает на плечах тяжёлым грузом и заставляет искать хоть какой‑то повод для действия. Его звёздочка на кончике хвоста, обычно мерцавшая спокойным голубым светом, сейчас окрасилась в насыщенный синий, сигнализируя о внутреннем напряжении, хотя внешне его морда оставалась бесстрастной, словно высеченной из камня. Он продолжал идти, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому едва уловимому звуку, который нарушал тишину. И вдруг среди этого безмолвия он услышал нечто, что заставило его остановиться. Это был не весёлый возглас, не смех, не обычный городской шум — это был крик, полный боли и ужаса, смешанный с рычанием, в котором слышалась последняя, отчаянная попытка сопротивляться. Звук был таким пронзительным, что пробрал Юпитера до костей, и он нахмурился, чувствуя, как внутри просыпается инстинкт охотника. Он двинулся на звук, осторожно, бесшумно, словно тень, скользя между зданиями и заглядывая в тёмные углы. Его хвост слегка подрагивал, выдавая напряжение, а глаза внимательно сканировали пространство, улавливая малейшие изменения. Он зацепил какую‑то потрёпанную шторку, небрежно отбросил её в сторону и медленно двинулся по каменным, незаконченным коридорам, где пыль лежала толстым слоем, а воздух был тяжёлым и затхлым. С каждым шагом звук становился всё тише, пока не стих совсем, но Юпитер уже знал, куда идти. Его инстинкты подсказывали ему путь, и вскоре он оказался у тяжёлой, полуоткрытой двери. Он махнул хвостом, отбрасывая последние сомнения, и осторожно выглянул внутрь. То, что он увидел, заставило его застыть на месте, словно время остановилось. Перед ним лежал Чарлиз — окровавленный, израненный, его тело было искалечено, а вокруг растекалась тёмная лужа крови. Вид этого зрелища был настолько жутким, что даже хладнокровный Юпитер на мгновение потерял дар речи. Его зрачки сузились до опасных щёлочек, а уши прижались к голове, выражая смесь ярости и шока. Звёздочка на его хвосте вспыхнула ярко‑красным, сигнализируя о неминуемой ярости, которая начинала закипать внутри него. Ладйон стоял неподалёку, прижавшись к стене, его уши были опущены, а глаза расширены от ужаса. Когда Юпитер шагнул вперёд, Ладйон резко дёрнулся назад, в испуге и страхе, и попятился, словно пытаясь раствориться в тени. — ТЫ!? — голос Юпитера прозвучал как раскат грома, низкий, угрожающий, полный гнева. Он оскалился, и его когти с глухим скрипом царапнули пол, оставляя глубокие борозды в камне. От этого звука по спине Ладйона пробежал холодок, и он почувствовал, как земля уходит из‑под ног. — Ю... Юпитер... Я могу всё объяснить, — голос Ладйона дрожал, он впивался когтями в пол, пытаясь удержаться на месте, но его тело предательски дрожало. Он закрыл глаза, собираясь с силами, но слова застревали в горле. — Что именно ты собираешься объяснить?! — Юпитер сделал ещё один шаг вперёд, его голос звучал так, будто каждое слово было высечено из льда. — То, что ты убил своего лучшего друга? Или моего коллегу?! — его оскал стал ещё шире, а взгляд прожигал Ладйона насквозь, заставляя его чувствовать себя маленьким и беспомощным. Ладйон сжал когти, пытаясь собраться с духом. Он резко выпрямился, махнув хвостом, и попытался остановить надвигающуюся бурю. — Это был не я! — его голос прозвучал громче, чем он ожидал, и в нём слышалась не только мольба, но и обида. — Кто‑то забрался в моё тело и стал контролировать его! Ты думаешь, я реально на такое решусь?! — на его глазах выступили слёзы, и он с трудом сдерживал рыдания, которые рвались наружу. Его голос ослаб, и он тяжело выдохнул, чувствуя, как последние остатки сил покидают его. Юпитер замер, его ярость на мгновение утихла, сменившись недоумением. Он приподнял одну бровь, внимательно наблюдая за тем, как Ладйон плачет перед ним, пытаясь объяснить невозможное. Звёздочка на его хвосте окрасилась наполовину в красный и наполовину в синий, выдавая внутренний конфликт — стресс и ярость боролись в нём с попыткой сохранить хладнокровие. — Ладйон, — произнёс он уже спокойнее, его голос потерял прежнюю резкость, но в нём всё ещё слышалась сталь. — Я тебя понял. Это не ты. Хорошо, беру свои слова обратно. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалась усталость от всего происходящего. Ладйон потихоньку вытер слёзы, стараясь не показывать больше своей слабости. Он с трудом выровнял дыхание, но внутри него всё ещё бушевала буря эмоций — страх, гнев, горе и беспомощность. — Но кто... — начал Юпитер, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и растерянность. Он сам не понимал, кто мог совершить такое, ведь в их кругу не было никого, кто был бы способен на подобную жестокость. Он тяжело вздохнул и с ужасом взглянул на труп Чарлиза, словно надеясь, что тот вдруг пошевелится и скажет, что это всё шутка. — Его не спасти, он умер, — произнёс Юпитер сухо, почти без эмоций, но в этой сухости слышалась глубокая печаль. Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, и продолжил: — Но кто его убил, мы не знаем. — Он развернулся, окинув взглядом Ладйона, и собрался уходить. — Я постараюсь узнать, кто это сделал, а ты... «Утилизируй» это, — его слова прозвучали как приказ, холодный и безжалостный, но в них не было злобы — только необходимость справиться с реальностью. И с этими словами он ушёл прочь, оставив Ладйона одного наедине с кошмаром. Ладйон остался стоять в тени, сжав когти так сильно, что они впились в ладони. Он не знал, кто это сделал, за что с его другом так жестоко расправились и, самое главное, почему. Теперь этот кошмар будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, вплетаясь в каждый его сон, в каждое воспоминание, напоминая о том дне, когда он был бессилен что‑либо изменить.