Найди, роди, укради

В архиве пахло смертью. Не трупной, нет — бумажной. Смертью веков, когда чернила превращались в коричневую пыль, а время конденсировалось в картонных коробках. Кастиэль сидел на корточках в проходе между стеллажами, и его бедные колени хрустели громче старых половиц. Он должен был найти чертежи дымоходов. Конкретно — дымоходов дома купца Елисеева в Костроме. Метатрон сказал: «Там шестнадцать труб. Я чувствую. И у каждой — своя семантика». Кас не знал, что такое семантика трубы. Метатрон, вероятно, тоже. При попытке подняться на голову упала папка. Тяжёлая, в бархатной пыли, которая забилась в нос, в рот и, казалось, за шиворот. Кас кашлянул и чихнул одновременно, и эхо метнулось между железных стеллажей, будто сам архив вздрогнул от отвращения к его присутствию. Он вытер лицо рукавом — отпечаталась грязная полоса. Телефон он держал в руке, но экран был чёрным. Сел. Восемь часов в архиве без розетки. Парень смотрел на своё отражение в чёрном стекле и видел только усталые глаза, в которых плескалась пустота. — Что я вообще ищу? — прошептал он. Рядом высились ящики. Десятки. Сотни. На каждом — номер фонда, описи, дела. «Елисеев. Торговый дом. 1862-1893». Кас открыл один — там были счета за мясо. Другой — переписка с поставщиками свечей. Третий — брачный договор дочери Елисеева. Ни одного чертежа. Ни одной чёртовой трубы. Он засунул руку в очередную папку — из неё посыпался песок. Настоящий песок, будто папку привезли из пустыни, а не из Костромы. Кас тупо смотрел на песчинки, которые скатывались по его пальцам, и думал: «Я рою могилу своего диплома». Телефон ожил на секунду. Высветилась фотография, которую Метатрон прислал вчера: рукописная заметка на полях старой книги, где было написано: «Труба Елисеева — октава, каждая труба — нота». Кас уставился на экран, но он снова погас. Он не запомнил ни ноты, ни октавы. Он запомнил только слово «дым», которое мерещилось ему в каждой букве. Открыл чат с научруком. «Я не нашёл». Ответ пришёл сразу же. «Странно. Они там должны быть». «Я просмотрел семьдесят две папки». В ответ — палец вверх. Закрыл папку с песком. Открыл следующую — счёт за ремонт крыши и приписка: «...и трубу починить, ибо дым пошёл в горницу, как проклятие». Кас выдохнул. Это было что-то. В самом низу ящика он, как слепой, нащупал конверт. Толстый, когда-то запечатанный сургучом. Внутри — письмо 1885 года, в котором купец Елисеев жаловался кому-то, что «дымоходы на западной стороне тянут хуже, а в восточной — лучше, и по сей причине иконостас я поставил на востоке, чтобы дым не перебил лики». Кас не понял, как это связано с его темой, но письмо было красивым. Машинально сунул его в рюкзак и застыл. Молния не поддавалась, пальцы дрожали в попытках её застегнуть. Сердце постукивало в горле, и парень сглотнул, пытаясь продавить его обратно, как конверт в рюкзак. "Ничего страшного", — подумал он. — "Я просто забираю это. На время. Я верну. Я обязательно его верну." Рюкзак внезапно стал весить тонну. Ящик без конверта выглядел страшно пустым. — Это для дела, — прошептал он, убеждая себя. — Это для диплома. Кастиэль поднялся с пола на затёкших ногах, опёрся на стеллаж, и тот качнулся, заскрипев железом. Пыль посыпалась сверху, оседая на плечах. Ещё раз взглянул на чёрный экран телефона. — Зачем я искал чертежи? — спросил он у пыльного воздуха. — Их тут попросту нет. Но Метатрон сказал «есть», и Кастиэль распотрошил следующую папку. В горле стоял песок — настоящий, костромской. Кас сглотнул и понял, что не помнит, когда последний раз пил воду. Проплёлся мимо стойки архивариуса. Тётя сидела за столом, обложенная крошками от пряника. Перед пожилой дамой стояла кружка с чем-то вроде чая, на поверхности которого плавала плёнка — радужная, как бензиновое пятно. Женщина даже не подняла головы, только мазнула взглядом поверх очков и что-то буркнула в кружку, но Кас не разобрал. Может, «проходи». Может, «пропади». Рюкзак тянул плечо, пока парень пробирался через нагромождение столов и криво выставленных стульев туда, где было посветлее. Свернул за угол, к столу, дерево которого было ободрано до белого нутра, бережно сохраняя только пятна от чернил и кругов от чашек. Скинув рюкзак на стул, плюхнулся на соседний с тяжёлым вздохом. Стопка бумаг. Пять папок. Тонкая книга в картонной обложке, которую он на всякий случай вытащил из ящика, обещавшего чертежи. Парень не знал, что в ней. Он не знал, что внутри у половины этих папок. Но он должен был хоть что-то переписать. Черновики. Ему нужны черновики. Во второй папке копии метрических книг — записи о рождениях, браках, смертях. Дьяконские почерки. Волнистые линии. Чёрт ногу сломит. Это невозможно читать. В другой папке какие-то чертежи. Не дымоходов — мебели. Столы, лавки, шкафы. Стоит записать хотя бы, откуда эта папка. Вдруг пригодится. Тонкая книга оказалась альбомом фотографий. Городские виды. Костромские улицы, дома с высокими крышами, и на каждой крыше — дымоходы. Кастиэль провёл пальцем по пожелтевшей фотографии. Круглая труба, сложенная из красного кирпича. Рядом — квадратная, белая. Какая из них «та самая»? Может, все они были самыми. Может, ни одна. Выудив из рюкзака тетрадь на кольцах, перелистал через каракули, схемы, цитаты до белых страниц. Ручка не вывела дату. Кастиэль потряс её, постучал о стол, лизнул стержень — бесполезно. Умерла, как его надежды. Уронил голову на стол, лбом в бумагу. — Молодой человек, — послышалось со стороны. Кас дернулся. Тётя-архивариус стояла над ним с заварочным чайничком в руке. "Ты просто взял бумажку, — уговаривал он себя. — Это просто бумажка. Ей сто лет. Её никто не хватится". "Именно потому, что ей — сто лет, её и хватятся! — отвечал внутренний голос." — Через двадцать минут архив закрывается. — Я понял, мэм, спасибо. Склонился над тетрадью и замер. Не знал, что переписывать. Пять папок, фотоальбом с крышами. У него был конверт с письмом купца Елисеева. Но он не знал, как связать это с темой диплома, монетами и проклятым «сакральным остатком». — Ты бы хоть лицо умыл, — добавила женщина и повернулась уходить. — Как призрак ходишь. Впрочем, пугать тут некого. Он смотрел на чистый лист. Белый. Без единого слова. И вдруг понял: он не ищет материал. Он ищет оправдание. Оправдание, чтобы прийти к Метатрону и сказать: «Вот. Это всё. Берите. Я больше не могу». Вот бы это всё просто отфоткать... — Мэм! — крикнул он архивариусу вслед. Женщина обернулась. — У вас не найдётся зарядки для телефона? Маршрутка приехала почти сразу, будто сжалилась. Пыльный парень забился в самый дальний угол, свернул рюкзак на коленях и уставился в замызганное, будто отдирали клейкую плёнку, окно. Город плыл мимо с редкими остановками — витрины, светофоры, люди. Люди. Никто не знал, что он украл письмо. Никто не знал, что он охотится за дымоходами. Никто не знал, что Метатрон существует. Кастиэль завидовал каждому прохожему. В общагу он ввалился через полчаса. Вонь табака, жареной картошки и сырость. Кто-то орал на кухне. Кас прошёл, не поднимая головы. Знал эту дорогу наизусть. Семьдесят три шага от лестницы до его двери. Пятьдесят шесть, если наступать через плитку. Вставил ключ в замок. Ключ застрял. Дёрнул. Покрутил влево-вправо. Замок хрустнул, но не поддался. Кас упёрся плечом в дверь, надавил, толкнул, одновременно поворачивая ключ. С внутренним скрежетом — противным, как зубная боль — замок щёлкнул. Выдохнув через нос, скинул рюкзак с плеча и, уже открывая дверь, зашвырнул его внутрь. Устало шагнул за порог, закрыл дверь, сделал шаг — споткнулся. — Ах ты ж, блядь, — вырвалось у него. Едва не упал, уцепившись за косяк. Нога зацепилась за лямку рюкзака, валяющегося прямо у входа. Оставалось лишь тупо смотреть на него. В комнате было темно. Шторы задёрнуты. Кастиэль нашарил выключатель. Щелчок — свет залил комнату. Маленькая. Тесная. Стол у окна, кровать у стены, вторая — у противоположной. Шкаф с покосившейся дверцей. На кровати смятое одеяло, подушка в серой наволочке. Пол в черновиках и листах диплома, стена — в таблицах и датах закрытия пропусков по физре. И никого. — Спасибо, — сказал он в пустоту. — Спасибо, что никого не подселили. Богу. Вселенной. Коменданту, который забыл про его комнату. Но в этот момент ему было всё равно. Он был один. Впервые за день — один. В очередной раз перешагнув рюкзак, направился в душевую. Отражение в зеркале отрисовывало грязное лицо, пыль в волосах, красные глаза, под которыми — бесконечная синева. — Призрак, — хмыкнул он вслух. — Тётка была права. Распотрошив рюкзак, вывалил целое ничего на стол: несчастный, но красивый конверт, тетради на кольцах, телефон. В черновиках к диплому куча бессвязных мыслей и зацепок. В телефоне были фотки папок из архива. И конверт. Ценный, как он надеялся. Строки 1885 года. Купец Елисеев. Дымоходы на западной стороне. Иконостас на востоке. Бумага казалась старой, почерк — красивым. Но чем дольше Кастиэль смотрел на него, тем больше сомнений закрадывалось в голову. — Слишком ровные буквы, — подумал он вслух. — Слишком чёткие чернила. Обернулся в сторону кровати — её нет. Моргнул — ни стен, ни пола, ни потолка. Только бесконечное серое ничто, в котором торчали дымоходы. Они росли из ниоткуда и уходили в никуда — высокие, кирпичные, круглые и квадратные, красные и белые. Они стояли ровными рядами, как лес, только вместо деревьев — трубы. Кастиэль уже не сидел — стоял среди них и чувствовал, как ветер, которого не было, дул откуда-то снизу. — Что за херня... Собственный голос звучал странно, глухо, как из колодца. Из-за ближайшего дымохода кто-то выглянул. Лицо разглядеть не успел — только тень, силуэт, руку, которая манила его за собой. Кас сделал шаг, а тень нырнула в трубу. — Эй! — крикнул Кастиэль. — Стой! Он подбежал к трубе, заглянул внутрь. Черно. Только где-то внизу, на дне, мерцал маленький огонёк. — Ну нахуй, — сказал Кас. И прыгнул. Он падал. Не вниз — вбок. Гравитация включилась наизнанку. Пролетел через одну трубу, потом через вторую, вылетел из третьей и приземлился на четвёртой. Ноги мягко коснулись кирпичного края. Кас отчего-то не удивился. — Он здесь, — раздался жуткий голос позади. Похожий на Метатрона, но не совсем. Кас обернулся. Никого. Только чертовы дымоходы. Они стояли плотнее, чем раньше, образуя лабиринт без промежутков. Стены из красного и белого кирпича. — Ты ищешь чертежи? — спросил голос. Теперь он доносился из каждой трубы сразу. — Их нет. Они никогда не существовали. — Я знаю! — крикнул Кас. — Я просто хочу закончить диплом! Голос гулко засмеялся. — Диплом? Кастиэль, диплом — это дым. Он поднимается вверх и исчезает в ветре. Ты гоняешься за дымом, Кастиэль. Кас рванул между трубами. Нырял в одну, вылетал из другой, высовывался из третьей, не осознавая, за чем или от чего бежит. За ним вроде гналось что-то — он не видел, но чувствовал. Что-то большое, тяжёлое, с кирпичными пальцами. Оно шаркало по стенам, и трубы дрожали. — Ты никогда не найдёшь выхода! — хохотал голос. — Ты всегда будешь лазать по трубам! Это твоя судьба! — Пошёл ты! — заорал Кас. — Я, Кастиэль, блять! Я не буду лазать по трубам! Он разбежался и прыгнул в ближайшую трубу — но она оказалась фальшивкой. Рисунком на стене. Он врезался в кирпич, отпружинил от него и попытался снова. Перед глазами поплыли искры. Он встал, потёр лоб и посмотрел по сторонам. Трубы исчезли. Он сидел на полу в своей общажной комнате. За столом сидел Метатрон. Настоящий. Улыбался, ублюдок, и пил чай из самовара. — Вставай, Кастиэль, — сказал Метатрон. — У тебя диплом. И дымоходы. Всё уже перед тобой, ты просто отказываешься это видеть. Кас открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Он смотрел на самовар. В голову влезла безумная мысль, что самовар — это тоже труба. Просто маленькая. — Просыпайся, — сказал Метатрон. Кастиэль резко поднял голову — сидел за столом. На щеке отпечатался угол мобильника. За окном было темно. Ноутбук погас — время подвело. Конверт лежал на месте. Схватил его, на обороте — ничего. Ни печатей, ни подписей, ни водяных знаков. Только чистая старая бумага и его собственные сомнения. Одно ясное, как звон колокола, понимание: он не спит. Дымоходы остались. — Блядь. Я в аду.