ТЕНЬ ТВОЕГО ГОЛОСА

Джи-а открыла глаза за секунду до того, как зазвонил будильник. Она не знала, как это получалось — просто тело просыпалось само, за несколько мгновений до механического писка. Она протянула руку к тумбочке, выключила телефон даже не взглянув на экран, и села на кровати. В комнате было тихо. Золотистый, утренний свет, ещё не успевший набрать силу, пробивался сквозь плотные жалюзи. Он ложился на пол длинными полосами, пересекая ковёр и забираясь на край кровати Хери, которая спала на соседней кровати, свернувшись калачиком. Её тёмные, чуть вьющиеся на концах волосы разметались по подушке, и она что-то бормотала во сне. Над её кроватью на потолке висела жёлтая звезда. Хери прилепила её в первый день, когда они заселились в это общежитие, и сказала тогда: «Чтобы ты знала, что у тебя есть мечта». Джи-а смотрела на неё иногда ночью, когда не могла уснуть, и это была единственная вещь, которая напоминала ей, что они здесь не просто работают. Что у них есть что-то большее, чем расписание тренировок и контракты. Джи-а посидела на кровати несколько секунд, давая телу привыкнуть. Мышцы ныли — привычная, почти родная тяжесть в пояснице, которую она перестала замечать ещё года три назад. Плечи затекли от того, что она снова уснула на боку, поджав руку под подушку. Голова гудела — вчера была репетиция до одиннадцати, а потом запись вокала до часу ночи. Она встала, ступая босиком по мягкому ковру, и прошла к окну. Раздвинула жалюзи, впуская в комнату больше света. За окном был внутренний двор — аккуратный, с подстриженными кустами и скамейками, на которых иногда можно было посидеть вечером, если оставались силы. Деревья уже начали желтеть. Осень подбиралась к Сеулу, и воздух за стеклом казался прозрачным и холодным. Джи-а постояла у окна минуту, глядя на двор, на серое небо, на то, как ветер шевелил листья на деревьях, а потом повернулась и пошла в ванную. Ванная была просторной, с белым кафелем и зеркалом во всю стену. Джи-а включила свет и на секунду зажмурилась. Она подошла к раковине, налила воду в ладони и умылась. Холодная, бодрящая, вода обожгла лицо, и Джи-а почувствовала, как усталость отступает на шаг. Она вытерлась полотенцем и только тогда подняла глаза на своё отражение. В зеркале на неё смотрела девушка, которая не спала нормально уже несколько лет. Под глазами залегли тёмные тени, те, что выдают бессонницу и постоянное напряжение. Кожа была бледной, почти прозрачной, и на скулах проступала едва заметная сетка капилляров. Её нос с лёгкой горбинкой — та самая «изюминка», которую менеджеры называли её фишкой, а она считала просто недостатком, — сегодня казался чужим, как будто принадлежал другой женщине. Глаза карие, большие, с редкими золотистыми искрами, которые появлялись только при ярком свете, смотрели устало, без той тёплой настороженности, которая обычно пряталась в их глубине. Джи-а сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и посмотрела в глаза своему отражению. В них была усталость, но и то самое упрямство, которое держало её на плаву все эти годы. То, что заставляло её вставать в шесть утра, даже когда хотелось провалиться сквозь землю. «Ещё один день», — мысленно сказала она своему отражению, и губы дрогнули в слабой улыбке. Она вышла из ванной, на ходу заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. Хери всё ещё спала, и Джи-а на секунду задержалась у её кровати, глядя на то, как она дышит. Она присела на край кровати Хери и легонько коснулась её плеча. — Хери, — позвала она тихо. — Вставай. Через час тренировка. Хери застонала, зарылась носом в подушку и пробормотала что-то невнятное, похожее на «ещё пять минут». — Нет, — сказала Джи-а, и в голосе её появилась та мягкая, но настойчивая интонация, которую Хери знала и не могла игнорировать. — Ты проспишь и будешь плакать на тренировке. — Не буду плакать, — пробормотала Хери, но уже открыла один глаз. — Будешь, — сказала Джи-а и потрепала её по макушке. — Я сделаю кофе. Хери вздохнула, как человек, который сдаётся под натиском неизбежного, и кивнула.

***

Джи-а спустилась на первый этаж по широкой лестнице. В коридоре было тихо — Бора ещё не проснулась, Шэрон наверняка уже была в ванной, потому что она всегда просыпалась раньше всех и тратила час на макияж. Джи-а прошла в кухню-гостиную, и её встретил привычный, почти домашний уют. Комната была просторной и светлой. Большое окно выходило во внутренний двор, и утреннее солнце заливало помещение мягким золотом, ложась на стол из тёмного дерева, на мягкие стулья с высокими спинками, на белую плиту с индукционной поверхностью. В углу стоял огромный холодильник, забитый продуктами, которые менеджеры закупали раз в неделю. На подоконнике — маленький горшок с базиликом, который Джи-а купила сама, потому что ей хотелось, чтобы здесь было хоть что-то живое. Джи-а включила чайник и начала готовить. Она делала это автоматически, не задумываясь. Кофе по-турецки в медной турке, которую она привезла из Стамбула три года назад. Яйца на сковороде — четыре штуки, потому что Бора не завтракала без яиц. Хлеб в тостере для Хери и для Шэрон, хотя Шэрон скажет, что не будет есть. Наверху кто-то зашуршал, и Джи-а услышала, как скрипнула кровать Хери. — Я почти готова! — донеслось сверху, и голос Хери был таким бодрым, как будто она не спала пять минут назад. — Я слышу, — ответила Джи-а, и улыбнулась в стену. Она перевернула яйца, сняла турку с плиты, разлила кофе по кружкам — с молоком для Хери, без сахара для Боры, чёрный для Шэрон, и для себя. Первой влетела Хери. Джи-а услышала её шаги ещё на лестнице — быстрые, сбивчивые. Хери вбежала на кухню, запыхавшаяся, растрёпанная, в огромной футболке, которая была ей как минимум на три размера больше. Её тёмные волосы торчали в разные стороны, и она даже не пыталась их убрать. — Онни! — выпалила она, и голос её, яркий и звонкий, как колокольчик, нарушил утреннюю тишину. — Кофе! Ты моя спасительница! Она метнулась к Джи-а и обняла её сзади, прижавшись щекой к её плечу. Джи-а почувствовала тепло её тела. Её руки, тонкие и почти детские, обхватили талию Джи-а, и она замерла на мгновение, вдыхая запах кофе и жареного хлеба. — Ты уроки сделала? — спросила Джи-а, не оборачиваясь. Руки Хери, обнимавшие её, дрогнули. — Эээ... — протянула она, и в этом звуке было столько вины, сколько могло бы хватить на целый класс младшеклассников. — «Почти»? — переспросила Джи-а, и в голосе её не было строгости. — «Почти», — выдохнула Хери с надеждой, и её большие тёмные глаза смотрели на Джи-а с той мольбой, которая появлялась у неё всегда, когда она хотела, чтобы её простили. — «Почти» — это «нет», — сказала Джи-а, и в голосе её была мягкость, которая не позволяла Хери обидеться. Джи-а повернулась и погладила Хери по макушке, чувствуя под пальцами её тёплые, спутанные волосы. — Садись, — сказала она, указывая на стол. Хери не стала спорить. Она плюхнулась на стул, обхватив кружку с кофе обеими руками и сделала глоток. Её лицо на мгновение разгладилось, и она закрыла глаза, наслаждаясь вкусом. — Ты лучшая, — сказала она, открывая глаза. Её круглое лицо, почти детское, с пухлыми щеками и большими тёмными глазами, было таким открытым и наивным, что Джи-а иногда забывала, что Хери уже девятнадцать. Что она — айдол. Что она работает не меньше, чем они все. Что за этой детской улыбкой скрываются бессонные ночи и страхи, о которых она никогда не говорит. — Ешь, — сказала Джи-а, ставя перед ней тарелку с яйцом и тостом. — Я знаю, что ты голодная. — Откуда ты знаешь? — спросила Хери, но уже брала палочки. — Потому что я всегда знаю, — ответила Джи-а. Хери усмехнулась, но есть начала. Джи-а смотрела, как она жуёт, как её щёки надуваются, и чувствовала, как внутри неё разливается то самое спокойное, почти материнское тепло, которое она не могла объяснить. Оно появлялось всегда, когда она смотрела на них — на Хери, которая верила в звёзды на потолке, на Бору, которая злилась на весь мир, но засыпала на её плече, когда слишком уставала. Оно было единственным, что держало её на плаву в этом мире бесконечных тренировок и улыбок перед камерой. — Как спалось? — спросила Джи-а, отворачиваясь к плите. — Мне приснился сон, — сказала Хери, и голос её стал мечтательным, почти задумчивым. — Мы выступали на Олимпийском стадионе. Там было так много людей, что не видно было конца. И ты стояла рядом и держала меня за руку, и я не боялась. — Ты никогда не боишься, Хери. — Боюсь, — ответила Хери. — Просто ты рядом, и я забываю. Джи-а не нашлась, что ответить. Она поставила перед Хери ещё один тост, и в этом жесте было всё, что она не могла сказать словами. Наверху хлопнула дверь, и Джи-а услышала тяжёлые шаги, которые спускались по лестнице. Бора. Джи-а улыбнулась и повернулась к плите, чтобы достать вторую тарелку. Шаги на лестнице становились всё громче, и Джи-а узнала их ещё до того, как увидела хозяйку. Тяжёлые, чуть вразвалку, с лёгким шарканьем — Бора никогда не ходила тихо, даже когда пыталась красться. Она была из тех людей, которые заполняют собой любое пространство, даже когда молчат. Джи-а поставила на стол вторую тарелку и повернулась к двери как раз в тот момент, когда Бора ввалилась на кухню. Она была в пижаме — розовой, с вышитым на груди ее именем. Бора утверждала, что это приносит удачу, и носила её уже второй год, несмотря на то, что ткань выцвела и на рукаве появилась маленькая дырочка. Её короткая стрижка, обычно аккуратная и уложенная, сегодня торчала в разные стороны, как у взъерошенного воробья. — Доброе утро. — Какое доброе? — простонала Бора, плюхаясь на стул. Стул жалобно скрипнул под её весом, но Бора не обратила внимания. Она закрыла лицо руками и замерла, как будто пыталась защититься от мира. — Кто придумал тренировки в восемь утра? Кто? Это преступление против человечества. — Тренер Кан придумал, — ответила Джи-а, пододвигая кружку с кофе ближе к её руке. — И он сказал, что если ты ещё раз опоздаешь, будешь целый месяц делать дополнительные упражнения после тренировки. — Он психопат, — сказала Бора, беря кружку и делая глоток. — Ты знаешь, что он психопат? — Он профессионал. — И психопат, — повторила Бора, и в её голосе прозвучала почти гордая интонация, как будто она нашла единственно верное определение, которое никто не мог оспорить. — Это не исключает одно другое. Она сделала ещё один глоток кофе, и её лицо на мгновение разгладилось. — Ешь. — А ты? — Я поем потом. Бора открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Она знала, что спорить с Джи-а бесполезно. Джи-а всегда говорит «потом», а потом забывает поесть, потому что некогда, потому что нужно поговорить с менеджером, потому что нужно подготовиться к тренировке. Хери и Бора сидели напротив друг друга, и между ними не было той странной неловкости, которая иногда возникает у людей, которые живут вместе слишком долго. Они просто ели, пили кофе, ворчали и молчали. Бора что-то бурчала в свою тарелку, комментируя то, как тренер Кан на прошлой тренировке заставил их делать выпады до тех пор, пока у неё не заболели ноги. Хери слушала, кивала. Это был их утренний ритуал. Джи-а смотрела на них и чувствовала, как внутри неё разливается спокойствие. Иногда она думала о том, что было бы, если бы она осталась одна. Никакой группы, никаких девочек, никаких утренних криков Боры и никакой звезды на потолке. Просто она, тишина и море, о котором она мечтала в редкие выходные. Она представляла, как живёт в маленьком доме у воды, как просыпается не от будильника, а от шума волн, как пьёт кофе на террасе и никуда не спешит. Но потом она смотрела на них — на Хери, на Бору, — и понимала, что это только фантазия. — Онни, — сказала Хери, отрывая её от мыслей. — Ты сегодня будешь с нами на разминке? Джи-а посмотрела на неё и улыбнулась. — Буду, — сказала Джи-а. — Куда я денусь? Хери улыбнулась, и снова взяла палочки. Бора подняла голову и посмотрела на Джи-а. Её лицо было всё ещё уставшим. — Ты как? — спросила она тихо, так, чтобы Хери не услышала. — Нормально, — ответила Джи-а. Бора посмотрела на неё внимательно, задерживая взгляд на тёмных кругах под глазами, на бледной коже, на тонкой линии губ, сжатых в улыбку, которая не касалась глаз. Она хотела сказать что-то — Джи-а видела, как она открыла рот, — но передумала. Джи-а взяла свою кружку и пошла к раковине, но на полпути замерла. В дверях стояла Шэрон. Джи-а не слышала её шагов — Шэрон всегда появлялась бесшумно, как тень. Она остановилась в дверном проёме, и свет из окна упал на неё, подчёркивая каждую линию её идеального лица. На ней был тёмно-синий спортивный костюм с серебристым отливом, который стоил больше, чем зарплата Джи-а за месяц. Её волосы были уложены так идеально, что казалось, она только что вышла из салона. Её макияж был безупречным — тонкий слой тонального крема, который скрывал всё, что нужно скрыть; стрелки, которые заканчивались ровно там, где нужно; губы — бледно-розовые, но не бледные. Её глаза — светло-карие, почти жёлтые — смотрели на кухню с лёгким прищуром, как будто она оценивала каждую деталь. — Доброе утро, — сказала она, и голос её был ровным, без эмоций, как у человека, который привык, что его слушают. — Доброе утро, Соён, — ответила Джи-а. Она поставила перед Шэрон чашку с чёрным кофе и отодвинула стул. Шэрон села, даже не кивнув, и взяла кружку. Её пальцы, тонкие, с идеальным маникюром, обхватили фарфор, и она сделала маленький, аккуратный глоток. — Я есть не буду, — сказала она, не глядя на Джи-а. — У меня диета. — Ты вчера тоже не ела, — робко заметила Хери. Шэрон посмотрела на неё. Холодно. Долго. Так, что Хери отвела глаза первой и уткнулась в свой кофе. — Я сказала: диета, — с нажимом повторила Шэрон. Джи-а молча пододвинула к Шэрон тарелку с тостом. Шэрон посмотрела на тарелку, потом на Джи-а. Её лицо ничего не выражало, но Джи-а заметила, как её пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Она отвернулась и начала пить кофе, не притронувшись к тосту. — Девочки, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как всегда. — Через сорок минут выезжаем. Не забудьте форму и воду.

***

Джи-а вышла из кухни и остановилась в коридоре, прикрыв за собой дверь. Оттуда доносились голоса — Хери что-то оживлённо рассказывала, Бора ворчала в ответ, и Джи-а слышала, как звенит посуда, которую они убирали со стола. Она улыбнулась своим мыслям и пошла наверх. На стенах висели фотографии — их выступления, групповые снимки, кадры с концертов. Джи-а прошла мимо одной из них, остановилась на секунду и посмотрела на своё лицо с фотографии. Три года назад. Она была там с ярко-красными волосами, в костюме с блёстками, и улыбалась так широко, что глаза превратились в щёлочки. Это было их первое выступление на большой сцене, и она помнила, как колотилось сердце, как дрожали колени, как она вышла на сцену и забыла обо всём, кроме музыки. Сейчас она смотрела на ту девушку и не узнавала её. Та была другой — живой, яркой, без тёмных кругов под глазами. Та не знала ещё, что через три года у неё будут синяки от бессонницы и улыбка, которая не касается глаз. Джи-а вздохнула и пошла дальше.