цыганская

Гудок. Второй. Третий. — Чимин, ну возьми трубку, мать твою, — пробормотал Чонгук, барабаня пальцами по рулю. Машина стояла на обочине, как приклеенная, и солнце било прямо в лобовое стекло, хотя уже клонилось к вечеру. Кондиционер сдох вместе с двигателем, и в салоне становилось душно, как в закрытой банке. Чонгук стянул галстук через голову и швырнул его на пассажирское сиденье. Галстук стоил дорого, но сейчас он его ненавидел. — Чонгук? — голос Чимина, чуть сонный, с этой его вечной растяжкой. — Нет, блядь, Санта-Клаус. Конечно, Чонгук. Ты где? — Вообще-то я спал, — Чимин зевнул. — У нас разница, вообще-то, я тоже в отпуске. — Ах, у вас разница. У вас разница, а у меня машина, которая решила умереть в какой-то географической заднице, куда мои подчиненные из отдела меня так заботливо отправили. «Отдохните, Чонгук-ним, вам надо отдохнуть». — он произнёс это сладким голосом, а потом резко, без перехода, своим: — Ненавижу. Чимин помолчал. — Ты закончил? — Нет. Я даже не начинал. Чонгук толкнул дверь и вышел наружу. Воздух был горячим и пыльным, но хотя бы двигался. Он прошёлся вдоль машины, пиная мелкие камни. — Знаешь, что они сделали? — он не ждал ответа. — Они скинули мне ссылку на маршрут. С формулировкой «полное отключение, тишина, природа». Я, идиот, проверил. Координаты, расстояние — всё выглядело нормально. Я сам подтвердил. Сам! — он хлопнул ладонью по капоту. — А теперь я стою посреди поля, где даже GPS заикается, и понимаю, что они меня просто слили. Как бракованный отчёт. — Может, не слили? Может, они реально думали... — Чимин. — Чонгук остановился. — Я их начальник. Я вижу, когда они врут. Они мне улыбались в лицо и желали хорошего отдыха, а в рабочем чате наверняка уже ставят стикеры с пальмами. «Наконец-то этот тиран уехал». «Может, он там и останется». «Давайте ещё на недельку продлим». Чимин вздохнул. — Ты параноик. — Я реалист. Параноики не доживают до должности руководителя отдела. Они увольняются на испытательном сроке. Он прищурился, глядя на дорогу впереди. Там, вдалеке, виднелось что-то вроде крыш. Не город, так, намёк на присутствие людей. — Ладно. Слушай сюда, — Чонгук вернулся к делу. — мне нужно, чтобы ты нашёл эвакуатор. Или механика. Или кого угодно, у кого есть руки и минимальное понимание, как работает двигатель. Потому что я сейчас встану и пойду в ту сторону, — он махнул рукой вдаль, — и, возможно, меня там съедят. Местные. Или волки. Или волки-местные. — Там есть волки? — Откуда я знаю? Я надеюсь, что нет. Но если ты не поторопишься, проверим.   Чимин хмыкнул. — Ты в своём репертуаре. — А ты в своём, спишь, когда у меня кризис. Всё, я пошёл. Связь тут, как настроение у моего зама: то есть, то нет. Если пропаду, знай: я вас всех ненавижу. Но тебя чуть меньше. — Это почти признание в любви. — Почти. Отключаюсь. Он сбросил звонок и несколько секунд просто смотрел на тёмный экран. А потом сказал вслух, в никуда: — Я их уволю. Всех. До единого. Устрою корпоративный ад. С тренингом по тайм-менеджменту в субботу. И зашагал в сторону деревни. Сначала просто дорога стала уже, асфальт пошёл трещинами, потом и вовсе закончился, сменившись утоптанной землёй с редкими островками травы. Пыль здесь была другой, она не висела в воздухе, как в городе, а оседала на обувь, на брюки медленно и неотвратимо. Чонгук посмотрел на свои туфли, итальянские, ручной работы, купленные в прошлом году в Милане, и мысленно с ними попрощался. Первые дома показались из-за поворота, и они были... странные. У одних фасады были выкрашены в яркий синий, но краска облупилась ровно настолько, чтобы стало ясно: её наносили не для красоты, а для защиты от солнца. У других стены были просто белёными, но окна закрыты резными ставнями с узорами, которые явно делал не фабричный станок. Где-то на подоконниках стояли горшки с геранью, где-то висели связки сушёных трав, и запах от них, горьковатый, пряный, смешивался с общим воздухом улицы. А воздух здесь был... густой. Пахло дымом от костра, жареным мясом с луком, свежим хлебом, чем-то сладким, может, мёдом или вареньем, и ещё чем-то, чему Чонгук не знал названия. Какой-то травой, которую он никогда не встречал в городе. В городе запахи прятали: вентиляция, кондиционеры, дезодоранты. А здесь пахло жизнью. Он замедлил шаг невольно. Улица не была прямой и удобной. Она изгибалась, подстраиваясь под рельеф, теперь Чонгук его чувствовал: подъём, спуск, снова подъём. Сначала он просто почувствовал, что за ним наблюдают. Не из окон, потому что окна здесь были открыты, и никто не прятался за занавесками. Взгляды были открытыми, прямыми. Женщина, сидевшая на низкой скамейке у дома с вязанием в руках, подняла голову и посмотрела на него долгим, спокойным взглядом. Она не улыбнулась, но и не нахмурилась. Её руки продолжали двигаться, перебирая нитки, а глаза оставались на нём. Чуть дальше пожилой мужчина с седыми висками и тёмными, всё ещё густыми бровями стоял у ворот и курил. Дым от его сигареты был едким, не похожим на фабричный табак. Он тоже смотрел на Чонгука, но его взгляд был другим: оценивающим, но без враждебности.  Чонгук поправил ворот рубашки, жест, который всегда помогал ему собраться перед важной встречей, и пошёл дальше. Он не отводил взгляд от тех, кто на него смотрел. Это было его правило: никогда не показывать слабость. Даже если внутри всё сжималось от ощущения чужеродности. Дети выскочили из проулка между двумя домами. Они были вездесущими, как воробьи. Маленькие, быстрые и шумные. Смуглая кожа, тёмные волосы, у некоторых уже выгоревшие на солнце до рыжины, босые ноги, на которых пыль лежала ровным слоем, будто они никогда не носили обувь. Одежда яркая, но не новая, заплатанная, перешитая с чужого плеча. Девочка лет восьми была в юбке, которая явно принадлежала кому-то старше, подол волочился по земле, но ей это не мешало. Они заметили его сразу. — Гляди, гляди! — закричал один, самый мелкий, с разбитой коленкой и отсутствием переднего зуба. — Чужой! — Не чужой, — поправил второй, постарше, с хитрыми глазами. — Городской. Видишь, как одет? И они окружили его, как окружают интересный предмет на рынке: потрогать, проверить, понять, настоящий ли. Один потянулся к его сумке, пальцы ловкие, быстрые, привыкшие хватать то, что плохо лежит. Чонгук перехватил маленькую сумку и прижал к боку. — Эй. — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Не трогай. Мальчишка не обиделся. Просто убрал руку и тут же потянулся снова, теперь уже к рукаву. Провёл пальцами по ткани, ощупывая фактуру. — Мягкое, — сказал он кому-то за спиной. — как у кота. — У кота не такое, — возразила девочка в длинной юбке. Она подошла ближе и тоже потрогала рукав. — у кота пушистое, а это скользкое. Как змея. — Откуда ты знаешь, какая змея? — спросил беззубый. — Знаю. Чонгук стоял, окружённый детьми, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. Он не любил, когда его трогали. Он вообще не любил, когда к нему прикасались без спроса. В офисе это знали все, никто не хлопал его по плечу, не брал за локоть, не подходил слишком близко. А здесь какие-то чумазые дети лапали его дорогую рубашку и обсуждали её текстуру. — Послушайте, — он попытался говорить спокойно, хотя челюсть уже сжималась, — отойдите от меня. Пожалуйста. У меня нет ни конфет, ни денег, ни времени. Дети переглянулись. — У тебя телефон есть? — спросил старший, тот, с хитрыми глазами. — Дай посмотреть. — Не дам. Отойди. — А ты кто вообще? — девочка в юбке склонила голову, разглядывая его лицо. — Ты омега? Вопрос прозвучал так просто, так по-детски непосредственно, что Чонгук на секунду опешил. В городе о таком не спрашивали в лоб, это было нарушением всех корпоративных кодексов и личных границ. А здесь, пожалуйста. Ребёнок лет восьми, у которой молочные зубы ещё не все сменились, спрашивает, омега ли он. — Это не твоё дело, — отрезал он. — Значит, омега, — заключила девочка удовлетворённо и повернулась к остальным. — Я же говорила. От него пахнет. — Ничего от меня не пахнет! — Чонгук почти закричал. — Я на таблетках! Дети засмеялись так, как смеются над забавной выходкой взрослого, который не понимает простых вещей. — Таблетки не всё прячут, — сказал старший мальчик с видом знатока. — бабушка говорит, что запах — он не только из тела. Он изнутри идёт. От сердца. — От сердца пахнет кровью, а не другим запахом, — буркнул Чонгук. — И кровь пахнет, и сердце пахнет. У каждого по-своему. Чонгук уже открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, когда между домами появилась женщина. Она была высокой, выше Чонгука, а он был не маленьким. Широкая в плечах, с мощными бёдрами и руками, которые явно привыкли к работе. Юбка на ней была тёмно-красной, почти бордовой, с вышивкой по подолу, жёлтые и синие нити складывались в узор, похожий на пламя. Кофта чёрная, простая, но на шее несколько рядов бус: кораллы, монеты, что-то металлическое, позвякивающее при движении. Волосы густые, чёрные с проседью у висков, были собраны в тугой узел, но несколько прядей выбились и вились вокруг лица. Лицо у неё было... взрослое. Морщинки вокруг глаз и рта говорили, что эта женщина много смеялась и много хмурилась. Сейчас она хмурилась. — А ну, — сказала она, и голос у неё был под стать внешности: низкий, грудной, с хрипотцой, — отстаньте от человека. Дети отступили. Но далеко не ушли, отошли на несколько шагов и остались стоять, глядя то на женщину, то на Чонгука. — Ты кто такой? — спросила она, переводя взгляд на него. Глаза у неё были тёмно-карие, почти чёрные, и смотрели они прямо, не мигая. — Я... — Чонгук выпрямился, поправляя сумку на плече. — Моя машина сломалась. Я ищу, где можно связаться с механиком. И где здесь можно переночевать. Есть здесь отель, гостиница? Женщина молчала. Просто смотрела на него тем самым взглядом, который, казалось, проникал под кожу и читал всё, что там написано. — Ты что, не слышала? — Чонгук почувствовал, как раздражение возвращается. — Гостиница. Отель. Место, где можно снять комнату за деньги. Есть здесь такое? — Отель? — она вдруг усмехнулась, и усмешка эта была не злой, но и не тёплой. — Вон туда иди. — Она махнула рукой в сторону дальнего дома, видневшегося в конце улицы. — У Мари спроси. Может, пустит. — Мари — это... хозяйка отеля? Женщина покачала головой. — Нет тут отелей. Мари — хозяйка дома. Если повезёт, будет тебе комната. А не повезёт — сарай. Но сарай у неё хороший, с сеном. — С сеном, — повторил Чонгук ровным голосом. — Замечательно. — Да ладно тебе, — женщина чуть склонила голову. — Чем ты недоволен? Крыша есть, еда есть, люди есть. Что ещё надо? — Горячая вода. Wi-Fi. Замок на двери. — Замок? — она снова усмехнулась. — У нас замков нет. У нас если кто воровать придёт — собаки загрызут. А собаки у нас хорошие. Лучше любого замка. Чонгук посмотрел на неё, на детей, которые всё ещё стояли рядом и слушали, на дома, на верёвки с бельём, на костёр, горевший где-то в глубине дворов. Всё это было чужим, непонятным и раздражающе живым. — Ладно, — сказал он наконец. — Спасибо. — На здоровье, — ответила женщина и повернулась к детям. — А вы марш отсюда. Нечего людей трогать. Он вам не игрушка. Дети разбежались не сразу, ещё несколько секунд постояли, разглядывая его, а потом скрылись в том же проулке, откуда появились. И улица снова стала тихой. Только костёр трещал где-то вдалеке, и ветер нёс запах дыма и пряностей. Чонгук постоял ещё немного, собираясь с мыслями. Солнце уже село, и небо стало тёмно-синим, почти чёрным у горизонта. Кое-где зажглись огни: свечи в окнах, фонари во дворах, тот же костёр, который теперь был виден отчётливее. Оттуда доносились голоса. Кто-то смеялся. Кто-то пел низко, протяжно, на языке, которого Чонгук не знал. Он достал телефон. Связи всё ещё не было. Даже одной полоски. Даже намёка. — Отлично, — пробормотал он и убрал телефон в карман. И пошёл в сторону дома, на который указала женщина. Дорога туда шла через всю улицу, мимо дворов, где люди сидели у огня и провожали его взглядами. Он чувствовал эти взгляды спиной. Его оценивали. И он не знал, сдал ли экзамен. Чонгук не прошёл и двухсот метров, как телефон в кармане завибрировал. Он замер. Вытащил его, на экране мигала одна полоска сети. Одна. Но этого хватило, чтобы сердце забилось быстрее. Он быстро отошёл к стене ближайшего дома, прижался плечом к шершавой штукатурке и поднял телефон выше, пытаясь удержать сигнал. Одна полоска. Потом две. Потом снова одна. — Давай, давай, не пропадай, — пробормотал он и набрал Чимина. Гудки шли долго — каждый длился целую вечность. А потом щелчок. — Чимин! — Чонгук? — Голос был встревоженным. — Я тебе весь вечер набираю. Ты где пропадал? — Где я пропадал? — Чонгук почти расхохотался. — Я гулял по местным красотам. Знаешь, тут такие закаты, такие поля... Ты бы видел. Чуть не сдох от восторга. — Понял. Настроение прежнее. — Настроение? — Чонгук прижал телефон плечом к уху и полез в карман за пауэрбанком, которого там не оказалось, потому что он оставил его в машине. Как и всё остальное. Как и здравый смысл, видимо, тоже. — У меня нет настроения, Чимин. У меня есть раздражение, усталость и вопрос: ты нашёл эвакуатор? Пауза. Чонгук услышал, как Чимин вздохнул. — Нашёл. — Отлично. Когда? — В том-то и дело, что... они сказали завтра. Может, послезавтра. Ты там вообще где? Я адрес им продиктовал по GPS, но они сказали, что в ту сторону редко кто ездит. Сказали, как машина освободится, так выедут. — Как машина освободится? — Чонгук отлепился от стены и начал ходить туда-сюда, пытаясь удержать сигнал. — Что значит «как освободится»? У них что, одна машина на всю страну? — Слушай, я сделал что мог. Там вообще вариантов немного. Ты в такой глуши, что даже на карте это место не сразу находится. Я им три раза объяснял, где поворот. — Замечательно. Просто замечательно. — Чонгук потёр переносицу. — Значит, я тут застрял. Как минимум на сутки. В месте, где отель — это сарай с сеном, а местные дети считают меня экспонатом. — Дети? — Не спрашивай. — он остановился и посмотрел на экран телефона. Заряд был на двенадцати процентах. Одна полоска сети всё ещё держалась, но уже мигала, готовая исчезнуть. — Чимин, у меня телефон садится. Если я пропаду, ты знаешь, где меня искать. — Даже не знаю. — Вот и я не знаю. Это и пугает. — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Ладно. Держи меня в курсе. Если эвакуатор выедет раньше, звони. Если не дозвонишься, шли смс. Может, поймаю. — Ты там осторожнее. — Я всегда осторожен, — Чонгук посмотрел в темноту, туда, где в конце улицы горел костёр и слышалась музыка, — просто это место... здесь всё иначе. — Что значит «иначе»? — Я ещё не понял. — Он проводил взглядом тень, мелькнувшую между домами. — Но обязательно пойму и напишу тебе отчёт. С графиками. И презентацией. — В твоём стиле. — В моём. Всё, отключаюсь. Заряд на исходе. Он сбросил звонок, и в ту же секунду полоска сети исчезла. Телефон показал «нет сигнала» и тут же «заряд 11%». Чонгук выключил мобильный интернет, убрал яркость экрана до минимума и сунул телефон в карман. — Одиннадцать процентов, — пробормотал он. — И ни одной розетки в радиусе ста километров. Прекрасно. К дому Мари он шёл долго. Темнота здесь была другой. В городе темнота — это просто отсутствие света. Здесь темнота была живой, плотной, она двигалась между домами, выползала из-под заборов, пряталась в кронах деревьев. Фонарей не было. Только окна домов горели жёлтым, и эти огни не освещали дорогу, а только обозначали её край. Чонгук споткнулся дважды. Один раз о камень, который лежал прямо посреди тропинки. Второй раз о корень дерева, которое росло, кажется, прямо из стены дома. Он выругался тихо, потёр ушибленную ногу и пошёл дальше. В конце улицы, там, куда ему указала та женщина, горел костёр, большой, яркий, с искрами, улетающими в чёрное небо. Оттуда доносилась музыка. Гитара и скрипка или что-то похожее на скрипку, но более низкое, более густое. Несколько человек пели вразнобой, но этот разнобой странным образом складывался в мелодию, которая цепляла что-то глубоко внутри, под рёбрами. И ещё громкий, открытый смех, который не стеснялись показывать. Чонгук остановился на подходе к калитке. Оглядел себя. Вид был... жалкий. Рубашка смялась и прилипла к спине. Под подмышками расплылись тёмные пятна. Брюки были в пыли до колен. На правом рукаве след от детских пальцев, кажется, с чем-то липким. Туфли потеряли блеск и покрылись слоем дорожной грязи. От него, наверное, пахло потом, пылью и усталостью. Чонгук ненавидел быть в таком виде. Он привык контролировать всё: свой график, свои слова, свою одежду, свой запах. Он принимал душ дважды в день. Менял рубашки после каждой важной встречи. Следил, чтобы блокаторы всегда были свежими, а костюм безупречным. А сейчас он стоял посреди какой-то цыганской деревни, грязный, потный, с телефоном на одиннадцати процентах, и собирался просить ночлега у незнакомой женщины, которая, по слухам, держит лучший сарай с сеном в округе. — Если мои сотрудники меня сейчас увидят, — пробормотал он, — я уволю их дважды. Он стряхнул пыль с брюк, что бесполезно, она только глубже въелась в ткань, поправил воротник и толкнул калитку. Она заскрипела. Так громко, что музыка на секунду сбилась, и несколько человек у костра обернулись. Чонгук замер. На него смотрели. Десяток лиц, мужчины, женщины, дети, повернулись к нему одновременно, и в свете костра их глаза блестели. Кто-то перестал играть на гитаре. Кто-то прервал танец. Повисла пауза. — Добрый вечер, — сказал Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужна Мари. Из темноты, откуда-то сбоку от костра, раздался голос: — Зачем она тебе? Чонгук повернулся. Мужчина, молодой, смуглый, с гитарой в руках, смотрел на него с любопытством. — Переночевать. Мне сказали, у неё можно. — Кто сказал? — Женщина. — Чонгук запнулся. — Я не знаю её имени. Высокая, в красной юбке. С детьми была. Мужчина кивнул. — Это Зара. — Он повернулся к дому и крикнул: — Мари! К тебе гость! Из дома вышли не сразу. Дверь открылась шире, и на пороге появилась женщина. Чонгук ожидал... он сам не знал, чего ожидал. Может быть, кого-то похожего на ту женщину, Зару — высокую, мощную, с командирским голосом. Но Мари оказалась другой. Она была ниже Зары, но не маленькой, скорее, кряжистой. Упитанной, но эта полнота не была рыхлой, это была полнота сильного тела, которое привыкло работать. Грудь высокая, бёдра широкие, руки с короткими сильными пальцами. Кожа смуглая, с тёплым оттенком, какой бывает у тех, кто много времени проводит на солнце. На лице морщинки: вокруг глаз, вокруг губ, на лбу.  Волосы у неё были густые, чёрные, с проседью у висков, серебряные нити, вплетённые в общую массу, как дорогие украшения. Они были собраны в небрежный пучок, но несколько прядей выбились и вились вокруг лица. Платок тёмно-синий с жёлтыми цветами был повязан на голове, но не скрывал волос, а скорее обрамлял лицо, подчёркивая его черты. Глаза у Мари были тёмные, почти чёрные, но не холодные. В них горел огонь, тот же, что в костре во дворе. И когда она посмотрела на Чонгука, этот огонь на секунду вспыхнул ярче. — Ну, — сказала она, и голос у неё был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой, — и кто тут у нас? Чонгук открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Меня зовут Чонгук. Моя машина сломалась. Мне нужно где-то переночевать. Мне сказали, вы можете помочь. Мари скрестила руки на груди. Посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Потом на его туфли. Потом на его смятую рубашку. Потом на его лицо, задержавшись на глазах. — Ты один? — спросила она. — Один. — Омега? Чонгук моргнул. Здесь это, кажется, был стандартный вопрос. Как «как дела» или «откуда ты». — Да, — сказал он, решив не врать. — Но я на таблетках. Высокая дозировка. — Высокая. — повторила Мари и чуть усмехнулась.  Она развернулась и кивнула ему через плечо: — Заходи. Вещи есть? — В машине. Я завтра заберу. — Значит, завтра, — она открыла дверь шире. — Сейчас внутрь.   Чонгук сделал шаг. И тут же замер. Чужой взгляд шёл откуда-то со стороны костра из темноты. Чонгук повернул голову. Мужчина стоял чуть в стороне от остальных, у самого края круга, который образовывали танцующие и музыканты. Просто стоял и смотрел. Тёмные волосы, длинные, до плеч, с густыми волнами. Смуглая кожа, чёткие скулы, линия челюсти, острая и резкая, как лезвие. На запястьях браслеты: золото и кожа, несколько штук на каждой руке. На пальцах кольца, крупные, явно старые, с камнями, которые ловили свет костра и отбрасывали его обратно красными и золотыми искрами. В ухе серьга. Одежда тёмная, простая, но на нём она сидела так, будто он только что сошёл с подиума, хотя подиум был последним, о чём думал бы этот человек. Но глаза… Глаза были тёмные, глубокие. И они смотрели прямо на Чонгука. Чонгук почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Не от холода. От чего-то другого. — Эй, — голос Мари вырвал его из оцепенения. — ты идёшь или стоишь? — Иду, — сказал Чонгук и заставил себя отвернуться. Но, переступая порог дома, он всё ещё чувствовал этот взгляд.  Внутри дом оказался совсем не таким, каким Чонгук его представлял. Он ожидал тесноты, беспорядка, может быть, даже грязи, простительного для места, где живёт столько людей. Но то, что он увидел, было скорее... уютным. Не городской уют с его минимализмом, белыми стенами и скрытым хранением. Другой уют. Стены были деревянными, потемневшими от времени, но чистыми, ни пыли, ни паутины. На них висели ковры: шерсть, окрашенная в глубокие цвета, с узорами, которые, наверное, что-то означали. Красный, золотой, синий — цвета переплетались в сложные геометрические фигуры. Где-то между коврами висели засушенные травы, целые пучки, связанные бечёвкой. Пахло от них горьковато и пряно, как от лекарства. Мебель была старой, но крепкой. Деревянный стол у стены, покрытый вышитой скатертью. Стулья с резными спинками, каждый разный, будто их делали в разное время разные мастера. На столе миски с фруктами, кувшин с водой, несколько кружек, перевёрнутых вверх дном. На подоконниках с какой-то зеленью, названия которой Чонгук не знал. В углу, у печи, висели связки лука и чеснока. Сама печь была большой, сложенной из грубого камня, но выбеленной сверху. Рядом с ней на полке стояли глиняные горшки разных размеров. От печи шло тепло, и Чонгук невольно сделал шаг ближе. Запахи здесь были другими, чем на улице. И ещё запах людей. Но не резкий, не грязный. Просто... запах жизни. Много людей жили здесь, ели, спали, смеялись, и стены впитали это тепло. Где-то в глубине дома плакал ребёнок и тут же замолчал, будто его успокоили. Слышались голоса: женский, мужской, ещё один женский. Кто-то гремел посудой. Кто-то звал кого-то по имени, которого Чонгук не мог разобрать. И повсюду ткань. Шторы на окнах, скатерти, ковры на полу, покрывала на кроватях, которые виднелись в приоткрытые двери. Она делала дом мягче, теплее, более обжитым. Чонгук замер в дверях, не решаясь пройти дальше. Всё это было... слишком. Слишком много цвета, слишком много запахов, слишком много жизни. Он привык к другим интерьерам, к своему кожаному дивану, стеклянному столу, серым стенам с одной-единственной картиной. К стерильному пространству, где ничто не отвлекало от работы. А здесь всё отвлекало. Здесь всё требовало внимания. И запахи. Боже, запахи. Без таблеток он бы, наверное, сошёл с ума за первые пять минут. Запах был не агрессивный, не доминантный. Мускус, кожа, что-то древесное. И омеги… их запахи тоже были здесь, мягкие, сладковатые. У детей был свой, особенный запах, молочный и тёплый. У стариков сухой, травяной. Всё это смешивалось, наслаивалось, и Чонгук, привыкший к стерильному воздуху офиса с его фильтрами и кондиционерами, чувствовал себя так, будто его окунули головой в чужую жизнь. Он поёжился.  Чонгук сделал глубокий вдох. Медленный выдох. — Сюда иди, — голос Мари вывел его из ступора. Она стояла у двери в дальнюю комнату и ждала. — Комнату покажу. Мари толкнула дверь в дальнюю комнату, не запертую, здесь вообще, кажется, не запирали дверей, и посторонилась, пропуская Чонгука внутрь. — Тут будешь, — сказала она. — не хоромы, но ночь переживёшь. Комната была небольшая, но не тесная. Кровать у стены деревянная, с резной спинкой, на которой кто-то вырезал цветы и виноградные лозы. Матрас высокий, набитый, судя по упругости, чем-то натуральным, может, овечьей шерстью. Бельё простое, хлопковое, но чистое и отглаженное, пахнущее сушёными травами. Подушек целых три штуки, что удивило Чонгука: он ожидал одну, тощую, а здесь явно не экономили на комфорте. У окна стоял стол с вытертой столешницей, но крепкий. На нём кувшин с водой, жестяная кружка и миска с какими-то сушёными цветами, то ли для запаха, то ли просто для красоты. Рядом со столом стул с плетёным сиденьем. В углу сундук, окованный металлическими полосами, явно старый, возможно, ещё прабабушкин. На нём лежало сложенное одеяло в красно-чёрную клетку. Окно было небольшим, но чистым. Занавески лёгкие, с вышивкой по краю, сейчас были задёрнуты неплотно, и в щель пробивался свет костра, пульсирующий, живой.  Стены здесь были не деревянными, как в остальном доме, а оштукатуренными и выбеленными. На стене висел маленький ковёр, не такой роскошный, как в главной комнате, а скромный, с простым геометрическим узором. Рядом с ковром пучок засушенной лаванды, перевязанный бечёвкой. В комнате пахло иначе, чем во всём доме. Не едой и не табаком, а сухими травами, деревом и чем-то ещё, может, старыми книгами, хотя книг Чонгук здесь не видел. Запах был спокойным. Уютным. — Здесь... хорошо, — сказал Чонгук, и сам удивился, потому что не планировал этого говорить. Слова вырвались сами. Мари посмотрела на него с лёгким прищуром. — А ты думал, у нас тут сарай? Чонгук чуть покраснел. — Я не... — Думал. — она усмехнулась, но не обидно. — Все городские думают. А потом удивляются. Она подошла к окну и поправила занавеску. — Комната эта для гостей. У нас редко бывают гости, но бывают. С соседнего села приезжают. Или вот такие, как ты, потерянные. Так что комната всегда готова. — А где вы все помещаетесь? — спросил Чонгук. — Я видел, сколько людей во дворе. — Так двор большой. Там ещё три дома, не считая этого. И летняя кухня, и сараи. У нас не один дом, у нас целый двор. — она повернулась к нему. — Ты не смотри, что с улицы кажется один дом. Участок большой. Постройки вглубь идут. Там целый лабиринт. Кто-то в этом доме спит, кто-то в том, кто-то вообще летом во дворе, под навесом. Мы не теснимся, у каждого своё место. Чонгук кивнул, пытаясь представить, как выглядит этот участок при свете дня. Пока он видел только то, что освещал костёр, но и этого хватало, чтобы понять: это не дом. Это целый мир. — Вода в кувшине, умыться, — Мари кивнула на стол. — полотенце на сундуке. Если есть хочешь, выходи, там на кухне накормят. Если спать, спи. Дверь не запирается, но никто не войдёт без стука. — Спасибо, — сказал Чонгук. И добавил, чуть неловко: — Вы... вы очень добры. Мари остановилась в дверях. — Я не добрая, — сказала она. — я справедливая. А ты просто пока не понимаешь разницы. И вышла, оставив его одного. Чонгук сел на кровать. Матрас был жёстким. Он провёл ладонью по покрывалу, чувствуя под пальцами грубоватую ткань. В городе он спал на египетском хлопке с плотностью нити в восемьсот на дюйм. Здесь плотность нити, кажется, вообще никто не считал. И, странное дело, это не раздражало. Он стянул туфли. Пошевелил пальцами ног, разминая уставшие ступни. Потом встал, подошёл к кувшину, налил воды в кружку. Вода была прохладной, чистой, с лёгким металлическим привкусом. Он выпил всю кружку и налил ещё. Мысли возвращались к одному и тому же. Сотрудники. Чат. Эти их улыбки. «Вам стоит отдохнуть, Чонгук-ним». «Полное отключение, тишина, природа». Он ведь действительно думал, что они заботятся. Что все эти вежливые формулировки — признак уважения. А они просто хотели от него избавиться. Он потёр лицо ладонями. Если бы кто-то сказал ему год назад, что его собственный отдел устроит ему такой «отпуск», он бы рассмеялся. Он требовал дисциплины. Он требовал сроков. Он требовал качества. Это слишком? Разве плохо требовать от людей делать свою работу хорошо? Разве плохо наказывать за ошибки, которые могут стоить компании миллионов? Он не был тираном. Он был справедливым. Как Мари. Или нет? Он вспомнил лицо своего зама, молодого парня, который всегда бледнел, когда Чонгук вызывал его в кабинет. Вспомнил, как секретарша вздрагивала, когда он хлопал дверью. Вспомнил, как на корпоративе все замолкали, когда он подходил к столу. Его боялись. Не уважали — боялись. — Чёрт, — пробормотал он. Дверь открылась без стука. — Ой! На пороге стоял парень. Тот самый, что выглядывал из-за угла, когда Чонгук только вошёл в дом. Молодой, может, лет девятнадцать-двадцать. Худощавый, но не тощий. Волосы тёмные, коротко подстриженные, но несколько прядей выбивались и торчали в разные стороны, как будто он только что проснулся или, наоборот, много двигался. Глаза карие, большие, с длинными ресницами. На носу россыпь веснушек, совсем ещё детских. Омега — это Чонгук почувствовал сразу, у парня был лёгкий, сладковатый запах, как у полевых цветов. — Я думал, ты спишь! — сказал парень и широко улыбнулся. Улыбка у него была открытая, сразу на всё лицо, с ямочками на щеках. — А ты не спишь. Ты вообще кто? Откуда? Как тебя зовут? Ты надолго? Ты правда на машине приехал? А где машина? А почему ты один? Чонгук моргнул. — Семь вопросов подряд… — Чонгук устало вздохнул. — Обычно по восемь, — не смутился парень. — Но я решил начать с простого. Ну так что? Чонгук вздохнул и потёр переносицу. — Чонгук. Из города. Машина сломалась. Застрял. Надеюсь, ненадолго. — А я Сари! — парень шагнул в комнату без приглашения, сел на сундук и поджал под себя ногу с такой лёгкостью, будто они были знакомы сто лет. — Это значит «солнечный». Бабушка так назвала, потому что я родился утром, когда солнце встало, и она сказала, что этот ребёнок будет светить всем. Правда, красиво? Чонгук подумал, что «солнечный» — это, пожалуй, слишком мягкое определение. «Болтливый ураган» подошло бы лучше. — Очень, — сказал он сухо. — А ты из какого города? Из большого? Там небоскрёбы? А ты кем работаешь? А костюм у тебя дорогой, да? Я сразу понял, что дорогой. У нас тут таких не носят. У нас вообще костюмы не носят. Жарко же. Чонгук закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. — Сари. У меня был очень длинный день. Я устал. Я грязный. Я хочу пить и спать. И, возможно, умереть, но это неточно. Можно я отвечу на твои вопросы завтра? Сари на секунду замолчал. Потом улыбнулся ещё шире. — Ты смешной. Ладно, завтра так завтра. Но поесть-то ты должен! У нас там ужин, все уже собираются. Пойдём! Чонгук хотел отказаться. Хотел лечь и закрыть глаза. Но желудок заурчал предательски громко, и Сари это услышал. — Вот видишь! — он вскочил. — Организм знает лучше. Пойдём-пойдём, там Мари такое наготовила, пальчики оближешь. — Что «такое»? — Ну... — Сари задумался, подбирая слова, — мясо с овощами, в горшочке. И хлеб свежий. И сыр. И пироги с вишней. И ещё что-то, я не знаю, как называется, но это очень вкусно, я тебе обещаю. Чонгук посмотрел на свои грязные брюки. — Я не в том виде, чтобы... — Ой, да брось! — Сари махнул рукой. — Ты думаешь, кому-то есть дело? Ты посмотри, как мы сами одеты. Тут вообще никто не парится. Мари вон в фартуке поверх юбки ходит, и ничего, все её уважают. Пошли. И он потянул Чонгука за рукав легко, не навязчиво, но настойчиво. Чонгук вздохнул и сдался. Кухня, куда его привёл Сари, была большой и жаркой. У печи хлопотала женщина, не Мари, другая, помоложе, с такими же тёмными волосами, убранными под платок. Она помешивала что-то в большом котле, и от этого чего-то шёл пар, густой и ароматный. На столе громоздились тарелки, миски, нарезанный хлеб, сыр на доске, пучки зелени. Пахло так, что у Чонгука закружилась голова. Ему наложили еды не спрашивая, просто сунули в руки тарелку. Мясо, тушённое с перцем и луком, рассыпчатый рис, лепёшка, ещё тёплая. Он сел на скамью у стены и начал есть, сначала механически, а потом с нарастающим аппетитом. Еда была простой, но вкусной. Вокруг него двигались люди. Кто-то заходил, кто-то выходил, кто-то садился рядом и начинал есть, кто-то перебрасывался короткими фразами. На Чонгука смотрели, но уже не так пристально, как раньше. Привыкали. Сари сидел напротив и болтал без умолку. Рассказывал про то, кто есть кто, про тётю Зару, которая его отчитала, про детей, которые «на самом деле хорошие, просто любопытные», про бабушку, которая сидит у двери и «всё-всё знает, ты ей только в глаза посмотри». Чонгук слушал вполуха, кивал, иногда вставлял короткие реплики, и постепенно что-то в нём начало отпускать. Не сильно. Но достаточно, чтобы он перестал сжимать челюсть. Когда они вышли во двор, уже совсем стемнело. Костёр разгорелся ярче, и вокруг него собрались, кажется, все обитатели участка. Чонгук наконец увидел масштаб: двор был огромным. Не просто двор, а целое пространство, разбитое на несколько зон. Ближе к главному дому стояли столы с едой и скамьи. Чуть дальше сам костёр, большой, в металлической бочке, обложенной камнями. За костром ещё один дом, поменьше, и ещё один, дальше. И сараи, и навесы, и верёвки с бельём, и колодец, и какие-то постройки, назначения которых Чонгук не знал. Всё это было разбросано по участку без видимого плана, дома стояли под разными углами, тропинки петляли между ними, но в этом хаосе чувствовалась своя, органическая логика. Ничего не было случайным. Просто порядок здесь был другим. Люди рассаживались вокруг костра: кто-то на скамьях, кто-то прямо на земле, на подушках или пледах. Дети сновали туда-сюда, но уже не так хаотично, видимо, близилось время, когда их отправят спать. Мужчины сидели отдельной группой, о чём-то негромко переговариваясь. Женщины яркие, в цветных юбках, с бусами и монетами на шее, собирались у костра. Сари потянул Чонгука за рукав. — О, сейчас танцевать будут! — в его голосе был восторг. — Ты только посмотри! Костёр трещал, выбрасывая вверх снопы искр. Гитара заиграла быстрее, и несколько женщин вышли к огню. Их юбки взметнулись в такт музыке. Каждый двигался, как чувствовал, но все вместе они создавали единый ритм. Серьги звенели, браслеты позвякивали на запястьях, босые ноги отбивали дробь по утоптанной земле. Альфы начали хлопать в ладоши, поддерживая ритм, кто-то запел низко, гортанно. Сари ещё что-то говорил про танец, про то, что сейчас будет самая весёлая песня, про то, что Чонгук обязательно должен остаться и посмотреть, но Чонгук уже не слушал. Он снова почувствовал этот взгляд. Тяжёлый. Прямой. Такой, от которого кожа на загривке начинает покалывать, а тело реагирует раньше, чем мозг успевает понять, что происходит. Чонгук повернул голову медленно, не желая показывать, что его это задело. Тот же мужчина, что смотрел на него, когда он только вошёл во двор. Теперь он стоял ближе к костру, но не в толпе танцующих, чуть в стороне, опираясь плечом на столб навеса. В одной руке он держал что-то, кажется, кружку, но не пил. Просто держал. И смотрел на Чонгука.  В свете костра его лицо было видно лучше, чем в первый раз. И оно было... Чонгук мысленно запнулся, не в силах подобрать слово. Не «красивое», хотя черты были правильными, даже слишком. Не «интересное», хотя интерес вызывало, и ещё какой. Скорее цепляющее. Такое лицо, которое не забываешь. Высокие скулы, резкая линия челюсти, тёмные брови вразлёт. И глаза глубокие, почти чёрные в этом освещении, но с тёплым отблеском костра где-то в глубине, как будто огонь горел не только снаружи, но и внутри. Одежда на нём была свободной, но даже в этой простоте чувствовался стиль. Тёмная цветастая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, но выглядело это так, будто он только что сошёл с какой-то неофициальной фотосессии. Рукава закатаны до локтей, открывая смуглые предплечья с выступающими венами. Штаны свободные, тёмные, на бёдрах широкий кожаный пояс с металлической пряжкой. И кольца. Много колец. Они поблёскивали в свете костра, когда он чуть шевелил пальцами. Кудри спадали на плечи, тёмные, густые, чуть влажные у висков, будто он недавно умывался. И серьга в ухе одна, но крупная, заметная. Альфа. Это чувствовалось даже без запаха. По тому, как он стоял. По тому, как люди вокруг него, неосознанно, держали небольшую дистанцию. По тому, как он смотрел: не исподтишка, не украдкой, а прямо, открыто, с той спокойной уверенностью, которая не требует доказательств. Чонгук отвёл взгляд первым. И тут же разозлился на себя за это. — Сари, — позвал он, не поворачивая головы от костра. Парнишка обернулся, он уже почти бежал к танцующим. — А? Чонгук чуть кивнул в сторону навеса. — Кто это? Сари проследил за его взглядом. Нахмурился. Прищурился. — Где? — Там. У навеса. В тёмной рубашке. Сари вгляделся в толпу и вдруг широко улыбнулся. — А, это! Это наш... — он осёкся. Снова посмотрел на Чонгука. Потом туда, где стоял мужчина. А там уже никого не было. Только пустое место у столба и кружка, оставленная на земле, у ножки навеса. — Ой. Был и нету. Ну, это по-нашему. Они тут все такие загадочные. — Кто «они»? — Да альфы наши! — Сари засмеялся. — Ты не обращай внимания. У них тут свои игры. Ладно, я побежал, а то самое интересное пропущу! И он сорвался с места, влетел в круг танцующих и уже через секунду кружился там, размахивая руками и хохоча во весь голос. Чонгук остался один. Ну, не совсем один, вокруг были люди, много людей. Но он чувствовал себя так, будто стоит за стеклом. Звуки долетали приглушённо. Свет костра не согревал. Он стоял у стены дома, скрестив руки на груди, и смотрел на чужую жизнь, которая кипела вокруг, но не включала его в себя. Музыка стала громче. Гитара, скрипка и ритм, хлопки, топот, что-то вроде бубна. Женщины кружились в танце, их юбки взлетали, мелькали босые ноги, звенели мониста. Мужчины хлопали и подпевали. Сари танцевал с какой-то девушкой, они крутились под руку, как дети, и смеялись. Старуха, которую Чонгук видел у двери, сидела теперь у костра и, кажется, дремала с открытыми глазами. Мари стояла чуть в стороне, сложив руки на животе, и наблюдала за всеми. Как у капитана корабля, который знает, что команда справится. И он, Чонгук,  стоял один у стены, грязный, уставший, в мятой рубашке, которая теперь выглядела как тряпка. Ему хотелось в душ. Хотелось переодеться. Хотелось, чтобы телефон зарядился, и чтобы на экране появилось хоть одно деление связи, и чтобы Чимин прислал сообщение: «Эвакуатор будет через час». Хотелось обратно в свою квартиру с кондиционером, где пахнет не дымом и чужими телами, а его собственным гелем для душа. Где тихо. Где никто не поёт, не танцует и не задаёт по восемь вопросов подряд. Где никто не смотрит на него так, как этот альфа у навеса. — Скучаешь? Голос раздался сбоку. Совсем близко. Чонгук вздрогнул и повернул голову. Возник из ниоткуда, как будто темнота сама расступилась и сложилась в человеческую фигуру. Теперь, вблизи, он был ещё выше, чем казался издалека. И запах тёплый, древесный, пряный, ударил в ноздри, пробиваясь даже сквозь усталость и таблетки. — Обязательно надо так подходить? — голос Чонгука прозвучал резче, чем он хотел. Но он не стал смягчать. Мужчина чуть усмехнулся. Уголок губ дёрнулся вверх, но глаза оставались серьёзными. — Только к красивым омегам, — ответил он. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и слова он произносил медленно, будто пробовал их на вкус. — А красивый омега здесь только один. Так что выбор небольшой. Чонгук моргнул. Вот так. В лоб. Без подготовки. Без этих городских увёрток: «извините, что побеспокоил», «не хотел вас смущать». Просто взял и сказал. Красивый омега. Как будто это была констатация факта. Как «сегодня тепло» или «костёр горит». — Ты... — Чонгук запнулся. — Ты вообще понимаешь, что такое личные границы? — Понимаю. — Мужчина чуть склонил голову, и серьга качнулась, поймав свет. — Просто мне они не очень интересны. — Зато мне интересны. — Вот и познакомимся поближе. — он сделал полшага вперёд, и расстояние между ними сократилось до неприличного. — Ты весь вечер стоишь, как статуя. Думаешь, я не заметил? Чонгук выпрямился, поднял подбородок, привычная стойка, которая в офисе заставляла подчинённых бледнеть. Но этот альфа даже не моргнул. Смотрел всё так же прямо, с лёгкой, едва заметной улыбкой, и эта улыбка бесила Чонгука больше всего. Как будто он знал что-то, чего Чонгук о себе ещё не знал. — Я не статуя, — отрезал Чонгук. — я просто не танцую. — Почему? — Потому что не хочу. — Врёшь. — Что? — Врёшь, — повторил мужчина спокойно. — Ты хочешь. Просто не умеешь расслабляться. Ты весь сжатый. Как струна. Ещё немного и лопнешь. — Я не... — Лопнешь, — перебил он, и в голосе появилась та самая ленивая уверенность, от которой у Чонгука сводило зубы. — Я таких, как ты, за версту вижу. Городской, при костюме, всё контролирует, всё держит в себе. А внутри ураган. Только ты его боишься выпустить. Чонгук открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... очень самоуверенный. — А ты очень красивый, когда злишься. Чонгук почувствовал, как щёки вспыхнули. Не от смущения, от злости. Или от того, что этот невозможный альфа смотрел на него так, будто хотел съесть. — Послушай, — начал Чонгук, но мужчина его перебил. — Пойдём. И протянул руку. Просто положил ладонь Чонгуку на талию, легко, едва касаясь, но этого хватило, чтобы Чонгук замер. Пальцы у него были тёплые и длинные. С кольцами, которые холодили кожу даже сквозь ткань рубашки. — Я покажу тебе, как расслабляться, — сказал он негромко, и в голосе появилась та самая хрипотца, от которой у Чонгука что-то дрогнуло внутри. — Один танец. Всего один. А потом можешь снова стоять и злиться на весь мир. Обещаю. И повёл его, мягко направляя в сторону костра. И Чонгук... на секунду замер. На одну короткую, позорную секунду его тело подалось вперёд. Не потому что он хотел танцевать. А потому что рука была тёплой. А запах этот невозможный, древесный, пряный, окутывал, как дым костра. А пальцы на талии лежали так уверенно… — Убери. Руку. Голос прозвучал тихо. Очень тихо. Но мужчина услышал. Не убрал. Задержал на секунду, как будто давая Чонгуку шанс передумать. Но Чонгук не передумал. Он развернулся. Вскинул руку и ударил. Звук пощёчины вышел сухим и резким, как треск ветки в костре. Музыка не остановилась, только сбилась на секунду. Кто-то оглянулся. Кто-то ахнул. Чей-то смех оборвался на полуслове. Мужчина медленно повернул голову обратно. Провёл языком по внутренней стороне щеки. И, Чонгук готов был поклясться, улыбнулся. — Понял, — сказал он. И в голосе не было ни обиды, ни злости. Только всё та же ленивая, раздражающая уверенность. — не сегодня.   Звук пощёчины ещё висел в воздухе, а люди уже оборачивались. Не все, а человек пять-шесть, те, кто стоял ближе к ним. Гитара сбилась на пару нот, потом снова выровнялась, но музыка уже не звучала так беззаботно. По кругу пробежал шёпот. Чонгук замер. Ладонь всё ещё горела. Сердце колотилось. Он видел, как несколько человек у костра повернулись к нему, и выражения их лиц ему не понравились. Особенно у молодых омег двух девушек в ярких платках и парня с длинной косой, который стоял ближе всех к месту, где только что был Тэхён. Они смотрели на Чонгука с откровенной враждебностью. У одной губы сжаты в тонкую линию. У второй глаза прищурены. Парень с косой что-то сказал соседке, и та кивнула, не сводя с Чонгука тяжёлого взгляда. «Отлично, — подумал Чонгук. — теперь меня тут ещё и ненавидят. Просто замечательно». Но Тэхён уже повернулся к толпе. Он стоял расслабленно, даже вальяжно, как будто только что не получил по лицу. Поднял руку, кольца блеснули в свете костра, и махнул кому-то неопределённо. — Всё нормально, — сказал он громко, так, чтобы слышали все вокруг. Голос звучал ровно, без напряжения. — Я сам к нему полез. Он правильно сделал. Шёпот стал громче, но уже другого оттенка. Парень с косой нахмурился. Одна из девушек что-то бросила, но Тэхён только отмахнулся. — Я серьёзно, — добавил он. — не трогайте его. Я его спровоцировал. Он тут вообще ни при чём. Он повернул голову и на секунду встретился взглядом с Чонгуком. Никакой злости. Никакой обиды. Только спокойное, почти дружелюбное: «разбирайся сам дальше, я свою часть сделал». А потом он ушёл. Просто развернулся и пошёл куда-то в темноту, за костёр, туда, где стояли дальние дома. Никто не пошёл за ним. И никто больше не смотрел на Чонгука с прежней враждебностью кроме тех омег, которые так и стояли у костра, прожигая его взглядами. Чонгук не отвёл глаз. Смотрел на них в ответ прямо, спокойно. Он не собирался извиняться. Он не сделал ничего плохого. Этот альфа сам к нему полез. Сам положил руку на талию. Сам нарвался. Но что-то внутри всё равно саднило. Как будто он снова всё испортил. Опять. Даже в этой глуши, где он никого не знал и никому ничего не был должен, он умудрился создать конфликт за один вечер. — Так. Голос Мари раздался за спиной. Чонгук обернулся. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него. Не кричала. Не возмущалась. Но взгляд у неё был... тяжёлый. Как у матери, которая только что увидела, как её ребёнок разбил соседское окно, и теперь решает: наказывать сразу или сначала выслушать. — Ты что творишь? — спросила она ровно. Чонгук выпрямился. — Он сам... — Я видела, что он сам. — Мари перебила его спокойно, но твёрдо. — Я видела, как он к тебе подошёл. И видела, как ты его ударил. И сейчас я спрашиваю: ты что творишь? Ты в чужом доме. Ты гость. А гости у нас так себя не ведут. Чонгук сжал зубы. — Он меня трогал. Без разрешения. Я не обязан это терпеть. — Не обязан, — согласилась Мари. — Но ты мог сказать. Мог позвать меня. А ты ударил. При всех. Это неуважение, не только к нему, но и ко мне, и ко всем, кто здесь живёт. Потому что он свой. А ты чужой. И если чужой бьёт своего при всех, свои этого не забывают. Чонгук молчал. Крыть было нечем. Она была права в том, что он мог решить это иначе. Мог просто отойти. Мог сказать жёстко, но без удара. А он ударил, потому что был зол. потому что был уставшим. — Я не хотел... — начал он, но Мари снова перебила. — Знаю, что не хотел. — она вздохнула. — ладно, Тэхён сказал, он сам полез. Значит, так и было. Он у нас вообще... — она замялась, подбирая слово, — импульсивный. Но он не злой. И он тебя простил. Так что я тоже прощаю. В этот раз. Чонгук кивнул коротко. Не нашёлся, что сказать. — Но совет тебе дам, — Мари шагнула ближе и понизила голос. — тебе лучше сейчас пойти к себе. Одному. Ты не в том состоянии, чтобы сидеть со всеми. И они не в том, чтобы тебя принимать. Переспи. Утро вечера мудренее. У нас так говорят. Чонгук снова кивнул. — Хорошо. Мари посмотрела на него ещё пару секунд, потом развернулась и пошла обратно к костру. А Чонгук остался стоять. Потом медленно, очень медленно побрёл в дом. Костёр за окном всё ещё горел, и отблески пламени плясали на стене, но музыка стала глуше, приглушённая стенами и расстоянием. Чонгук закрыл дверь плотно, насколько это было возможно, хотя замка всё равно не было, и прислонился к ней спиной. Он хотел в душ. Очень хотел. Смыть с себя этот день, эту пыль, этот пот, этот запах…и его запах, который всё ещё висел в ноздрях, тёплый и пряный, как будто въелся в кожу. Он хотел стоять под горячей водой и ни о чём не думать. Но выходить из комнаты и искать, где здесь моются, не было сил. Вообще никаких. Он представил, как снова идёт через двор, мимо костра, мимо этих людей, мимо этих омег, которые смотрели на него с ненавистью, мимо Мари, мимо Сари, который, наверное, уже сто раз кому-то рассказал, как «тот городской ударил Тэхёна». Искать кого-то, спрашивать про душ, объяснять... Нет. Не сейчас. Он подошёл к столу. Кувшин с водой всё ещё стоял там. Он налил в миску, руки чуть дрожали, плеснул водой в лицо. Холодная. Колодезная. Он тёр щёки, шею, руки, грубо, не жалея. Смывал пыль, пот, усталость. Потом стянул рубашку. Чонгук посмотрел на неё с отвращением и бросил на спинку стула. Брюки туда же. Туфли под стул. Носки он снял и тоже бросил в общую кучу. Остался в одном белье. Поёжился, ночью здесь было прохладнее, чем днём, и от окна тянуло сквозняком. Он взял с сундука одеяло, шерстяное, колючее, но тёплое и забрался на кровать. Матрас скрипнул. Подушка пахла лавандой. Чонгук лёг на спину и уставился в потолок. И не мог уснуть. Он перевернулся на бок. На другой бок. На спину. Снова на бок. Мысли крутились, как белка в колесе. Эвакуатор. Сотрудники. Этот альфа… как его там, Тэхён? Который смотрел на него так, будто хотел проглотить. «Красивый омега». «Ты очень красивый, когда злишься». Чонгук фыркнул в подушку. Кто вообще так говорит? В приличном обществе так не говорят. В приличном обществе сначала представляются, потом спрашивают разрешения, потом... Он перевернулся на живот. Прикосновение к талии. Тёплые пальцы. Кольца, холодящие кожу даже сквозь ткань. И запах древесный, пряный. Чонгук тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не хватало ещё. Этот наглый, беспринципный, слишком красивый альфа не должен занимать его мысли. Он вообще никто. Случайный человек. Завтра эвакуатор приедет, и Чонгук уедет, и больше никогда его не увидит. Завтра. Если эвакуатор вообще приедет. Если Чимин не забыл. Если связь появится. Если, если, если... Он снова перевернулся.   Чонгук закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. Он злился. На сотрудников, которые отправили его сюда. На машину, которая сломалась. На жару. На пыль. На этого альфу с его «я сам полез». На Мари, которая была права. На себя за то, что сорвался. За то, что не сдержался. За то, что вообще согласился на этот дурацкий отпуск. И ещё маленькая, колючая мысль, которую он гнал от себя весь вечер: «Неужели я правда настолько невыносим, что мои сотрудники готовы отправить меня в глушь, лишь бы отдохнуть от меня хоть неделю?» Он перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Лаванда. Она пахла лавандой. И чем-то ещё, может, ромашкой. Сухие травы, зашитые в наволочку. Успокаивающие. Чонгук не заметил, как заснул. Где-то под утро, когда небо за окном начало светлеть, а петухи, да, у них были петухи, боже, ещё не начали орать. Он просто провалился в тяжёлый, неровный сон, в котором ему снился костёр, чей-то смех и тёплая рука на талии. И он так и не понял, было ли это воспоминанием или фантазией. Проснулся он от петухов. Буквально. Где-то во дворе, кажется, прямо под окном, заорал петух. Хрипло, надрывно, с каким-то даже возмущением, будто он тоже не выспался и был зол на весь мир. Чонгук открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, где он находится. Белая штукатурка. Деревянная балка. Пучок лаванды на стене. Запах трав и старого дерева. Точно. Деревня. Табор. Мари. Тэхён. Он сел на кровати. Голова была тяжёлой, глаза, как будто в них насыпали песка. За ночь он просыпался, кажется, раз пять. То от крика ребёнка где-то в доме, то от скрипа половиц, то от собственного сна, в котором он снова стоял у костра, а чья-то тёплая рука лежала на его талии. Он прогонял этот сон и проваливался обратно в дрёму, но она была неглубокой, как лужа, не выспишься. Сейчас, в утреннем свете, пробивавшемся сквозь тонкие занавески, комната выглядела иначе. Уютнее. Мягче. Солнце подсвечивало пылинки в воздухе, и они кружились медленно, как будто тоже не до конца проснулись. Где-то пахло свежим хлебом. Чонгук потёр лицо ладонями. Посмотрел на свою одежду, висящую на стуле, мятую, грязную, жалкую. На туфли, покрытые пылью. На телефон, который он вчера положил на стол. Подошёл, включил экран. Заряд: 5 процентов. Связи нет. — Отлично, — пробормотал он. Одеваться в грязное было противно, но выбора не было. Он натянул брюки, рубашку, поморщился, чувствуя, как ткань липнет к коже, обулся. Провёл пальцами по волосам, пытаясь хоть как-то привести их в порядок. Зеркала в комнате не было, и это, наверное, было к лучшему. Он не хотел знать, как выглядит. Когда он вышел в коридор, дом уже жил. Где-то гремели посудой, пахло кашей и чем-то жареным, детский голос что-то требовал, а женский отвечал. Чонгук прошёл в главную комнату и увидел Мари. Она стояла у стола и резала хлеб. — Доброе утро, — сказал он. Мари обернулась. Оглядела его с ног до головы не осуждающе, но внимательно. — Выглядишь так же, как вчера, — сказала она. — Спасибо, — сухо ответил Чонгук. — Я хотел сказать: я собираюсь дойти до машины. Проверить, может, связь появится. Позвоню насчёт эвакуатора. И... если что, я вернусь.  Мари отложила нож и вытерла руки о фартук. — Позавтракай сначала. — Я не завтракаю, — Чонгук качнул головой. — вообще. Никогда. Кофе — максимум. — Кофе у нас нет, — сказала Мари. — А каша есть. И хлеб свежий. И сыр. — Спасибо, но нет. — он уже шагнул к выходу. — Я правда не голоден. И мне нужно разобраться с делами. Мари посмотрела на него так, как смотрят на упрямого ребёнка, который отказывается от шапки в мороз, с лёгким вздохом и пониманием, что спорить бесполезно. — Ну, иди. Только далеко не уходи. Дорогу ты вчера видел. Как вернёшься, поешь. Еда на столе будет. Чонгук кивнул и вышел. Утро на улице было другим. Не таким, как вчерашний вечер. Костёр догорел, и от него осталось только чёрное пятно на земле да горстка пепла. Двор был тихим, насколько вообще может быть тихим место, где живёт три десятка человек. Кто-то возился у колодца. Кто-то развешивал бельё. Дети уже другие, не те, что вчера к нему приставали, играли в тени под навесом. На Чонгука посмотрели, но недолго. Видимо, новость о вчерашней пощёчине уже разошлась, и теперь на него смотрели с любопытством, но без враждебности. Или ему просто хотелось так думать. Он вышел за калитку и пошёл по улице туда, где вчера оставил машину. При свете дня деревня выглядела иначе. Не такой загадочной. Пыльная дорога, покосившиеся заборы, яркие цветы в палисадниках. Но запахи были всё те же: травы, дым, что-то пряное. Машина стояла на том же месте. Чонгук подошёл, открыл дверь, сел внутрь. Вставил ключ. Повернул. Стартер зажужжал сухо, беспомощно. Двигатель не схватил. Он попробовал ещё раз. И ещё. И ещё. Тишина. Чонгук положил руки на руль и просто сидел. Не злился, не бил по панели и не ругался. Просто сидел и смотрел вперёд, на пыльную дорогу, уходящую в поле. Бессонная ночь, усталость, грязная одежда, телефон, который вот-вот сдохнет, эвакуатор, который непонятно когда приедет — всё это вдруг сложилось в одну тяжёлую, вязкую пустоту. Он чувствовал себя не разбитым даже, а опустошённым. Как будто внутри что-то выключили, и он не знал, как включить обратно. Телефон завибрировал. Чонгук дёрнулся, выхватил его из кармана. На экране имя Чимина. И одна полоска сети. Одна. Последняя. Он ответил сразу. — Чимин. — Чонгук! — голос был бодрым, но с ноткой тревоги. — Ты как? — Я... — он запнулся. Хотел сказать «нормально», но не стал. — Я не знаю. Машина не заводится. Я тут застрял. — Я понял, — Чимин заговорил быстрее. — слушай, насчёт эвакуатора, они пока не звонили. Я им оставил и свой номер, и твой, сказал, что ты там, в глуши, без связи почти. Они сказали, как машина освободится, сразу наберут. Но пока тишина. Я сам им звонил, не берут трубку. Видимо, выходной или что-то такое. Я не знаю. Чонгук молчал. — Чонгук? — Я здесь, — он потёр переносицу. — просто... слушай, Чимин. Тут люди странные. Очень странные. Они живут все вместе, целым табором. Поют, танцуют у костра. Дети какие-то бегают, всё время трогают. И ещё... — он осёкся. Не стал говорить про Тэхёна. — В общем, мне тут не нравится. Мне очень тут не нравится. Я хочу уехать. — Я понимаю. Я сделаю всё, что смогу. — Я знаю. — Чонгук посмотрел на экран. Заряд — три процента. — Чимин, у меня телефон садится. Если я пропаду, ты знаешь, что делать. — Понял. Держись там. — Постараюсь. Он отключился. Экран погас. Чонгук опустил руку с телефоном на колени и просто сидел, глядя в одну точку. Злости не было. Раздражения не было. Была только пустота. Тихая, глубокая, как колодец, в который он проваливался прямо сейчас, сидя в сломанной машине посреди поля. Он не заметил, сколько так просидел. Может, минуту. Может, пять. А потом вышел из машины. Просто чтобы не сидеть в этой духоте. Встал у капота, скрестил руки на груди и уставился на него, будто тот мог вдруг ожить и извиниться. — Ну и что мне с тобой делать? — пробормотал Чонгук, глядя на капот. — Для начала, перестать с ним разговаривать. Всё равно не ответит. Чонгук резко обернулся. Тэхён стоял в нескольких шагах, руки в карманах свободных штанов, рубашка расстёгнута до середины груди, кудри влажные после умывания, серьга блестит в утреннем свете. И улыбка, та самая, ленивая, будто он только что проснулся и уже был доволен жизнью. — Ты всегда подслушиваешь? — спросил Чонгук сухо. — Только когда ты орёшь на всю округу. — Тэхён шагнул ближе, не сводя с него глаз. — У тебя голос звонкий. Красивый. Даже когда ты злой. Особенно когда злой. Чонгук сжал челюсть. Он не был в настроении для этого. Грязный, невыспавшийся, с телефоном на трёх процентах. Он чувствовал себя отвратительно. Хотелось в душ. Хотелось переодеться. Хотелось оказаться где угодно, только не здесь, посреди пыльной дороги, в обществе этого наглого альфы, который смотрел на него так, будто они были старыми знакомыми. — Тебе заняться нечем? — бросил Чонгук. — Есть чем. — Тэхён пожал плечами. — Могу, например, на тебя смотреть. Ты интересный. Стоишь тут, гипнотизируешь капот. Думаешь, он заведётся от твоего взгляда? — Может, заведётся. — Может, — согласился Тэхён. Он обошёл Чонгука и встал рядом, тоже глядя на машину. — Только машина точно нет. А вот я... Он замолчал. Чонгук повернул голову. — Ты что? Тэхён улыбнулся нагло, открыто, одними уголками губ. — А я бы завёлся. С одного твоего взгляда. Чонгук моргнул. Открыл рот. Закрыл. Внутри что-то дрогнуло от возмущения. От того, что этот невозможный человек говорил такое и даже не краснел. Стоял, засунув руки в карманы, и улыбался. Как будто имел право. — Послушай, — начал Чонгук, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Я ценю, что ты вчера вступился за меня. Перед всеми. Это было... неожиданно. Но это не значит, что мы друзья. Тэхён усмехнулся. Не обидно, скорее, одобрительно. — Друзья? — он покачал головой, и кудри качнулись вместе с ним. — Я не дружу с красивыми омегами. Это скучно. Чонгук прищурился. — А что ты с ними делаешь? Тэхён посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом. Уголок губ пополз вверх. — Хочешь узнать? Пауза. Чонгук чувствовал, как внутри борются два желания: отвести взгляд или выдержать. Он выдержал. Смотрел прямо, не моргая. Но кончики ушей предательски покраснели. Он знал это, чувствовал жар. И ненавидел себя за это. — Если ты ждёшь извинений за вчерашнее — не дождёшься. — А я и не жду. — Тэхён подошёл ещё ближе. — Я вообще-то сам хотел извиниться. Перед тобой. Чонгук скосил на него взгляд. — Ты? — Я. — Тэхён повернул голову и встретился с ним глазами. — Вчера я перегнул.  Пауза. Чонгук ждал подвоха. Не дождался. — Ладно, — сказал он наконец. — «Ладно»? — Тэхён приподнял бровь. — И всё? Я тут, можно сказать, впервые в жизни извиняюсь перед омегой, а ты — «ладно»? — А что ты хотел? Фанфары? — Фанфары — нет. Но, может, улыбку. Или хотя бы «спасибо, Тэхён, ты такой благородный, я потрясён до глубины души». — Спасибо, Тэхён, — сказал Чонгук ровным голосом, — ты такой благородный. Я потрясён до глубины души. Доволен? Тэхён усмехнулся. — Нет. Но уже лучше. Ты когда язвишь, у тебя глаза блестят. Красиво. Чонгук закатил глаза и снова уставился на машину. Тэхен помолчал, а потом добавил: — Эвакуатор сегодня не приедет. Чонгук повернулся к нему. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Но есть кое-что поинтереснее. — Например? — Например, завтрак. Мари обидится, если ты не поешь. А когда Мари обижается — это страшнее, чем ты вчера. Чонгук фыркнул. Сам не заметил, как. — Я не завтракаю. — Ты вообще, кажется, ничего не делаешь для удовольствия, — заметил Тэхён. — Работаешь, злишься, контролируешь. А жить когда? — Я живу, — отрезал Чонгук. — Нет. Ты функционируешь. Это другое. — Тэхён чуть наклонил голову. — Но я тебя научу. — Чему? — Жить. — он сказал это так просто, как будто речь шла о чём-то обыденном. — Ты застрял здесь на пару дней. У тебя нет связи, нет машины, нет твоих привычных игрушек. Зато есть я. И каша. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Ты хам. — Я знаю, — Тэхён улыбнулся широко, и в улыбке этой было что-то мальчишеское, несмотря на весь его взрослый вид. — Но я прав. Пойдём. Каша остынет, Мари будет ворчать, а я не хочу, чтобы она ворчала. У неё голос громкий. Он развернулся и пошёл к деревне не оглядываясь, не проверяя, идёт ли Чонгук следом. Просто уверенный, что пойдёт. Чонгук постоял ещё пару секунд. Посмотрел на машину.  А потом пошёл за ним. Они шли по пыльной улице. Солнце уже поднялось выше и припекало. Деревня просыпалась: скрипели ставни, мычала корова где-то за домами, женщина у колодца набирала воду и окликнула Тэхёна по имени. Тот махнул ей рукой и что-то ответил на своём,  короткое, с улыбкой. Женщина засмеялась и покачала головой. Чонгук шёл рядом, но на расстоянии не меньше метра между ними. Он молчал, сунув руки в карманы брюк, и смотрел под ноги. — Плохо спал? — спросил Тэхён, не поворачивая головы. — Кровать неудобная. — Врёшь. — Тэхён бросил на него короткий взгляд. — Кровать у Мари хорошая. Ты просто думал обо мне и не мог уснуть. Чонгук споткнулся. Почти незаметно, но Тэхён заметил и улыбнулся уголком губ. — Я о тебе не думал, — сказал Чонгук холодно. — Конечно, — согласился Тэхён. — И покраснел ты сейчас просто от жары. — Я не краснел. —У тебя уши выдают. — он кивнул на Чонгука. — Вчера тоже, кстати. Когда я сказал, что ты красивый. Чонгук резко остановился. Тэхён прошёл ещё пару шагов, потом тоже остановился и обернулся. — Что? — спросил он невинно. — Ты можешь хоть пять минут молчать? — Могу. — Тэхён задумался. — Но не хочу. Ты интересно реагируешь. У тебя лицо такое делается, будто ты хочешь меня ударить, но сдерживаешься. Это очень... забавно. — Забавно? — переспросил Чонгук. — И привлекательно, — добавил Тэхён. — Ты вообще привлекательный. Я вчера это сказал и сегодня повторю. На случай, если ты не запомнил. Чонгук смотрел на него несколько секунд. Потом выдохнул, покачал головой и пошёл дальше. — А ты идёшь со мной завтракать, — заметил Тэхён, снова пристраиваясь рядом. — Хотя мог бы послать меня и остаться у машины. Но ты идёшь. Почему? Чонгук не ответил. — Вот и я не знаю, — сказал Тэхён после паузы, будто Чонгук всё-таки что-то сказал. — Но мне интересно узнать. Ты как дикий кот, которого загнали в угол. Шипишь, но не убегаешь. — Я не шиплю, — буркнул Чонгук. — Шипишь, — Тэхён улыбнулся. — Но мне нравится. Ты мне вчера по лицу дал. Знаешь, когда мне в последний раз давали по лицу? — Понятия не имею. — И я не помню. Может, никогда. Так что ты войдёшь в историю. — Сомнительная честь. — Честь есть честь. — Тэхён пожал плечами. — Не каждому дано. Они подошли к калитке. Со двора уже пахло едой, слышались голоса, детский смех. Тэхён придержал калитку, пропуская Чонгука вперёд, и когда тот проходил мимо, чуть наклонился и сказал негромко, почти на ухо: — Кстати, ты вчера не ответил на моё предложение. Чонгук замер на секунду. — Какое предложение? — Один танец. Всего один. — в голосе Тэхёна была та самая хрипотца. — Предложение всё ещё в силе. Чонгук повернул голову. Их лица оказались слишком близко. Слишком. — Я не танцую, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пока, — поправил Тэхён и, улыбнувшись, прошёл во двор первым. Во дворе уже кипела жизнь. Женщина у летней кухни месила тесто в большой деревянной кадке. Мужчина постарше, с седыми висками и обветренным лицом, чинил какую-то упряжь у сарая. Дети, человек пять, разного возраста, играли в тени под навесом: кидали друг другу тряпичный мяч и кричали так, что, казалось, слышно было на другом конце деревни. Чонгук остановился у входа во двор и машинально опустил взгляд на свою одежду. Рубашка мятая, с тёмными пятнами и серым налётом дорожной пыли на манжетах. Брюки в разводах, с прилипшими травинками у щиколоток. Туфли уже не итальянские, а какого-то неопределённого цвета, будто он перешёл в них пустыню. Он поморщился. Тэхён заметил. Он вообще, кажется, замечал всё. Но тут к ним подлетели дети. Они появились так же внезапно, как вчера, будто материализовались из воздуха. Только теперь они бежали не к Чонгуку. Они бежали к Тэхёну. — Тэхён! Тэхён! — закричал самый мелкий, тот самый, со сбитой коленкой. — Ты где был? Мы тебя искали! — Меня? — Тэхён присел на корточки и тут же оказался в центре детского круга. — Зачем? — Ты покажешь, как на гитаре играть! — выпалила девочка постарше. — Ты обещал! — Я обещал завтра. — Так сегодня уже завтра! — резонно заметил мальчишка. — Хм. — Тэхён сделал вид, что задумался. — Логично. Ладно. Вечером покажу. А сейчас у меня дела. — Какие дела? — спросил мелкий и посмотрел на Чонгука. — Это тот самый, который тебя вчера ударил? Чонгук напрягся. — Тот самый, — подтвердил Тэхён с какой-то странной гордостью. — И он очень сильный.  — А чего он такой грязный? — спросила девочка, разглядывая Чонгука с откровенным детским любопытством. — Потому что он из города, — объяснил Тэхён. — Там все грязные. И злые. — Я не злой, — сказал Чонгук сквозь зубы. — Злой-злой, — подтвердил Тэхён, поднимаясь. — Но это не страшно. Ладно, мелочь, бегите. У нас важные взрослые дела. — Какие? — Баня. — Тэхён драматически понизил голос. — Будем отмывать городского. Вдруг он под грязью нормальный. Дети засмеялись. Чонгук нет. — Ты закончил? — спросил он. — Почти. — Тэхён махнул детям рукой, и те разбежались — не сразу, но разбежались. — Пойдём. — Куда? — Мыться.   Они обошли дом, миновали сарай с дровами, прошли через узкий проход между двумя постройками и вышли на задний двор, ту часть участка, которую Чонгук вчера не видел. Здесь было тише. Меньше людей. Больше зелени: старые яблони росли прямо из земли, никем не огороженные, и ветки их гнулись под тяжестью мелких, ещё зелёных плодов. — Вот, — Тэхён указал на деревянную постройку в углу двора. Чонгук остановился и уставился. Это был душ. Уличный. Из тех, что он видел только в фильмах про деревенскую жизнь и то мельком, потому что обычно он такие фильмы не смотрел. Деревянная кабинка, сбитая из досок, с зазорами между ними. Крыша — прозрачный пластик, сквозь который виднелось небо. Над кабинкой большая чёрная бочка, от которой тянулась труба с лейкой вниз. — Что это? — спросил Чонгук, хотя прекрасно понимал, что. — Душ, — сказал Тэхён. — Вода нагревается от солнца. Сейчас ещё не очень горячая, но терпимо. — Терпимо, — повторил Чонгук. — Ну да. — Тэхён уже открывал дверцу кабинки, проверяя что-то внутри. — Ты хотел помыться. Вот. Мойся. Я принесу свою одежду и повешу тут, на крючок. Мыло там есть, полотенце тоже. Вода тёплая, если повезёт. Если нет, будешь орать. Я услышу. — Я не просил. — Знаю. — Тэхён смотрел на него спокойно. — Но ты стоишь и смотришь на свои рукава так, будто они тебя убивают. Мне несложно. А тебе будет легче. Чонгук скрестил руки на груди. — А ты не спросишь, хочу ли я носить твою одежду? — Нет. — Почему? Тэхён подошёл ближе. Он не улыбался. Просто смотрел прямо, спокойно, как смотрят на человека, которому нужна помощь, но который слишком горд, чтобы её попросить. — Потому что ты устал, — сказал он. — ты грязный, злой и не выспался. Твоя машина сломалась, телефон сдох, ты застрял неизвестно где. И сейчас тебе нужен душ, а не споры. Я даю тебе одежду. Не потому что хочу что-то взамен. А потому что ты здесь. И я так решил. Чонгук молчал. Смотрел на него. На эти тёмные глаза, в которых сейчас не было ни наглости, ни вызова, только спокойная уверенность человека, который привык брать на себя заботу о других.  — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно, — эхом отозвался Тэхён. И пошёл к дому за полотенцем и за одеждой. Уже на ходу, не оборачиваясь, бросил через плечо — и не бойся, рубашка чистая.  — Я не боюсь. — Вот и хорошо. Чонгук остался стоять у кабинки. Смотрел ему вслед. И думал о том, что этот альфа странный. То наглый до зубного скрежета, то спокойный и собранный, как человек, который знает, что делает. И непонятно, какая из этих версий была настоящей. Может, обе. Может, ни одна. Но одно он понимал точно: он только что согласился надеть чужую рубашку. И это было... непривычно. Но почему-то не страшно. Чонгук смотрел на эту конструкцию и думал о своей ванной. Просторная, с матовым стеклом и подсветкой по периметру. Итальянская керамическая плитка ручной работы. Ванна отдельно стоящая, с гидромассажем, в которой он мог лежать час, с пеной, с телефоном, с бокалом вина. Горячая вода всегда. Полотенца пушистые, подогретые, шелковый халат. А здесь деревянная будка, бочка на крыше. И даже не факт, что вода будет тёплой. Он вдруг ощутил, как сильно скучает по своей квартире. Не просто по удобствам, а по самому ощущению. По тишине. По стерильности. По возможности контролировать всё, что его окружает от температуры воды до запаха мыла. Чонгук постоял ещё несколько секунд. Потом вздохнул, снял рубашку, бросил её на стоящую рядом скамейку и зашёл внутрь. Щеколда была старая, ржавая, и держалась на одном честном слове. Он повозился с ней секунд десять, прежде чем она сдалась и зафиксировалась с тихим скрежетом. Чонгук с сомнением посмотрел на неё. Потом на зазоры между досками, они широкие, в палец толщиной, через которые при желании можно было разглядеть всё, что происходит внутри. Потом на земляной пол, утоптанный, но всё равно земляной, с одинокой деревянной решёткой под ногами. — Прекрасно, — пробормотал он. — просто пятизвёздочный спа. Он повесил бельё на единственный крючок прибитый криво и осмотрелся. Мыло лежало на деревянной полочке. Простое, хозяйственное, без упаковки, с прилипшей к боку травинкой.  Здесь мылись люди. Много людей до него, и много людей будут мыться после. От этой мысли его передёрнуло скорее от ощущения чужого присутствия, которое никак не выветривалось из этого места. Он привык к своему. А здесь всё было общим. Он дёрнул за рычаг. Из лейки полилась еле теплая вода, нагретая утренним солнцем ровно настолько, чтобы не вызывать дрожь. Чонгук постоял под ней, привыкая. Потом встал так, чтобы струя попадала на плечи, и закрыл глаза. Вода текла, и вместе с ней медленно, очень медленно уходило напряжение. Не всё, но хотя бы физическое. Он чувствовал, как смывается пот, пыль, липкий налёт вчерашнего дня. Как кожа наконец начинает дышать. Он взял мыло и принялся намыливаться, стараясь не думать о том, сколько рук держало этот кусок до него. Мысли текли, как вода медленно, бессвязно. Дети. Шумные, вездесущие дети. Они подбежали к Тэхёну так, будто он был их старшим братом, отцом, кем-то важным и родным. И он с ними… на корточки, на их уровень, голос мягкий, но без сюсюканья. Чонгук видел это и вроде ничего не почувствовал. Ну, дети. Ну, играют. Ну, Тэхён с ними возится… Может, это нормально… быть таким... включённым.  Он думал о своей квартире. Тихая, прохладная, с кондиционером, который всегда настроен на двадцать два градуса. Кофемашина, которая варит идеальный эспрессо. Ванна, в которой можно лежать часами, и никто не стучит, никто не кричит за стенкой. Он скучал по этому. По тишине. По контролю. По одиночеству, которое было его выбором, а не вынужденной мерой. Здесь всё было иначе. Слишком громко. Слишком много людей. Слишком много... жизни. — Ну что, живой? Голос раздался прямо за стенкой. Совсем близко. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, даже сквозь шум воды и деревянные доски он прозвучал так отчётливо, будто Тэхён стоял не снаружи, а прямо здесь, в кабинке. Чонгук вздрогнул. Реально вздрогнул: плечи дёрнулись, мыло чуть не выпало из рук. Он замер на секунду, ругая себя за эту реакцию, и только потом ответил: — Живой. — Вода тёплая? — Терпимо. — Терпимо, — повторил Тэхён, и Чонгук услышал в его голосе улыбку. Не ту ленивую усмешку, что раньше. Что-то другое. — Такой неприхотливый. — с насмешкой произнес. — Только когда у меня нет выбора. — А если бы был? Чонгук намылил плечи, не отвечая. — Если бы был выбор, — продолжил Тэхён, и голос его стал чуть тише, чуть ниже, — ты бы сейчас стоял в своей городской ванне с пеной. Один. С бокалом. И думал бы о работе. Правильно? Чонгук замер. Откуда он... — Я угадал. — сказал Тэхён.  — Ты не мог угадать. Ты меня не знаешь. — Я знаю таких, как ты. Вы все одинаковые. Думаете, что вы уникальные, а на самом деле, как под копирку. Работа, контроль, одиночество. И вам кажется, что вам это нравится. — Мне это нравится, — отрезал Чонгук. — Нет. Тебе это привычно. Это другое. Чонгук ничего не ответил. Он стоял под водой, теперь уже почти холодной, и чувствовал, как слова Тэхёна оседают где-то внутри.  — Я принёс одежду, — сказал Тэхён после паузы. Голос его снова изменился, стал будничным, но всё таким же низким, обволакивающим. — Рубашка, штаны. Твои туфли, правда, не спасти, но у нас тут все ходят босиком. Привыкай. — Я не буду ходить босиком. — Будешь. — в голосе послышалась та самая спокойная уверенность. — Будешь как местный. Чонгук фыркнул. — Я не местный. — Пока, — сказал Тэхён. И в этом «пока» было больше обещания, чем во всех его предыдущих фразах. Чонгук услышал, как он отходит от кабинки, шаги лёгкие, неспешные. И только когда стихли последние звуки, он понял, что всё это время стоял, затаив дыхание. Он выключил воду. Потянулся за полотенцем. — Чёрт, — пробормотал он. И сам не знал, что имел в виду. Чонгук приоткрыл дверь кабинки ровно настолько, чтобы просунуть руку. Пальцы нащупали мягкую ткань, но не новую, много раз стиранную. Он втянул одежду внутрь и быстро закрыл дверь обратно, будто кто-то мог его увидеть. Хотя Тэхён, судя по тишине, уже ушёл. Рубашка оказалась льняной, светлой, с вышивкой по вороту, простой узор, красная нить по белому. Он повертел её в руках. Понюхал невольно, инстинктивно. Пахло деревом и чем-то ещё, может, теми же травами, что и в комнате Мари, а может, просто запахом дома, в котором эту рубашку хранили. Но под этим слоем едва уловимо, на грани восприятия, был он. Тэхён. Его запах. Тёплый, древесный, с пряной нотой. Чонгук замер на секунду, потом тряхнул головой и натянул рубашку. Она была велика. Не безобразно, скорее, свободно. Плечевой шов свисал на пару сантиметров, рукава пришлось закатать до локтей. Он заправил её в штаны, тоже свободные, тёмные, с кулиской вместо ремня, и затянул завязки потуже. Ткань была мягкой, приятной к телу, и это раздражало. Он не хотел, чтобы ему было приятно. Он хотел злиться. Злиться было легче. Туфли он взял в руку. Выйти в них сейчас после душа, в чистой одежде казалось кощунством. Он посмотрел на свои босые ноги, на утоптанную землю под деревянной решёткой. Вздохнул. И вышел наружу босиком. Земля была тёплой. Утреннее солнце уже прогрело её, и ступни почувствовали это сразу, непривычно, но не неприятно. Чонгук пошевелил пальцами, привыкая к ощущению. Огляделся. Тэхёна не было. Вообще никого не было, только яблони шумели листвой, да где-то вдалеке кудахтали куры. Он пошёл обратно через двор, пытаясь вспомнить дорогу. Мимо сарая. Через узкий проход. Мимо летней кухни, где женщина всё так же месила тесто и проводила его взглядом молча, без улыбки, но и без враждебности. Он свернул не туда, упёрся в какой-то забор, вернулся, снова свернул и наконец вышел к главному дому. Босые ноги уже были в пыли. Он посмотрел на них и почему-то усмехнулся. Если бы его сотрудники увидели его сейчас босого, в чужой рубашке, с закатанными рукавами, они бы не поверили. Он сам себе не верил. — О, ты здесь! Сари возник из ниоткуда как всегда. Выскочил из-за угла дома, взъерошенный, в мятой футболке и с ложкой в руке, будто только что оторвался от еды. — А я тебя искал! — выпалил он. — Ты уже помылся? О, точно помылся! И пахнешь теперь нормально, не как вчера. И рубашка эта... ой, это же Тэхёна рубашка? — Да, — коротко ответил Чонгук. Сари моргнул. Потом улыбнулся как-то слишком широко и слишком понимающе. — Тэхён тебе дал свою рубашку, — повторил он, будто пробуя фразу на вкус. — Интересно. — Ничего интересного, — отрезал Чонгук. — Моя была грязная. Это просто одежда. — Ага. Просто одежда. — Сари явно думал иначе, но благоразумно не стал развивать тему. — Ладно, пойдём! Мари сказала, чтобы я тебя привёл. Завтрак уже готов, все почти поели, а ты ещё нет. Она специально для тебя оставила. — Я не голоден. — Ты вчера тоже так говорил, а потом съел всю тарелку и добавку просил. — Я не просил добавку. — Ну, смотрел на неё очень красноречиво. — Сари уже тянул его за рукав, за рукав рубашки Тэхёна, вообще-то, в сторону дома. — Пойдём-пойдём. Внутри было прохладнее. За столом сидели несколько человек, мужчина постарше, та самая старуха в платке, которая вчера сидела у костра, и пара детей, которые доедали кашу. Мари стояла у печи и накладывала что-то в тарелку.   — А, явился, — сказала она, оборачиваясь. — Садись. Ешь. Остыло уже почти. Чонгук сел на край скамьи. Перед ним поставили тарелку: каша с тыквой, ломоть хлеба, кусок сыра и несколько вяленых помидоров, маслянистых и пахнущих чесноком. Он посмотрел на еду без энтузиазма, но желудок предательски заурчал. — Ну что, — спросила Мари, садясь напротив, — эвакуатор твой когда? Чонгук покачал головой. — Не приедет. Ни сегодня. Может, завтра. Я не знаю. — Понятно. — Мари сложила руки на столе. — А сам ты что думаешь? — Я... — Чонгук запнулся. Он ненавидел просить. Ненавидел быть в положении просящего. Но выбора не было. — Можно мне остаться ещё на одну ночь? Я понимаю, что вы не обязаны, и я постараюсь не мешать, но... — Да оставайся, — перебила Мари. — Не выгонять же тебя на дорогу. Но просто так оставаться у нас нельзя. Чонгук насторожился. — Что это значит? — Это значит — поможешь. — она посмотрела на него спокойно. — У нас каждый работает. Кто-то готовит, кто-то стирает, кто-то с детьми сидит. Ты тоже что-нибудь сделаешь. — Я могу заплатить. — Деньги мне не нужны. — Мария чуть усмехнулась. — Мне нужны руки. Сегодня вечером ужин на всех. Будешь помогать. — Я не умею готовить. Мари посмотрела на него с таким выражением, будто он сказал «я не умею дышать». — Совсем? — Совсем. — Чонгук чувствовал себя идиотом. — Я ем в столовой. Или заказываю доставку. Или хожу в ресторан. Дома у меня даже плита, кажется, до сих пор в заводской плёнке. Мари переглянулась с Сари. Тот прыснул в кулак. — Плита в заводской плёнке, — повторил он с восторгом. — Я не ослышался? — Не ослышался, — мрачно подтвердил Чонгук. Мари вздохнула тяжело, но без злости. Скорее, как вздыхают над неразумным ребёнком. — Значит, научишься. Сари покажет. Он у нас тоже не повар, но картошку чистить умеет. И ты научишься. — Я не... — Научишься, — повторила она тоном, не допускающим возражений. — Это не сложно. И это честно. Ты живёшь, ты помогаешь. У нас так. Чонгук посмотрел на неё. Потом на Сари, который всё ещё улыбался. Потом на свою тарелку с кашей, которая уже совсем остыла. — Ладно, — сказал он. — Вот и хорошо. — Мария поднялась. — Ешь давай. А потом Сари тебе всё покажет. Сари кивнул и подмигнул Чонгуку. Чонгук не нашёлся, что ответить. Он взял ложку и начал есть. Каша была холодной, но вкусной. И от этого было ещё тоскливее.   Он сидел за чужим столом, в чужой одежде, босой, без связи, без машины, без малейшего контроля над ситуацией. И теперь ему предстояло чистить картошку. С людьми, которые пели у костра, говорили на непонятном языке и считали, что каша — это нормальный завтрак. — Господи, — пробормотал он себе под нос, — как я вообще здесь оказался. — Судьба, — весело отозвался Сари, который услышал. — У нас в это верят. Ты просто пока не понял, зачем ты здесь. Но поймёшь. Все понимают. Рано или поздно. Чонгук промолчал. Он не верил в судьбу. Он верил в графики, дедлайны и правильно оформленные документы. Но сейчас ни один из этих инструментов не работал. После завтрака Сари потянул его за собой снова во двор, через те же лабиринты проходов между домами, сараями и навесами. Чонгук шёл босиком, и с каждым шагом это ощущение становилось всё более... приятным. Земля была разной: то мягкой и пыльной, то утоптанной и твёрдой, то усыпанной мелкой галькой, которая впивалась в пятки. Он морщился, но не жаловался. Не хватало ещё, чтобы этот парнишка решил, будто он неженка. — Мы куда? — спросил он, когда они миновали колодец и свернули за дальний сарай. — В огород, — бросил Сари через плечо. — Мари сказала — ты помогаешь. Значит, помогаешь. У нас тут дел полно. Огород оказался неожиданно большим. Чонгук ожидал увидеть несколько грядок с зеленью, что-то скромное, деревенское. Но это было целое поле, разбитое на участки: помидоры, подвязанные к деревянным кольям, перец, баклажаны, кабачки с огромными листьями, какие-то травы, которые он не мог опознать, и картошка, много картошки, целые ряды, уходящие к забору. Дальше, за огородом, виднелись яблони и что-то вроде вишнёвых деревьев. Всё это было ухоженным, но не идеальным, сорняки пробивались кое-где, земля была неровной, но чувствовалось, что за ней следят. У грядок уже работали люди. Две женщины, одна постарше, с платком на голове, вторая молодая, с длинной косой, пололи сорняки. Мужчина с закатанными штанами носил воду в вёдрах от колодца. Дети, опять дети, везде эти дети, собирали упавшие яблоки в корзину. — Вот, — Сари остановился у грядки с чем-то зелёным. — это укроп. Его надо собрать. Часть на ужин, часть сушить. Ты как, отличаешь укроп от петрушки? Чонгук посмотрел на грядку. Зелень была... ну, зелёной. Пахла она знакомо, но на вид он бы не отличил её от чего угодно ещё. — Отличу, — соврал он. — Молодец. — Сари явно не поверил, но спорить не стал. — Собирай в пучки, связывай вот этой верёвкой. Я скоро вернусь, меня ещё к Мари позвали. Справишься? — Справлюсь, — сказал Чонгук таким тоном, каким обычно говорил «я разберусь с этим проектом к пятнице». Но проект был — укроп. И он понятия не имел, с какой стороны к нему подойти. Сари убежал. Чонгук остался один. Ну, не совсем один, вокруг были люди, и они на него смотрели. Особенно та молодая женщина с косой, та самая, что вчера вечером сверлила его взглядом у костра. Теперь она стояла, выпрямившись, и смотрела на него в упор.  Чонгук сделал вид, что не замечает. Присел на корточки у грядки и начал рвать зелень надеясь, что это действительно укроп, а не какой-нибудь сорняк, который здесь зачем-то выращивают. — Это его рубашка? Голос раздался совсем рядом. Чонгук поднял голову. Женщина с косой стояла в двух шагах. Она не представлялась. — Что? — переспросил он. — Рубашка. — повторила она. — Это Тэхёна, да? Чонгук выпрямился. Он был выше неё, но она держалась так, будто это не имело значения. — Да, — сказал он ровно. — Моя была грязная. Он дал мне эту. Девушка ничего не ответила. Только посмотрела на него ещё раз долгим, тяжёлым взглядом, и вернулась к своей грядке. Но он чувствовал: она ещё не закончила. И она была не одна такая. Ещё одна женщина постарше, та, что работала дальше, тоже поглядывала на него с каким-то странным выражением. Не враждебным. Скорее, удивлённым. Как будто он носил не рубашку, а корону. — Что не так с этой рубашкой? — пробормотал Чонгук себе под нос. — Всё так, — раздался голос сбоку. Он обернулся. Мужчина с вёдрами, тот самый, с седыми висками,  проходил мимо и остановился. — Просто Тэхён никому свою одежду не даёт. — сказал он спокойно. — Вообще. — Что значит «вообще»? — То и значит. — Мужчина пожал плечами. — У нас так: если альфа даёт омеге свою вещь — это знак. Это значит, он берёт его под защиту. Не насовсем. На время. Но всё равно. Чонгук переваривал информацию. — Под защиту? От кого? — От всех, — просто ответил мужчина. — от чужих, от своих, от любых неприятностей. Пока ты в этой рубашке, тебя никто не тронет. Даже те, кому ты вчера по лицу дал. — он усмехнулся. — Хотя ему ты уже дал. Так что защита, считай, обоюдная. И пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Чонгук стоял и смотрел на свою, нет, на его, рубашку. На вышивку по вороту. На закатанные рукава. На то, как ткань сидела на плечах свободно, но почему-то правильно. «Он берёт его под защиту». Он вспомнил слова Тэхёна: «я тебе дам одежду, и всё». Сказано было буднично. Без пафоса. Без объяснений. А на деле целый ритуал. Целое заявление. — Чёрт, — пробормотал Чонгук. И снова не знал, что имеет в виду. Он вернулся к укропу. Собирал его молча, связывал пучки верёвкой криво, неловко, явно не так, как надо. Солнце поднималось выше, припекало. Пот стекал по вискам. Он вытирал его плечом и продолжал рвать зелень. И в какой-то момент поймал себя на том, что поднял голову и обводит взглядом двор. Сад. Огород. Людей. Мужчину у колодца. Детей с яблоками. Женщину у грядок. Ещё одну женщину. Мужчину у сарая. Он искал Тэхёна неосознанно. Просто скользил взглядом по лицам и фигурам, проверяя: здесь? нет? здесь? Нет. Тэхёна нигде не было. Чонгук осознал, что делает, и резко одёрнул себя. Вернул взгляд к грядке. Сжал в руке пучок укропа так, что тот захрустел. — Прекрати, — сказал он себе. Он не знал, что именно «прекрати». Искать глазами альфу, который дал ему рубашку и исчез? Думать о том, что эта рубашка значит? Чувствовать это странное, незнакомое, раздражающее тепло где-то под рёбрами? Просто прекрати. Он продолжил работать. — Ты что делаешь?! Голос Сари раздался так внезапно, что Чонгук чуть не выронил пучок зелени. Он обернулся. Сари стоял в проходе между грядок, уперев руки в бока, и смотрел на него с выражением глубочайшего изумления. — Собираю укроп, — ответил Чонгук. — Это, — Сари ткнул пальцем в его руки, — петрушка. Укроп вон там. Слева. Который с жёлтыми цветочками. Чонгук посмотрел на свою работу. Потом на грядку слева. Потом снова на Сари. — Я знал. — Нет, не знал. — Знал. Просто перепутал. — Ты перепутал укроп с петрушкой, — медленно, как ребёнку, объяснил Сари. — Это два самых простых растения в мире. Сари засмеялся открыто, звонко, ничуть не обидно. Присел рядом, взял из рук Чонгука зелень и начал перебирать быстро, ловко, отделяя нужное от ненужного. Чонгук сидел на корточках, смотрел на его пальцы, мелькающие над грядкой, и чувствовал себя...лишним. Как будто он здесь был предметом мебели, который поставили не в тот угол. — Ладно, — сказал Сари, не переставая работать. — ты сиди. Я сам. Так быстрее. Чонгук открыл рот. Хотел возразить. Но промолчал. Потому что Сари действительно делал это быстрее. В десять раз быстрее. И лучше. И ему, честно говоря, не хотелось больше сидеть на корточках и рвать траву, которая оказалась не той травой. Он сел на край деревянного ящика, вытянул босые ноги и стал просто смотреть. И тут его взгляд снова упал на девушку с косой. Она всё ещё поглядывала на него, уже не в упор, а украдкой. Но всё равно. Это раздражало. — Сари, — позвал он. — М? — Почему она на меня так смотрит? — он кивнул в сторону девушки. — И вчера смотрела. И сегодня. Я ей что-то сделал? Сари поднял голову, проследил за его взглядом и вдруг усмехнулся. — А, это Лейла. Не обращай внимания. Она ревнует. — Ревнует? К кому? — К тебе. — Сари сказал это так, будто это было самой очевидной вещью в мире. — Ты в рубашке Тэхёна ходишь. Чонгук нахмурился. — Мне уже сказали, что это какой-то знак. Защита или что-то такое. Это правда? — Правда. — Сари ловко перевязал пучок укропа и отложил его в корзину. — У нас так: если альфа даёт омеге свою одежду это значит, что он его под защиту берёт. Типа «этого не трогать». Вообще никому. А если альфа — это Тэхён, то это вообще... — он замялся, подбирая слово, — событие. — Почему? — Потому что он никому раньше не давал. — Сари взял новый пучок. — Вообще. Я сколько себя помню никому. А тут ты. — он хмыкнул. — Лейла на него уже года два глаз положила. И не только она. У нас тут омег много, и почти все... ну, ты понял. Чонгук перевёл взгляд на Лейлу. Та, почувствовав, что говорят о ней, отвернулась и сделала вид, что очень занята баклажанами. — Они что, все за ним бегают? — спросил Чонгук с ноткой брезгливости в голосе. — Ну, не то чтобы бегают. Но он альфа видный. И холостой. Сам посмотри. Чонгук не стал смотреть. Ему не нужно было смотреть. Он и так помнил тёмные кудри, смуглую кожу, серьгу, браслеты и голос низкий, бархатный. И этот взгляд... прямой, спокойный, слишком уверенный. Он тряхнул головой. Отогнал. — И что, они теперь все будут на меня злиться? Из-за рубашки? — Не все. Но некоторые да. — Сари пожал плечами. — Ты не переживай. Ты же здесь не навсегда. Уедешь, и всё забудется. А рубашку вернёшь. — Конечно, верну, — резче, чем хотел, сказал Чонгук. Но мысль о том, чтобы вернуть рубашку, вдруг оказалась... не то чтобы неприятной. Просто странной. Он снова тряхнул головой. Снова отогнал. Сари тем временем уже закончил с укропом, собрал корзину и поднялся. — Пойдём, отнесём на кухню. Потом ещё картошка. И перец. И яблоки для пирога. У нас сегодня, кажется, будет что-то грандиозное. Мари, когда гостей принимает, всегда готовит так, будто армию кормит. Чонгук встал с ящика и пошёл за ним. Босые ноги уже почти привыкли к земле. Почти. Они шли через двор, мимо колодца, мимо сарая. Чонгук нёс корзину тяжелее, чем ожидал. Сари что-то болтал про сорта перца, про то, какой из них острый, а какой сладкий, и как это определять по форме. Чонгук слушал вполуха. И вдруг поймал себя на том, что снова оглядывает двор. Колодец. Сарай. Навес. Яблони. Люди. Нет. Он отвёл взгляд. Посмотрел под ноги. На корзину. На свои босые пальцы, торчащие из-под края чужих штанов. — Что за кошмар, — пробормотал он. — Что? — переспросил Сари. — Ничего. Пойдём. — Вот! — Сари водрузил корзину на стол с таким торжеством, будто это была не зелень, а как минимум королевская корона. — Мари, смотри! Чонгук всё собрал! Чонгук замер в дверях. Он видел, как Мари обернулась от казана, вытерла руки о фартук и подошла к столу. Она заглянула в корзину, покопалась в зелени пальцами, теми самыми, короткими и сильными, и удовлетворённо кивнула. — Нормально, — сказала она. — Для первого раза очень нормально. Петрушка отдельно, укроп отдельно. Даже не перепутал. — Он сначала перепутал! — радостно добавил Сари, и Чонгук мысленно проклял тот момент, когда решил, что этот парнишка его союзник. — Но потом научился! Я ему показал, и он сам! Своими руками! Мари перевела взгляд на Чонгука. Тот стоял у двери босой, в чужой рубашке, с пальцами, испачканными землёй, и чувствовал, как краска заливает лицо. Он не краснел так с тех пор, как в школе его вызвали к доске решать задачу, которую он не сделал. Но тогда это была злость. А сейчас что-то другое. Стыд. Настоящий, жгучий, непривычный. Потому что он ничего не сделал. Ну, почти ничего. Сидел на ящике. Потом пару раз ткнул ножом в перец. Один кабачок угробил. Это не «собрал». Это не «молодец». Это даже на четвёрку не тянет, а Сари расписывает, будто он подвиг совершил. — Я не... — начал он, но Мари перебила. — Молодец, — сказала она коротко. И в этом «молодец» было не так много тепла. Как будто она действительно считала, что это нормально. Что человек, который вчера ударил альфу при всём таборе, сегодня может стоять перед ней с грязными руками и корзиной укропа, и это и есть жизнь. Чонгук отвёл взгляд. Уставился в пол. Деревянные половицы. Шерстяной половик. Сено, прилипшее к босой пятке. — Я пойду... ещё в огород, — сказал он глухо. — Там яблоки. — Иди, — разрешила Мари. — Сари, покажи ему, какие для пирога брать. Кислые не трогайте, те на компот пойдут. Сари кивнул и, проходя мимо Чонгука, легонько толкнул его плечом. — Видишь? Ты наша гордость. Ещё пара дней и будешь коз доить. — У вас есть козы? — Нет. Но если задержишься, заведём. Чонгук фыркнул и вышел за ним во двор. Стыд всё ещё сидел внутри, горячий и липкий. Но вместе с ним появилось и другое что-то похожее на упрямство. Нет. Не похожее. Это и было упрямство. Если уж он здесь застрял, если уж эти люди его кормят и одевают, он не будет сидеть на ящике. Он правда научится. Правда поможет. Не потому что ему нравится. А потому что иначе стыдно. И когда они вернулись к грядкам, он уже не спрашивал, можно ли ему просто смотреть. Он брал корзину и шёл туда, куда показывал Сари. Срезал. Собирал. Путал. Снова срезал. Один раз наступил на грабли, которые кто-то оставил в траве, и рукоятка смачно прилетела ему по плечу. Сари прыснул. Чонгук выругался сквозь зубы и продолжил работать. Солнце перевалило за полдень. Жара стала мягче. Где-то за сараем снова запели, на этот раз не у костра, а просто так, в тени. Женский голос, низкий и тягучий. Кто-то подпевал. Чонгук стоял на коленях у грядки, пытаясь понять, какой кабачок уже можно срезать, а какой ещё нет. Нож в руке был неудобным, рукоятка скользила. Он занёс лезвие и замер в нерешительности. И тогда воздух за его спиной изменился. Он не услышал шагов. Не услышал вообще ничего, только песня вдалеке и стрекот кузнечиков. Но вдруг стало... теснее. Как будто само пространство уплотнилось. А потом запах. С нотами чего-то пряного, что Чонгук уже начинал узнавать. Не мог не узнать. Он замер. Нож дрогнул в пальцах. — Этот бери, — раздался голос над ухом. Тэхён стоял прямо за ним так близко, что Чонгук чувствовал тепло его тела, хотя между ними ещё оставалось расстояние. Совсем небольшое. Неприличное. — Вон тот, левый, — продолжил Тэхён, и его дыхание коснулось кожи за ухом Чонгука. — видишь, полоски светлые? Значит, спелый. А правый пусть ещё повисит. Молодой слишком. Чонгук не обернулся. Что-то держало его на месте. Скорее, нежелание показывать, как на него действует этот голос. — Я разберусь, — сказал он, и получилось суше, чем хотелось. — Я вижу, — ответил Тэхён. Он не двигался. Не отступал. Его присутствие накрывало, как волна — тёплая, тяжёлая, неизбежная. — Ты вообще быстро учишься. Для городского. Чонгук сжал нож и всё-таки повернул голову. Теперь их лица оказались совсем близко. Слишком. Чонгук видел каждую деталь: тёмные глаза с золотыми искорками от солнца, пробивающегося сквозь листву. Кольца на пальцах. Серьгу. И эти губы чуть изогнутые. — Тебе идёт земля на пальцах, — сказал Тэхён негромко. — и моя рубашка. — Это временно. — Я знаю. Пауза. Долгая. Слишком долгая для случайного разговора у грядки с кабачками. — Ты долго собираешься так стоять? — спросил Чонгук. — А тебе мешает? Чонгук не ответил. Потому что ответить честно он не мог. А врать не хотелось. Тэхён чуть отстранился ровно настолько, чтобы дать ему вздохнуть. Но взгляд остался. Держал. Не отпускал. — Ты справляешься, — сказал он. Не вопрос. Не комплимент. Констатация. — Я знал, что справишься. И ушёл так же бесшумно, как появился. Чонгук выдохнул. Оказывается, всё это время он почти не дышал. Он посмотрел на кабачок. На нож. На свои пальцы в земле. И почувствовал, как по спине всё ещё бегут мурашки от того места, где только что касалось дыхание Тэхёна. — Чёрт, — пробормотал он. Сари, который всё это время тактично перебирал яблоки на другом конце огорода, вдруг оказался рядом. Видимо, решил, что уже можно. — Он к тебе неровно дышит, — сообщил он доверительным шёпотом. — Он просто мимо проходил. — Ага. — Сари хмыкнул. — У нас тут огород не проходной двор вообще-то. Сюда специально ходить надо. Чонгук ничего не ответил. Он срезал левый кабачок, тот самый, с бледными полосками, и положил в корзину. — Пойдём. Яблоки. — Пойдём, — согласился Сари. Но улыбка у него была до ушей. С корзиной яблок они возвращались через весь двор. Чонгук шёл чуть позади Сари, переступая через разбросанные игрушки и ведро с водой, которое кто-то оставил прямо на тропинке. Босые ноги уже не вздрагивали от каждого камешка, то ли кожа привыкла, то ли он просто устал обращать внимание. Тэхён стоял у дальнего навеса, там, где вчера Чонгук впервые поймал его взгляд. Он был не один. Рядом с ним, почти вплотную, была Лейла, она говорила что-то быстро, эмоционально, жестикулируя. Коса её была перекинута через плечо, и она то и дело поправляла её медленно, почти лениво, как поправляют волосы, когда хотят, чтобы на них посмотрели. Тэхён слушал. Стоял, прислонившись плечом к столбу навеса, скрестив руки на груди. На губах лёгкая, снисходительная улыбка. Ему было комфортно. Он был в своей среде. Лейла сказала что-то особенно эмоциональное, всплеснула руками, коснулась его плеча легко, почти невесомо. Тэхён не отстранился. Но и не подался навстречу. Он просто стоял и слушал. А потом вдруг повернул голову. Их взгляды встретились. Чонгук не отвёл глаз. Не смог. Просто смотрел. На эту рубашку, расстёгнутую у ворота. На кольца, блестящие на пальцах. На серьгу, качнувшуюся от движения. И Тэхён смотрел в ответ поверх головы Лейлы, которая всё ещё что-то говорила, не замечая, что её уже не слушают. А потом он улыбнулся. Не так, как Лейле снисходительно и расслабленно. А так, как улыбался только ему. Уголком губ. С огоньком в глазах. Как будто говорил: «Видишь? Она старается. А я всё равно смотрю на тебя». И тогда, не отводя взгляда от Чонгука, он вскинул руку и медленно, лениво провёл пальцами по своим волосам. Кудри скользнули между пальцев, упали на плечи. Движение было небрежным, но в этой небрежности было столько собственнической, цыганской уверенности, что у Чонгука перехватило дыхание. Тэхён не красовался. Он просто знал, что на него смотрят. И хотел, чтобы смотрели. Хотел, чтобы Чонгук смотрел. Лейла наконец заметила, что её не слушают. Проследила за его взглядом и осеклась на полуслове. Её улыбка погасла. Она перевела взгляд с Тэхёна на Чонгука, потом обратно. Что-то мелькнуло в её глазах. Чонгук отвёл взгляд первым. И пошёл дальше, обгоняя Сари, который что-то удивлённо крикнул ему вслед. Корзина с яблоками стукнула о бедро. Он не обернулся. Но кожей чувствовал, Тэхён всё ещё смотрит и улыбается. И, кажется, поправляет браслет на запястье медленно, задумчиво, провожая его взглядом. А Лейла всё ещё стояла под навесом. Только теперь она смотрела не на Тэхёна. Она смотрела вслед Чонгуку. И её глаза не были дружелюбными. Потому что она поняла то, что Чонгук ещё отказывался признавать: этот городской омега только что перешёл ей дорогу, даже не заметив. Даже не приложив усилий. Просто потому что Тэхён выбрал смотреть на него. И от этого было ещё обиднее. — Эй, ты чего? — Сари догнал его у самой кухни. — Чуть в курятник не свернул. — Задумался. — О чём? — Ни о чём. — Чонгук поставил корзину на стол у входа. — Яблоки принесли. Что дальше? Мари, которая как раз выходила из кухни с пустым ведром, кивнула на дверь. — Дальше мыть и резать. Тонко, для пирога. Сари покажет. Только смотрите мне, без пальцев в начинке. — Постараемся, — пообещал Сари и потянул Чонгука внутрь. На кухне было шумно. Даже шумнее, чем утром. У печи хлопотали две женщины, одна месила тесто, вторая перебирала сушёные травы. Старуха, которую Чонгук видел у костра вчера, сидела на стуле в углу и чистила чеснок. Дети то и дело забегали, хватали что-то со стола и убегали обратно, и никто их не ругал. Пахло печёным тестом, корицей, мясным бульоном и чем-то сладким. Чонгук взял нож, придвинул к себе миску с яблоками и принялся резать. Медленно. Осторожно. Стараясь не повторить историю с кабачком. Сари сидел напротив и тоже резал, но у него выходило в три раза быстрее и в десять раз ровнее. — Слушай, — начал Чонгук, глядя в миску. — А как у вас тут вообще всё устроено? — В смысле? — Ну, кто чем занимается. Ты, Мари, те женщины у печи, дети, старуха, тот мужчина с вёдрами, Лейла... — он осёкся на имени, но продолжил, — все остальные. Вы живёте вместе, но как-то же это работает. Кто за что отвечает? Сари отложил нож и задумался. — Ну, смотри. У нас тут не как в городе, где каждый сам за себя. У нас всё общее. Двор общий, еда общая, дети общие. Если ты живёшь в таборе, ты часть семьи. Не важно, родственник или нет. Если тебя приняли, ты свой. А свои помогают. — И кто что делает? — Альфы в основном работают снаружи. — Сари загнул палец. — Строят, чинят, ездят в город за вещами. Ну, и защищают, если что. У нас без этого нельзя. Омеги и девушки, и парни занимаются домом. Готовят, стирают, с детьми сидят, за огородом следят. Но это не значит, что альфа не может готовить. Может, если захочет. Тэхён, например, отлично готовит. Чонгук чуть сильнее сжал нож. Яблоко хрустнуло. — Тэхён? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну да. — Сари, кажется, ничего не заметил. — Он вообще много что умеет. Он у нас, можно сказать, главный альфа. После отца, но отец старенький уже, редко выходит. Так что Тэхён за всё отвечает. Если что-то случается, к нему идут. Он решает. — Главный альфа, — повторил Чонгук, нарезая яблоко на дольки. — Ага. Омеги за ним толпами ходят. — Сари хмыкнул. — Но он никого не выбирает. Говорит, не видит смысла, если не своё. А что такое «своё» никто не понимает. Может, и сам не понимает. — он покосился на Чонгука. — До недавнего времени. Чонгук сделал вид, что не услышал последней фразы. Он сосредоточенно резал яблоко, хотя дольки получались неровными: одна толстая, другая тонкая, третья вообще непонятной формы. — А омеги? — спросил он, меняя тему. — Они что, только по дому? И всё? — Не только. — Сари пожал плечами. — Кто-то поёт, кто-то танцует, кто-то шьёт. У нас Лейла, например, вышивает, у неё вся юбка своими руками расшита. Красиво. И поёт хорошо. Она вообще талантливая. Только характер вредный. — Я заметил, — сухо сказал Чонгук. — Не обижайся на неё. — Сари махнул ножом. — Она просто ревнует. Я же говорил. Она к Тэхёну давно неровно дышит. Думает, что у неё шансы. А тут ты в его рубашке. Представляешь? Чонгук представил. И что-то внутри неприятно сжалось. Он вспомнил, как Лейла улыбалась Тэхёну. Как Тэхён улыбался ей в ответ. И эта картинка не шла у него из головы, сколько бы он ни пытался сосредоточиться на яблоках. — Мне всё равно, — сказал он, отрезая очередную кривую дольку. — Я здесь временно. — Ну-ну, — сказал Сари. Они ещё какое-то время работали молча. Дети снова забежали на кухню, на этот раз стащили ломоть хлеба и убежали, хохоча. Женщина у печи что-то крикнула им вслед не зло, а скорее для порядка. Старуха в углу чистила чеснок и напевала что-то под нос.  — У вас тут шумно, — сказал Чонгук. Но сказал без раздражения. Просто констатировал факт. — Ага, — согласился Сари. — Всегда так. Но ты уже не такой дёрганый, как вчера. Привыкаешь? Чонгук задумался на секунду. Привыкал ли он? Он всё ещё хотел уехать. Всё ещё скучал по своей квартире. Но этот шум постоянный, вездесущий уже не бил по нервам так, как вчера. Может, он просто устал. Может, дело было в рубашке. Может, в чём-то ещё. — Не знаю, — сказал он честно. — Посмотрим. Сари улыбнулся. — Это уже лучше, чем «меня тут всё бесит». Прогресс. Чонгук не ответил. Он взял очередное яблоко и начал резать. За окном мелькнула знакомая фигура. Тэхён проходил через двор, один, без Лейлы. Чонгук поймал себя на том, что провожает его взглядом. На секунду. Не больше. Потом снова посмотрел на нож, на яблоко, на свои пальцы, испачканные соком. «Ревность? — подумал он. — Нет. Глупость какая. Просто не люблю, когда на меня смотрят зло. А он пусть улыбается кому хочет. Мне всё равно». Но яблоко он резал чуть более резко, чем нужно. Остаток дня пролетел незаметно, и это было странно, потому что Чонгук вообще-то привык считать каждую минуту. В офисе время измерялось дедлайнами, встречами и отчётами. Здесь количеством нарезанных овощей, сбеганных за водой вёдер и детских криков, которые к вечеру стали не тише, а, кажется, громче. После яблок была картошка. Много картошки. Чонгук чистил её криво, медленно, срезая слишком много кожуры, но чистил. Сари сидел рядом и болтал без умолку: про то, как в прошлом году на этом самом месте жарили целого барана, про то, что Мари когда-то танцевала лучше всех в таборе, про то, что скоро еще придут люди и будет ещё шумнее. Чонгук слушал вполуха, но уже не раздражался. Просто шум. Фон. Как радио в машине. Потом его отправили носить воду. Потом расставлять тарелки на длинном столе во дворе. Потом помогать тащить скамейки. Он делал всё молча, без энтузиазма, но и без протеста. Просто делал. Босые ноги уже окончательно привыкли к земле. Рубашка Тэхёна прилипла к спине, он снова вспотел, и мысль о том, чтобы ещё раз сходить в душ, стала почти навязчивой. Но душа не было. Был только уличный душ с бочкой, и он решил, что дойдёт до него позже. После ужина. Если будут силы. Когда солнце начало садиться, двор преобразился. Чонгук не заметил, в какой момент это произошло, просто вдруг понял, что вокруг снова горят огни. Не только костёр в центре, его как раз разжигал тот самый мужчина с седыми висками, но и фонари: керосиновые лампы на столах, свечи в стеклянных банках, развешанные по веткам яблонь. Это было... красиво. Не так, как в городе, не стерильно, не продуманно дизайнером. А как-то по-домашнему. Уютно. Народу собралось ещё больше, чем вчера. Чонгук заметил несколько новых лиц, видимо, те самые, о которых говорил Сари, или просто соседи, которых он раньше не видел. Женщины несли блюда с едой: мясо, овощи, хлеб, пироги. Мужчины расставляли стулья и скамейки. Дети, как всегда, носились между всеми, но теперь их движение не казалось Чонгуку хаотичным, он уже начал узнавать некоторые лица. Вон та девочка с красной лентой в волосах — она вчера дергала его за рукав. Вон тот мальчишка со сбитой коленкой — он спрашивал, правда ли Чонгук ударил Тэхёна. Они больше не казались ему безликой ордой. Они становились... просто детьми. Шумными, надоедливыми, но детьми. Чонгук стоял у стены дома, вытирая руки о ткань своих штанов, вернее, Тэхёна, и думал о душе. О том, как хорошо было бы сейчас стоять под горячей водой. О том, что его квартира, наверное, сейчас пустая и тихая. О том, что кофемашина ждёт его. И ванна ждёт. И... Он осёкся. Потому что увидел Тэхёна. Тот сидел на низкой скамейке у костра, чуть в стороне от основной суеты. В руках у него была старая гитара с потёртым лаковым покрытием и выцветшей декой. Он не играл пока, просто держал её, перебирая струны длинными пальцами. Кольца на этих пальцах поблёскивали в свете костра. Он был сосредоточен. Что-то подкручивал, подтягивал колки, слушал звук. Вокруг него уже собрались дети. Мальчишка с коленкой сидел прямо на земле у его ног и смотрел на гитару с таким благоговением, будто это было что-то магическое. Девочка с красной лентой стояла рядом и что-то спрашивала, Чонгук не слышал, что именно, но видел, как Тэхён наклонился к ней и ответил. Она кивнула и села рядом. Подошли ещё двое. Чонгук засмотрелся. Он не знал, сколько простоял так, может, минуту, может, больше. Он видел, как Тэхён показывает детям что-то на грифе, кажется, аккорд. Как ставит их маленькие пальцы на струны, поправляет. Как улыбается, когда у кого-то получается. И в этой улыбке не было той ленивой, наглой уверенности, которую Чонгук видел раньше. Было что-то другое. Тёплое. Спокойное. Длинные пальцы Тэхёна пробежались по струнам негромко, пробно. Гитара отозвалась мягким звуком. Дети замерли. Кто-то из них что-то спросил, и Тэхён ответил, Чонгук опять не расслышал слов, но увидел, как мальчишка с коленкой засмеялся. И вдруг Тэхён поднял голову. Их взгляды встретились. Чонгук замер. Он не отвёл глаз, не смог. Тэхён смотрел на него через весь двор, через дым костра, через детские головы и звуки музыки, которая уже начинала звучать где-то рядом. Смотрел так же, как вчера, прямо, не моргая. Но теперь в его взгляде было что-то ещё. Что-то, чего Чонгук не мог назвать. Тэхён чуть улыбнулся уголком губ, почти незаметно. И опустил глаза обратно к гитаре. Чонгук выдохнул. Оказывается, он всё это время не дышал. — Чонгук! Голос Сари вырвал его из оцепенения. Тот стоял у стола с едой и махал ему рукой. — Иди сюда! Мари сказала, ты должен попробовать пирог, пока всё не разобрали! Он с яблоками, которые ты резал! Чонгук моргнул. Посмотрел на Сари. Потом снова туда, где сидел Тэхён. Но Тэхён уже не смотрел на него. Он перебирал струны, и дети вокруг него начали хлопать в ладоши, попадая в ритм. — Иду, — сказал Чонгук. И пошёл к столу, стараясь не думать о том, почему его сердце всё ещё бьётся быстрее обычного. Чонгук держал в руках глиняную тарелку с неровным краем и смотрел на кусок, который ему вручила Мари: большой, щедрый, с хрустящей корочкой. — Ну? — Мари стояла напротив, скрестив руки на груди. — Ешь давай. Не отравишься. Чонгук откусил. Пирог был тёплым, мягким, и яблоки в начинке — те самые, что он резал днём, криво и неумело, — оказались сладкими, чуть с кислинкой. Тесто таяло во рту. — Нормально, — сказал он. — «Нормально»? — Мари приподняла бровь. — Это лучший пирог в твоей жизни.  Чонгук не стал спорить. Он доел кусок, потом, сам не заметил, как взял второй. И только когда тарелка опустела, осознал, что за весь день съел только кашу утром и вот это сейчас. И что ему, кажется, было вкусно. По-настоящему вкусно. Не как в ресторане, где всё идеально сервировано, но без души. А как-то... иначе. Как дома. Хотя он уже забыл, что это такое. — Ладно, — сказал он, отставляя тарелку. — Хороший пирог. Очень. Мари кивнула с таким видом, будто это было очевидно с самого начала. Ужинали во дворе. Длинный стол ломился от еды. Люди сидели на скамейках и прямо на земле, на пледах и подушках. Кто-то ел, кто-то уже пел, кто-то смеялся так громко, что слышно было, наверное, на другом конце деревни. Чонгук сидел с краю, рядом с Сари, который снова что-то рассказывал, на этот раз про то, как в прошлом году один из их парней случайно поджёг сарай, и всем табором тушили. Чонгук слушал не очень внимательно, но кивал, иногда даже хмыкал. Он ел мало потому что не привык есть в таком шуме. Но отвращения не было. Того самого, вчерашнего, когда его передёргивало от каждого прикосновения и каждого взгляда. Сейчас он просто сидел. Просто ел. Просто смотрел, как эти люди живут громко, открыто, без масок. Странные. Непонятные. Но не плохие.

MISHERAL - цыганская

После ужина костёр разгорелся ярче. Кто-то принёс ещё дров, кто-то ещё вина в глиняном кувшине. Музыка началась сама собой, без объявления. Но когда поднялся Тэхён, всё изменилось. Он потянулся, хрустнул шеей, повёл плечами широко, вольно, как зверь, который разминает мышцы перед прыжком. Гитара на потёртом ремешке легла у бедра. Браслеты звякнули. Кто-то присвистнул. Зара, проходившая мимо с кувшином, толкнула его локтем в бок, он поймал её за талию, развернул вокруг себя и отпустил, даже не глядя. Она засмеялась, шлёпнула его по плечу и пошла дальше. Чонгук смотрел. Он сидел на скамейке у стены дома, скрестив руки на груди. Со стороны могло показаться, что ему скучно. Но пальцы, сжимавшие локоть, побелели. Тэхён ударил по струнам. Гитара отозвалась низко.. Кудри упали на лицо, он мотнул головой, отбрасывая их назад, и запел. Голос пошёл низом, с хрипотцой, с той самой цыганской горчинкой, которая пробирает до костей. — Эх, любовь, мне знакома её боль... Он двинулся по кругу. Не шёл, а струился. Остановился у Лейлы. Та вскинула подбородок, готовая к чему-то, но он просто склонился к ней, заглянул в глаза, подмигнул и пошёл дальше, оставив её с полуоткрытым ртом и вспыхнувшими щеками. Чонгук заметил это. Заметил, как Лейла проводила Тэхёна взглядом. Заметил, как она потом покосилась на него быстро, ревниво. Что-то внутри неприятно сжалось. Он заставил себя разжать пальцы на локте. Тэхён уже был у стариков. Он прошёлся мимо них, и каждый получил что-то своё: одному кивок, другому короткий хлопок по плечу, третьему обрывок фразы на их языке, от которого старуха в платке засмеялась беззубым ртом и замахала на него рукой. Он был в своей стихии. Он был их. И они его обожали. — Я в щи, танцы, вина пацанам! Поляна не сметёт сама себя! Он крутанулся на месте. Гитара на ремешке мотнулась следом. Кто-то из мужчин вскинул руку, и Тэхён на ходу ударил по его ладони, хлопок вышел громким, как выстрел. Толпа взревела. Женщины уже покачивали бёдрами в такт. Дети выскочили в круг и принялись скакать вокруг него, он ловко обходил их, не сбавляя ритма, и при этом успевал подмигнуть каждому. Чонгук смотрел. Он видел, как Тэхён двигается свободно, раскованно, будто музыка жила у него под кожей. Как он запрокидывает голову, когда гитара берёт высокую ноту. Как блестят кольца на пальцах, перебирающих струны. Как браслеты скользят по запястьям при каждом движении. Он был красивым, Чонгук уже признавал это, хоть и сквозь зубы. Но сейчас он был не просто красивым. Он был опасным. Потому что такой мужчина знает, чего хочет, и не привык получать отказ. Тэхён повернулся к нему. Их взгляды встретились всего на секунду. Чонгук не отвёл глаз. Тэхён усмехнулся и продолжил петь. Но теперь он двигался иначе. Медленнее. Целенаправленнее. Толпа расступалась перед ним сама. — Тут самый сок девчат... сожрут тебя живьём... Он обошёл Чонгука. Тот не повернул головы, сидел прямо, глядя вперёд. Но спина напряглась. Тэхён встал за его плечом. Чонгук слышал его дыхание, чувствовал запах, дым, кожа, что-то пряное. А потом Тэхён наклонился. Медленно. Почти лениво. Его дыхание коснулось уха Чонгука за секунду до того, как голос пропел низко, хрипло, вкрадчиво: — Это он... сладкий, испорченный городской сын... чёрные глаза глядятся в ночь... Чонгук замер. По шее побежали мурашки. Он чувствовал, как горят щёки, как колотится сердце, как предательски дрогнули губы. Он сжал челюсть, пытаясь вернуть контроль над лицом. В этот момент Тэхён выпрямился и вышел из-за его спины. Встал перед ним. Гитара замолчала, последний аккорд повис в воздухе. Тэхён перекинул ремешок через голову и, не глядя, протянул инструмент в сторону. Сари, оказавшийся рядом, подхватил его, как драгоценность. И Тэхён остался стоять перед Чонгуком. Руки свободны. Плечи развёрнуты. Кудри растрёпаны. Кольца блестят в свете костра. В глазах — огонь. И эта улыбка... наглая, уверенная, цыганская. — А сможешь ли, барон, погибнуть за любовь? Он протянул руку ладонью вверх. Чонгук смотрел на него. На эту руку. На эти глаза. На эту дерзость, от которой перехватывало дыхание. Весь двор смотрел на них. И где-то глубоко внутри, там, где ещё вчера была только злость и раздражение, Чонгук почувствовал, как что-то сдвинулось. Что-то, чему он отказывался давать имя. Чонгук смотрел на него. На протянутую руку, ладонь вверх, пальцы чуть согнуты, кольца блестят. На эти тёмные глаза, в которых плясали отблески костра. — Один, — сказал он наконец. — Один, — подтвердил Тэхён. И когда Чонгук вложил свою ладонь в его, пальцы Тэхёна сомкнулись вокруг, тёплые, сухие, уверенные. Он потянул его вверх, к костру, к танцующим, и Чонгук пошёл за ним, чувствуя, как земля под босыми ногами становится теплее. Танец был... неловким. Чонгук не знал, куда девать руки. Куда смотреть и как двигаться. Он стоял напротив Тэхёна, прямой, зажатый, как струна, которую перетянули. Люди вокруг кружились, смеялись, а он просто стоял и чувствовал себя идиотом. Тэхён смотрел на него. Не торопил. Не смеялся. Просто смотрел с той самой ленивой, понимающей улыбкой, от которой у Чонгука всегда внутри что-то переворачивалось. — Ты танцуешь или кол проглотил? — спросил он наконец, и в голосе его была та самая знакомая смешинка. — Я предупреждал. — Предупреждал. — Тэхён взял его за руки. Не осторожно, как в прошлый раз, а уверенно, по-хозяйски. Пальцы с кольцами сомкнулись вокруг запястий. — Тогда смотри на меня. Не на них. На меня. И делай, как я. — Я не умею «как ты». — Умеешь. — Тэхён шагнул ближе. Теперь между ними почти не было расстояния. Чонгук чувствовал его запах. — Просто ты привык всё контролировать. А танец — это не контроль. Это свобода. Ты умеешь быть свободным? Чонгук поднял на него глаза. — Не знаю. — Тогда узнай. — Тэхён отпустил его запястья и вдруг положил руки ему на плечи. Развернул. Повёл. — Давай. Просто двигайся. Как хочешь. Хочешь — стой. Хочешь — топай. Хочешь — кружись. Здесь нет правил. — Нет правил? — Нет. — Тэхён наклонился к его уху и добавил тише, с той самой хрипотцой: — Кроме одного: не отводи взгляд. Танцуй для меня. Чонгук замер. Для него. Он должен был танцевать для него. Эта мысль вспыхнула где-то в груди и рассыпалась искрами. Он сделал шаг и еще один. Тэхён двинулся вместе с ним плавно, мягко, задавая ритм. Его бёдра качнулись, плечи развернулись, браслеты звякнули. Он танцевал так, как делал всё остальное, уверенно, свободно, будто тело само знало, что делать.   Чонгук попытался повторить. Получилось криво. — Нет, — сказал Тэхён, но без осуждения. — Не думай. Просто слушай музыку. — Я слушаю. — Нет. Ты анализируешь. Перестань анализировать. И он вдруг сделал что-то, от чего Чонгук чуть не споткнулся: он взял его за талию. Ладони легли на бока, пальцы сжались не больно, но властно. И притянул его ближе. Теперь их бёдра почти соприкасались. Чонгук чувствовал жар его тела даже сквозь ткань. Чувствовал, как движутся мышцы под рубашкой. Чувствовал, как его собственное сердце начинает биться где-то в горле. — Вот так, — прошептал Тэхён, и его дыхание коснулось виска Чонгука. — Левее. Теперь правее. Видишь? Ты уже танцуешь. Чонгук хотел сказать, что он не танцует, что он просто переступает с ноги на ногу, но тут Тэхён отпустил его и сделал шаг назад. А потом вдруг начал танцевать перед ним один, без партнёра, так, как танцевал бы для себя. И в этом было что-то такое заразительное, такое свободное, такое цыганское с этими браслетами, с растрёпанными кудрями, с полурасстёгнутой у ворота рубашкой, что Чонгук, сам не заметив как, улыбнулся. Коротко. Чуть-чуть. Но Тэхён заметил. — О! — Он остановился и указал на него пальцем. — Ты улыбнулся! Я видел! — Не улыбался. — Улыбался-улыбался. У тебя ямочка. Одна. Вот тут. — он ткнул пальцем в воздух рядом со своей щекой, подошёл ближе и вдруг коснулся его лица легко, самыми кончиками пальцев, прямо там, где была эта чёртова ямочка. — Это самое прекрасное, что я видел за сегодня. И я, между прочим, закат тоже смотрел. Чонгук почувствовал, как щёки теплеют. Он отвёл взгляд, но улыбка предательская всё ещё держалась в уголке губ. А пальцы Тэхёна всё ещё были на его щеке. Тёплые. С кольцами. Слишком близко. Музыка стала быстрее. Кто-то запел. Сари пронёсся мимо, крикнув что-то одобрительное, Чонгук не разобрал слов. Тэхён снова взял его за руки, и на этот раз Чонгук не сопротивлялся. Он двигался всё ещё неловко, всё ещё зажато, но уже не стоял столбом. Плечи чуть опустились. Дыхание стало ровнее. И где-то внутри, глубоко-глубоко, что-то начало отпускать. Не до конца. Но достаточно, чтобы он перестал считать минуты. — Ну вот, — сказал Тэхён, когда музыка стихла. — А ты говорил, не умеешь. — Я всё ещё не умею. — Умеешь. Просто не знал об этом. — он всё ещё держал его за руку. — Спасибо за танец. — Ты обещал один. — Я помню. — Тэхён отпустил его ладонь — медленно, не сразу. — Но я не обещал, что не приглашу тебя снова. Чонгук закатил глаза, но улыбка никуда не делась. Чонгук развернулся.   — А второй? — раздался голос за спиной. Он обернулся. Тэхён стоял всё там же и не думал уходить. Костер горел за его спиной, и в этом свете он выглядел... Чонгук не мог подобрать слова. Кудри растрепались от танца. Пуговицы на рубашке расстегнулись полностью, он не заметил, когда. Браслеты поблёскивали. А глаза тёмные, глубокие смотрели на Чонгука так, будто они были одни во всём дворе. — Какой второй? — спросил Чонгук, хотя прекрасно понял. — Танец. — Тэхён сделал шаг ближе. — Ты обещал один. Один закончился. Теперь второй. — Я не обещал второй. — А я не обещал, что не попрошу. Чонгук открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Логика хромала на обе ноги, но спорить с этим человеком было невозможно, он переворачивал любые аргументы с той же лёгкостью, с какой перебирал гитарные струны. — Ты же сказал, отстанешь, если не понравится, — предпринял он последнюю попытку. — Тебе понравилось, — сказал Тэхён. — С чего ты взял? — Ты улыбался. Я видел. Ямочка. Одна. Вот тут. — Он снова ткнул пальцем в воздух рядом со своей щекой, и это было так обезоруживающе, так непохоже на вчерашнего наглого альфу, что Чонгук растерялся. Тэхён протянул руку ладонью вверх. Ждал. Не давил. Просто стоял и смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего у Чонгука всё внутри переворачивалось. И Чонгук сдался. Он вложил свою ладонь в его медленно, будто пробуя воду. Пальцы Тэхёна сомкнулись вокруг, уже знакомо, уже привычно.  — Вот так, — сказал Тэхён негромко. — Молодец. И повёл его обратно в круг. Теперь танец был другим. Тэхён не держал дистанцию. Он притянул Чонгука к себе сразу, одним движением властно и по-хозяйски. Его ладони легли на талию, пальцы сжались. Чонгук почувствовал их жар даже сквозь ткань рубашки. Его собственной рубашки. Которую он носил. Которая пахла им. Их бёдра соприкоснулись. Чонгук вздрогнул снова от неожиданности, от остроты ощущения. Тэхён это почувствовал. Усмехнулся краем губ, но ничего не сказал. Они двигались медленно и тягуче. Тэхён вёл, и его тело говорило вместо слов. Каждое движение отдавалось в Чонгуке волной жара. Чувствовал, как бьётся его сердце сильно, ровно. Чувствовал его запах древесный, тёплый, с пряной нотой,  и от этого запаха кружилась голова. Тэхён наклонился к его уху. — Ты напряжён, — прошептал он. — Здесь. — его пальцы скользнули по спине Чонгука, остановились между лопаток, надавили легко, но ощутимо. — И здесь. — спустились ниже, к пояснице, задержались. — И здесь. — ладонь легла на бок, у самых рёбер, и Чонгук почувствовал, как большой палец описывает медленный круг.   Он замер. Дыхание перехватило. Тэхён притянул его ещё ближе. Теперь между их телами не было расстояния. Чонгук чувствовал жар его кожи. Чувствовал его дыхание на своей шее. Чувствовал, как бёдра Тэхёна двигаются в такт музыке медленно, глубоко, задавая ритм, которому невозможно было не подчиниться. Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В его взгляде плясали искры. Та самая цыганская кровь. Тот самый огонь. — Ты красивый, — сказал он. — я это уже говорил. Но повторю. Ты самый красивый из всех, кто стоял у этого костра. Чонгук сглотнул. Не отвёл взгляд. Тэхён чуть склонил голову. Его темные, глубокие глаза смотрели на Чонгука с каким-то новым выражением. Как будто он видел что-то, что ему нравилось. Очень. Он наклонился ближе. Медленно. Так медленно, что Чонгук мог считать удары сердца. Его лицо приближалось, смуглая кожа, припухшие от танца губы, горячее дыхание, которое смешивалось с его собственным. Чонгук замер. Ему показалось, ещё секунда, и они поцелуются. Прямо здесь. У костра. При всех. Его веки дрогнули. Он хотел закрыть глаза. Уже почти закрыл, ресницы затрепетали, дыхание остановилось, сердце пропустило удар. Но ничего не произошло. Тишина. Только музыка. Только треск костра. Только его собственное сердце, которое колотилось. Чонгук открыл глаза. Тэхён был всё так же близко. Его губы в миллиметре. Его глаза тёмные, с огоньками. И на лице наглая, самоуверенная улыбка. Он смотрел на Чонгука и молчал. Но в этом молчании было всё: «Я видел, как ты закрыл глаза. Я видел, как ты ждал. Я знаю. Теперь ты тоже знаешь» Чонгук выдохнул и попытался отстраниться, но Тэхён держал его за талию достаточно, чтобы он не ушёл. Достаточно, чтобы он понял: его не отпускают. Его поймали. И этот танец ещё не закончен. Музыка стихла только через минуту. Или через вечность. Чонгук не знал. Он перестал считать. Он перестал думать. Он просто стоял, чувствуя чужие руки на своей талии, чужое дыхание на своей щеке и эту невозможную, наглую улыбку так близко, что можно было коснуться губами. Но он не коснулся. И Тэхён не коснулся. Они отошли от костра, когда музыка ещё звучала, кто-то запел протяжную песню на своём языке, и голос плыл над двором, как дым. Никто не обратил внимания, как Тэхён выпустил руку Чонгука из своей и чуть кивнул в сторону калитки. — Иди за мной. Чонгук нахмурился. — Куда? — Увидишь. — Тэхён уже шагнул в темноту, туда, где кончался свет костра и начиналась ночь. Он не оглядывался. Просто шёл, уверенный, что Чонгук пойдёт следом. Чонгук помедлил ровно секунду. А потом пошёл. Они миновали калитку, вышли на пустую улицу. Здесь было тихо, только ветер шумел в кронах старых деревьев да где-то далеко лаяла собака. Луна висела низко, почти касаясь верхушек яблонь, и заливала дорогу серебряным светом. Камни под босыми ногами были прохладными, гладкими. Чонгук шёл и чувствовал, как с каждым шагом что-то внутри него успокаивается.  Они не разговаривали. Тэхён шагал впереди, и в этом молчании не было неловкости. Оно было... правильным. Как будто слова сейчас были лишними. Как будто ночь сама говорила за них. Они прошли через рощицу из молодых деревьев с серебристыми стволами. Ветки цеплялись за одежду. Где-то в траве стрекотали сверчки. Пахло водой. Ещё до того, как Чонгук увидел озеро, он его почувствовал по влажности в воздухе, по тому, как ветер стал прохладнее, по этому особенному, свежему запаху, который бывает только у воды. А потом деревья расступились. Озеро лежало перед ними, как зеркало, в которое забыли посмотреться. Чёрная вода. Гладкая. Неподвижная. Луна отражалась в ней целиком — идеальный серебряный круг, окружённый россыпью звёзд. Тех самых звёзд, которых в городе никогда не видно. Здесь их были тысячи. Они рассыпались по небу, как кто-то просыпал сахар, и отражались в воде, и от этого казалось, что озеро вообще не имеет дна, только бесконечность. Чонгук остановился у кромки воды и замер. Он не помнил, когда в последний раз видел столько звёзд. Может, никогда. В городе небо всегда было затянуто дымкой, а если и проглядывали звёзды, то тусклые, далёкие, чужие. А здесь они были близко. Руку протяни и коснёшься. — Красиво, да? — голос Тэхёна раздался совсем рядом. Чонгук не ответил. Он просто стоял и смотрел. На воду. На звёзды. На луну. На то, как ветер трогает верхушки деревьев на другом берегу. — Я в городе такого не видел, — сказал он наконец. — Никогда. — В городе вообще много чего не видно, — отозвался Тэхён. — Звёзд не видно. Людей не видно. Себя не видно. Чонгук хотел возразить по привычке. Но не стал. Потому что, кажется, впервые за долгое время он действительно видел. И звёзды, и воду, и этот странный, непонятный мир, в который его занесло. И себя босого, в чужой рубашке, стоящего на берегу ночного озера неизвестно где. И ему было... хорошо. Тихо. Спокойно. Он так давно не чувствовал себя спокойно, что почти забыл, как это. — Хороший вечер, — сказал он, и слова вырвались сами, раньше, чем он успел их остановить. Тэхён повернул голову и посмотрел на него. При лунном свете его лицо казалось высеченным из камня: резкие скулы, твёрдая линия челюсти. Но глаза были мягкими. — Хороший, — согласился он. А потом он вдруг взялся за край рубашки, своей собственной, которую носил сейчас, и одним движением стянул её через голову. Чонгук моргнул. — Ты что делаешь? — Раздеваюсь. — Тэхён уже расстёгивал ремень. — Жарко. И вода тёплая. — Ты собрался купаться? Сейчас? Ночью? — А когда ещё? — Тэхён скинул штаны, оставшись в одном белье, и выпрямился. В лунном свете его тело казалось выточенным из тёмного дерева: широкие плечи, рельефный торс, браслеты на запястьях и лодыжках, кольца, которые он, кажется, вообще никогда не снимал. — Днём здесь дети плещутся. А ночью никого. Только мы. Он шагнул к воде. Чонгук всё ещё стоял, пытаясь осознать происходящее. — Ты с ума сошёл. — Возможно, — легко согласился Тэхён. — Но я хотя бы живой. А ты? Он вошёл в воду, не вздрогнул, не остановился, просто шёл, пока вода не коснулась бёдер. Потом оглянулся. — Ты идёшь или будешь стоять и смотреть? Чонгук посмотрел на озеро, на звёзды. На Тэхёна, который стоял по пояс в чёрной воде и смотрел на него без вызова, без насмешки, а с каким-то спокойным ожиданием. — Я не... — Ты. — Тэхён протянул руку. — Вода правда тёплая. И звёзды из воды красивее. Я обещаю. Чонгук выдохнул. Посмотрел на свою рубашку, его рубашку. На штаны. На босые ноги, которые уже и так были в пыли. — Чёрт с тобой, — пробормотал он. И начал расстёгивать пуговицы. Пуговицы поддавались не сразу, пальцы почему-то стали неловкими. Чонгук стянул рубашку, бросил её на траву, туда же отправил штаны. Остался в белье. Подошёл к воде, ступил босой ногой на влажную землю у кромки. Вода действительно была тёплой. Не как в душе, не «терпимо». А по-настоящему тёплой, прогретой за день, мягкой, как шёлк. Она коснулась щиколоток, и Чонгук на секунду прикрыл глаза. Хорошо. — Ну вот, — раздался голос Тэхёна. — А ты боялся. Чонгук открыл глаза. Тэхён стоял по пояс в воде, и лунный свет лежал на его плечах, на груди, на мокрых прядях волос, которые он откинул назад. Капли воды блестели на смуглой коже, как рассыпанные монеты. Браслеты на запястьях намокли и потемнели. Он был... Чонгук запнулся мысленно. Не «красивый». Этого слова было мало. Он был притягательный. Как огонь. Как музыка. Как что-то, от чего невозможно отвести взгляд, даже если знаешь, что можешь обжечься. Чонгук отвёл взгляд. Потому что смотреть на Тэхёна сейчас... мокрого, в одних только браслетах и кольцах, с этой его вечной полуулыбкой, было почему-то неловко. Не стыдно. А именно неловко. Как будто он увидел что-то, что не должен был видеть. Или наоборот, как будто Тэхён видел что-то в нём. — Я не боюсь воды, — сказал Чонгук и шагнул глубже. — Я боюсь дурацких идей. А это дурацкая идея. — Почему? — Потому что. — он зашёл по колено. Вода была как тёплое одеяло. — Ночь. Озеро. Мы тут вдвоём. Если кто-то увидит... — Кто? — Тэхён обвёл рукой пространство. — Тут никого. Только ты, я и луна. А луна не проболтается. — Ты слишком уверен. — А ты слишком напряжён. — Тэхён чуть наклонил голову. — Давай так: ты сейчас нырнёшь. А потом скажешь, что тебе не понравилось. Если скажешь честно, я от тебя отстану. Навсегда. — Навсегда? — Навсегда. — Он положил руку на сердце. — Клянусь. Чонгук прищурился. — Ты же врёшь. — Конечно, вру, — легко согласился Тэхён. — Но ты всё равно нырни. Просто попробуй. Вода тёплая. Звёзды красивые. Я рядом. И он сказал это так просто, так... открыто, что Чонгук вдруг понял: он действительно хочет нырнуть. Не потому что Тэхён его уговорил. А потому что озеро было тёплым, ночь тихой, и где-то глубоко внутри ему хотелось сделать хоть что-то не по плану. Хоть что-то не по правилам. Он зашёл глубже. Вода сомкнулась вокруг тела, и это было приятно. А потом Тэхён подплыл ближе. Чонгук заметил это не сразу. Просто вдруг понял, что между ними уже не два метра. Меньше. Гораздо меньше. — Что? — спросил он, и голос прозвучал настороженно. — Ничего. — Тэхён остановился в шаге от него. — Просто ты красивый. Чонгук фыркнул. — Ты это уже говорил. — Повторю. — Я не красивый. — А я не слепой. — Тэхён чуть улыбнулся. — Но если тебе легче думать, что ты не красивый, думай. Я всё равно знаю правду. Чонгук плеснул в него водой. Не сильно. Просто чтобы сбить эту его невозможную улыбку. Тэхён замер на секунду. С него капало. Кудри прилипли к щекам. Улыбка стала шире. — Ого. — Он откинул мокрые волосы назад. — Ты плеснул в меня водой. Это прогресс. — Это самозащита. — Это игривость. — Тэхён шагнул ближе. — Ты начинаешь мне нравиться ещё больше. — Ты наглец. — А ты мокрый и злой. И очень красивый. Я уже говорил? Чонгук закатил глаза, но губы предательски дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но Тэхён заметил. Он всегда всё замечал. — Вот, — сказал он тихо. — Опять. Ямочка. Чонгук отвернулся, делая вид, что смотрит на звёзды. Но на самом деле он прятал улыбку. Которая, чёрт возьми, никуда не исчезала. И тут Тэхён плеснул в ответ. Вода ударила в плечо не сильно, но неожиданно. Чонгук вздрогнул и повернулся. — Ты что творишь? — Отвечаю. — Тэхён пожал плечами. — Ты в меня, я в тебя. Всё по-честному. — Я в тебя чуть-чуть. А ты... — А я тоже чуть-чуть. Просто у меня ладонь шире. Чонгук сжал губы. Внутри боролись два желания: сохранить остатки достоинства и... сделать то, чего он не делал, кажется, с детства. Просто взять и плеснуть снова. Просто потому что. Просто так. Он выбрал второе. Вода взметнулась фонтаном. Тэхён засмеялся громко, открыто, и через секунду ответил тем же. Теперь брызги летели в обе стороны, и лунная дорожка на воде разбилась на тысячу осколков, и где-то на другом берегу встрепенулась птица, и звёзды смотрели на них сверху, а Чонгук... Чонгук смеялся. Он не сразу это понял. Просто вдруг услышал собственный смех... короткий, сдавленный, как будто он разучился смеяться и теперь пробовал заново. Но это был смех. Не нервный смешок, не язвительная усмешка, а самый обычный смех, от которого перехватывает дыхание и щекам становится горячо. — О! — Тэхён прекратил брызгаться и уставился на него. — Ты смеёшься! — Нет. — Смеёшься! Я слышал! — Тебе показалось. — Мне не показалось. У тебя не только ямочка. У тебя ещё и смех есть. — Тэхён смотрел на него с таким выражением, будто только что обнаружил редкий вид бабочек. — Это самое прекрасное, что я слышал за сегодня. И я, между прочим, песни слушал. И скрипку. И соловья. — Тут нет соловья. — Значит, будет. После такого вечера всё будет. Чонгук покачал головой, но улыбка всё ещё держалась на губах. Вода стекала по лицу, по шее, по плечам. Он чувствовал себя... странно. Легко. Как будто с него смыли не только пыль, но и что-то ещё. Что-то, что он таскал на себе годами. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Хороший вечер. Ты был прав. — Что? — Тэхён приставил ладонь к уху. — Я не расслышал. Повтори. — Не наглей. — Я не наглею. Я просто хочу запомнить этот момент. Чонгук сказал, что я был прав. Это историческое событие. — Я сейчас уйду. — Нет, не уйдёшь. — Тэхён снова оказался ближе как-то незаметно, как всегда. — Тебе здесь нравится. Чонгук не ответил. Но и не отодвинулся. Они стояли в тёплой воде, под луной, и молчали. Ночь говорила за них тишиной, звёздами, тихим плеском воды. А потом Тэхён вдруг ушёл под воду резко, без предупреждения. Исчез, только круги разошлись по поверхности. Чонгук замер. — Тэхён? Тишина. — Тэхён! — он повернулся, всматриваясь в воду, но луна светила неровно, и ничего не было видно. А потом что-то схватило его за ногу. Чонгук вскрикнул, и в ту же секунду Тэхён вынырнул прямо перед ним. Мокрый. Смеющийся. Слишком близко. — Ты бы видел своё лицо! — выдохнул он. — Ты идиот! — Чонгук толкнул его в плечо. — Я думал, ты утонул! — Я? Утонул? — Тэхён всё ещё смеялся. — Я в этом озере вырос. Я тут рыбу голыми руками ловлю. — Рыбу? — Хочешь, покажу? — Нет! — Зря. Чонгук выдохнул, пытаясь унять сердцебиение. Адреналин всё ещё гулял по венам, и от этого всё казалось острее: запах воды, тепло чужого тела рядом, капли на смуглых плечах, смех, который всё ещё звучал в ушах. Он вдруг понял, что улыбается. Всё ещё улыбается. Даже после того, как его чуть не довели до сердечного приступа. — Ты ужасен, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что ты не меняешься. — А ты? — Тэхён посмотрел на него, и смех в его глазах сменился чем-то другим. — Ты меняешься. Я вижу. Чонгук отвёл взгляд. — Я просто устал. — Нет. Ты расслабился. Это другое. Они снова замолчали. Вода успокаивалась после их возни, и лунная дорожка снова становилась гладкой. Где-то далеко, в таборе, всё ещё пели едва слышно, на грани восприятия. Ветер шелестел листвой. Пахло водой и ночными цветами. — Нам, наверное, пора возвращаться, — сказал Чонгук после долгой паузы. — Наверное, — согласился Тэхён. Но не двинулся с места. — Ты идёшь? — Иду. — он всё ещё не двигался. — Просто... ещё минуту. Ты и звёзды. Слишком красиво, чтобы спешить. Чонгук покачал головой, но ничего не сказал. Он стоял в тёплой воде и смотрел на небо. И где-то глубоко внутри, так глубоко, что он сам этого почти не замечал, ему не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. Они стояли в тёплой воде, и ночь держала их в своей ладони тихо, бережно, не дыша. Где-то далеко, за деревьями, стихали последние звуки табора: голоса, смех, обрывки песен. Здесь было только озеро. Только луна. Только они. — Последняя минута, — сказал Тэхён, и голос его звучал ниже обычного. — Мы уже пять минут стоим. — Значит, последние пять минут. Чонгук просто стоял и смотрел на воду. На звёзды. На то, как лунная дорожка дрожит на поверхности и снова собирается в целое. А потом Тэхён поднял руку. Очень медленно. Так, что Чонгук мог бы отстраниться. Мог бы отойти, мог бы сказать «не надо». Но он не сказал. Просто замер. Пальцы Тэхёна коснулись его виска легко, почти невесомо. Провели по мокрой пряди, убирая её с лица. Заправили за ухо. Задержались на секунду дольше, чем нужно. Чонгук не дышал. Прикосновение было... другим. Не таким, как раньше. Не наглым, не флиртующим, не проверяющим границы. Оно было ласковым. Бережным. Как будто Тэхён прикасался к чему-то хрупкому. К чему-то, что он боялся сломать. И Чонгуку понравилось, вот в чём была проблема. Ему понравилось. Понравилось это прикосновение. Понравились эти пальцы на своём виске. Понравился этот альфа, мокрый, смуглый, с кольцами и браслетами, с этой невозможной, обезоруживающей нежностью, которая пробиралась под кожу быстрее, чем любая наглость. И Чонгук не хотел себе в этом признаваться. «Он не из моей жизни. Он вообще не из моего мира. Он цыган. Он живёт в таборе. Он играет на гитаре у костра и верит, что рубашка означает защиту. Он не тот, кто мне нужен. Он не тот, кто может мне понравиться. Я здесь временно. Я уеду. Я забуду. Это просто вечер. Просто озеро. Просто...» — У тебя ресницы мокрые, — сказал Тэхён тихо. Чонгук моргнул. Он не плакал, просто вода. Просто капли. Просто озеро. — Я знаю, — ответил он, и голос получился глуше, чем он хотел. Тэхён убрал руку. Не резко. Просто опустил. Но его взгляд остался. — Пора, — сказал Чонгук. — Пора, — согласился Тэхён. Они вышли на берег молча. Вода стекала с них, оставляя на траве тёмные следы. Чонгук поднял свою одежду, рубашку Тэхёна, штаны Тэхёна, и начал одеваться, не глядя на альфу. Тэхён делал то же самое. Молча. Но это молчание было другим. Не таким, как по пути сюда. Тогда в нём был покой. Сейчас что-то недосказанное. Что-то, что висело между ними, как туман над озером. Чонгук затянул завязки на штанах, одёрнул рубашку, провёл рукой по мокрым волосам. Хотел уже идти обратно, к тропинке, к табору, к привычному раздражению и привычным мыслям. Но Тэхён не двигался. Он стоял у кромки воды, уже одетый, и смотрел на озеро. На луну. На звёзды. И, кажется, не собирался уходить. — Ты идёшь? — спросил Чонгук. — Иду. Но не двинулся. Чонгук не знал, что с этим делать. Уйти первым? Остаться? Сказать что-то? Промолчать? Он не умел читать такие моменты. Он умел читать отчёты, графики и лица сотрудников, которые врут ему в глаза. А это... это было другое. Он постоял ещё несколько секунд. Потом развернулся и пошёл по тропинке. Медленно. Потому что что-то держало его здесь. Что-то, что он отказывался называть. Он не обернулся. Но знал, что Тэхён всё ещё стоит у воды. И смотрит ему вслед. Когда он вошёл во двор, костёр уже догорел. Над углями поднимался тонкий дымок, последний вздох вечера. Людей почти не осталось: старуха в платке всё так же сидела у двери, но теперь дремала, уронив голову на грудь. Мужчина с седыми висками собирал пустые кружки со стола. Где-то в доме плакал ребёнок. Чонгук прошёл через двор босиком. Земля остыла, и ступни чувствовали это приятно, почти прохладно. Он не стал ни с кем прощаться. Просто скользнул в дом, в коридор, в свою комнату. Дверь скрипнула. Он закрыл её за собой. Сел на кровать. И только тогда выдохнул. В комнате было тихо. Свеча на подоконнике уже не горела, только огарок в лужице воска. За окном та же луна, что над озером. Те же звёзды. Только теперь он видел их через занавеску. Он лёг на спину. Матрас был всё таким же жёстким, подушка пахла лавандой. Но сейчас это не раздражало. Он просто лежал и смотрел в потолок. Деревянные балки. Пучок сушёной лаванды на стене. Вышивка на занавеске. День был... длинным. Очень. Он встал на рассвете от петухов. Поругался с Тэхёном у машины. Сходил в уличный душ. Собирал укроп, который оказался петрушкой. Чистил картошку. Резал яблоки. Танцевал. Смеялся. Плескался в ночном озере. Он вдруг понял, что за весь день ни разу не вспомнил о работе. Ни разу. Ни об отчётах, которые должны были прийти в понедельник. Ни о сотрудниках, которые отправили его сюда. Ни о Чимине, которому он обещал написать. Ни об эвакуаторе, который то ли приедет, то ли нет. Он даже о телефоне забыл. О том самом телефоне, который всегда был продолжением его руки, проверка почты, сообщения, звонки, уведомления, бесконечный поток информации. Телефон сел ещё утром. И он ни разу о нём не вспомнил. Чонгук моргнул, глядя в потолок. Как так? Как он мог забыть? Он, который всегда всё контролировал. Всегда. Его день был расписан по минутам. А здесь целый день прошёл без плана. Без графика. Без единого уведомления. И он... выжил. Даже больше. Ему понравилось. Он попытался привыкнуть к этой мысли. Она не укладывалась. Она была чужой, неудобной, как одежда с чужого плеча, хотя, вообще-то, одежда с чужого плеча сидела на нём прямо сейчас. И, если честно, уже не казалась чужой. Он повернулся на бок. Подушка пахла лавандой. Он закрыл глаза. И сам не заметил, как заснул. Проснулся он от света. Не от петухов. Не от детских криков. Не от шума. Просто от солнца, которое заливало комнату через занавеску. Он полежал ещё немного. Потом сел. Потянулся. Посмотрел на окно. Судя по свету, было уже далеко за полдень. Он проспал, кажется, часов десять. Может, больше. И чувствовал себя... отдохнувшим. По-настоящему. Так, как не чувствовал уже давно. Он вышел из комнаты. В доме было всё так же шумно, но по-дневному: меньше песен, больше бытовой суеты. Дети играли в коридоре. Старуха в платке уже сидела на своём обычном месте. Сари видно не было, но слышно было, кажется, он с кем-то спорил на кухне. Чонгук прошёл на кухню. Мари стояла у печи. Увидела его, кивнула. — Выспался? — Кажется, да. — Садись. Она поставила перед ним тарелку с кашей на этот раз с мёдом и орехами. Чай в кружке. Хлеб. Сыр. Он сел и начал есть, не дожидаясь приглашения. И только сделав первый глоток чая, понял, что Мари смотрит на него. Не оценивающе. Скорее с каким-то спокойным удовлетворением. — Вчера хорошо поработал, — сказала она. — Сари рассказал. И я видела. Ты старался. Чонгук не знал, что ответить. Он кивнул и уткнулся в тарелку. — Спасибо, — сказал он наконец. Мари не ответила, но уголки её губ дрогнули. Чонгук доел кашу. Отодвинул тарелку. Посмотрел на свою рубашку, на его рубашку, Тэхёна. Вспомнил, что его собственная одежда так и лежит в машине. Что он собирался её забрать ещё вчера. И не забрал. И даже не вспомнил. — Мари, — сказал он. — М? — У вас есть розетка? Где-нибудь. Мне нужно телефон зарядить. Он сел ещё вчера. Зарядка в машине, но телефон... Мари посмотрела на него с лёгким прищуром. — Розетка есть. В той комнате, где ты спишь. За сундуком. Чонгук моргнул. — За сундуком? — Ну да. Ты не видел? Он не видел. Он вообще не искал. Вчера, когда ложился спать, он даже не подумал о том, чтобы поискать розетку. Ему было не до того. Он думал об озере. О звёздах. О чужих пальцах на своём виске. — Я... не заметил, — сказал он. Мари ничего не ответила. Просто посмотрела на него так, будто знала что-то, чего он ещё не знал. Дорога до машины заняла меньше времени, чем он ожидал. То ли потому, что он уже знал путь, то ли потому, что ноги привыкли к земле. Машина стояла на том же месте, пыльная, одинокая, как памятник его прошлой жизни. Чонгук открыл багажник. Сумка лежала там же, где он её оставил. Он достал зарядник, покрутил в руках. Подумал секунду. Потом вытащил сумку целиком. В конце концов, у него там были вещи. Его собственные вещи. Чистые. Выглаженные. Привычные. Он должен был переодеться ещё вчера, но почему-то не сделал этого. Почему-то рубашка Тэхёна, чужая, великоватая, с вышивкой по вороту казалась ему... уместной. Как будто он имел право её носить. Как будто она уже была его. Он встряхнул головой, отгоняя эту мысль, закинул сумку на плечо и пошёл обратно. В доме он застал тишину относительную, конечно. Дети убежали куда-то во двор, женщины хлопотали у печи, старуха дремала на своём обычном месте. Чонгук прошёл в комнату, задвинул сумку под кровать, даже не открыв. Телефон он поставил на зарядку, розетка действительно была за сундуком, старая, но работающая. Экран телефона загорелся, показывая молнию. Сети всё ещё не было. Чонгук оставил его на столе и вышел. Мари он нашёл во дворе, она разбирала какие-то коробки под навесом. Старые, картонные, с выцветшими надписями. Рядом лежал ноутбук, древний, с потёртой клавиатурой, и какие-то бумаги, придавленные камнем, чтобы не улетели. Мари хмурилась, перебирала листы и явно была не в духе. — Что-то случилось? — спросил Чонгук. Мари подняла голову. — Да ерунда. Бумажки эти... Тут с документами разобраться надо. Старые счета, записи. У нас никто в этом не понимает, а я тем более. Обычно племянник из города приезжает, помогает. Но он только через месяц будет. Чонгук подошёл ближе. Заглянул в коробку. Бумаги были старыми, пожелтевшими, но не безнадёжными. Счета за электричество. Какие-то налоговые уведомления. Квитанции. То, с чем он имел дело каждый день только в других масштабах. — Я могу помочь, — сказал он. Мари подняла на него глаза. В них было что-то новое, тёплое удовлетворение. Как будто она ждала, что он предложит. Как будто она знала, что он предложит. — Правда? — спросила она. — Правда. Я с документами работаю. Это моя... — он чуть усмехнулся, — специальность. Мари посмотрела на него долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась не так, как раньше, сдержанно, а по-настоящему.  — Вот теперь я вижу, что ты хороший человек, — сказала она. — Не потому что помогаешь. А потому что сам предложил. Чонгук не нашёлся, что ответить. Он просто сел на скамейку, придвинул к себе коробку и начал разбирать бумаги. Это было странно, сидеть под навесом, посреди цыганского двора, и сортировать квитанции. Но в этом была какая-то правильность. Как будто он наконец делал что-то, что умел. Что-то, в чём был смысл. Он так увлёкся, что не заметил, как подошёл Сари. — О, ты уже на расхват! — воскликнул тот, плюхаясь на скамейку рядом. — Сначала огород, теперь бумажки. Ещё немного и станешь главным бухгалтером табора. — Я не бухгалтер. — Ну, значит, главным начальником. У тебя лицо начальника. Чонгук отложил бумагу и посмотрел на него. — Ты что-то хотел? — А! Да. — Сари хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл. Тэхён просил передать. Чонгук напрягся. Просто имя, и он уже напрягся. — Что? — Сегодня вечером у реки будет ярмарка. Ну, не ярмарка, а так... собираются люди из соседних деревень. Танцы, музыка, еда. Тэхён сказал, чтобы ты пришёл. — Он сказал? — Ну да. Сказал «передай Чонгуку, пусть приходит». Я и передаю. — Сари улыбнулся. — Он тебя ждёт. Чонгук отвёл взгляд. Сделал вид, что очень занят квитанцией. — Я не знаю. У меня дела. — Какие дела? Бумажки? — Сари фыркнул. — Они сто лет тут лежали, ещё час полежат. Пойдём. Там будет весело. И Тэхён будет. — Вот именно. — Что «вот именно»? Чонгук не ответил. Он смотрел на бумагу, но не видел ни строчки. Перед глазами стояло вчерашнее озеро. Мокрые кудри. Пальцы на виске. Голос низкий, бархатный: «У тебя ресницы мокрые». — Ладно, — сказал он наконец. — Может быть. — «Может быть» — это уже прогресс! — Сари хлопнул его по плечу и убежал. Чонгук остался один. Он сидел под навесом, держал в руках какую-то квитанцию и понимал, что только что согласился добровольно. И, кажется, ему этого хотелось. Чонгук сидел под навесом и работал. Впервые за последние дни он делал то, в чём действительно разбирался. Бумаги были старыми, запутанными, кто-то складывал их в коробку годами, не сортируя, не подписывая. Счета за электричество лежали вперемешку с налоговыми уведомлениями, квитанции об оплате с неоплаченными штрафами. Всё это напоминало ему худшие дни в офисе, когда новый стажёр сдавал отчёт, собранный на коленке. Только здесь не было стажёра. Здесь была Мари, которая просто не умела разбираться в бумагах. И ей было некому помочь. Он разложил документы по стопкам: оплаченное — отдельно, неоплаченное — отдельно, то, что требовало уточнения, — в третью стопку. Нашёл старый конверт с печатью, который кто-то даже не открыл, оказалось, уведомление о переплате за прошлый год. Нашёл квитанцию, которая была оплачена дважды. Нашёл письмо, которое надо было отправить ещё месяц назад. Он работал быстро, чётко, без лишних движений. Руки сами помнили, что делать. Голова сама выстраивала логику. Он даже поймал себя на том, что получает от этого удовольствие. От того, что хаос превращается в систему. От того, что он может быть полезен. Через час всё было готово. Он сложил стопки обратно в коробку, теперь уже аккуратно, подписал каждую. Объяснил Мари, что нужно оплатить в первую очередь, что подождёт, а что вообще можно выбросить. Она слушала, кивала, и в её глазах было что-то очень похожее на уважение. Как будто она наконец увидела, кем он был на самом деле. Не просто городским омегой, который ударил альфу и не умеет собирать укроп. А человеком, который знает своё дело. — Спасибо, — сказала она. — Серьёзно. Ты нас очень выручил. — Не за что, — ответил Чонгук. — Это не сложно. Просто бумаги. — Для тебя не сложно. Для нас — тёмный лес. — Она похлопала его по плечу. — Иди. Ты своё дело сделал. Дальше я сама. Чонгук встал, отряхнул руки и пошёл в сторону дома. Нужно было забрать телефон. Проверить, зарядился ли. Может быть, уже появилась связь. Может быть, Чимин прислал сообщение. Может быть, эвакуатор наконец... Он остановился на полпути. Стоял и смотрел на дверь дома. Телефон был там. В комнате. На столе. И он мог пойти и взять его. Это было просто. Пять шагов до двери. Ещё десять до комнаты. Протянуть руку. Взять. Но он не хотел. Он понял это не сразу. Просто вдруг осознал, что стоит посреди двора и не двигается. Ему не хотелось брать телефон. Не хотелось включать его. Не хотелось видеть, сколько там пропущенных звонков, сколько сообщений, сколько писем. Не хотелось возвращаться в тот мир, где всё было по графику, где каждая минута была расписана, где люди улыбались ему в лицо, а за спиной отправляли в глушь. И ещё... ему не хотелось знать, приехал ли эвакуатор. Потому что если приехал, значит, пора уезжать. А если пора уезжать, значит, всё это закончится. Озеро. Звёзды. Тёплая вода. Чужие пальцы на виске. Чужая рубашка, которая уже не казалась чужой. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. И от этой мысли ему стало страшно. Он развернулся и пошёл в другую сторону, туда, где, по словам Сари, должна была быть ярмарка. Туда, где его ждал Тэхён. Который мог бы позвать его сам. Мог бы подойти и сказать, как всегда: «Пойдём». Но не подошёл. Передал через Сари. Почему? Стеснялся? Играл? Или проверял, придёт ли Чонгук сам, без приглашения, без уговоров, просто потому что хочет? Чонгук не знал ответа. Но он шёл. Босые ноги уже не замечали камней. Рубашка Тэхёна всё ещё была на нём. Свою одежду он так и не достал из сумки.   И где-то глубоко внутри он знал, что телефон может подождать. А ярмарка нет. Тэхён нет. Этот странный, невозможный, бесконечно раздражающий альфа, который влез в его жизнь, как влезал во всё остальное уверенно, спокойно, не спрашивая разрешения. Чонгук шёл к нему сам. Впервые за долгое время не потому что надо, а потому что хотелось. Ярмарка оказалась не такой, как Чонгук ожидал. Он ожидал чего-то шумного, пёстрого, похожего на городские фестивали с громкой музыкой, толпами людей и пластиковыми палатками. Здесь было иначе. У реки, на широкой поляне, залитой вечерним солнцем, собралось, может быть, человек пятьдесят, не больше. Кто-то приехал из соседних деревень, кто-то пришёл пешком. Цыгане из табора Марии смешались с местными жителями, теми самыми «обычными», которых Чонгук почти не видел в свои первые дни здесь. Они говорили на смеси языков, смеялись, торговались, и всё это напоминало скорее большую семейную встречу, чем коммерческое мероприятие. Лавки были простыми, деревянные столы, покрытые вышитыми скатертями. На них лежали вещи, сделанные руками: глиняные горшки, плетёные корзины, связки сушёных трав, домотканые платки, кожаные браслеты, серебряные кольца. Никаких ценников. Никаких кассовых аппаратов. Люди просто подходили, смотрели, спрашивали. Кто-то менялся, мешок муки на отрез ткани. Кто-то платил, но не картой, а мятыми купюрами, которые вынимали из карманов юбок и штанов. Пахло дымом, жареным мясом и свежей выпечкой, где-то в стороне жарили лепёшки на большом железном листе. Чонгук шёл по рядам, чувствуя себя почти невидимым. Никто не пялился на него, как в первый день. Никто не дёргал за рукав. Он был просто ещё одним человеком в толпе. В чужой рубашке. С босыми ногами. Он заметил Тэхёна почти сразу. Тот стоял у лавки с какими-то инструментами, кажется, обсуждал что-то со стариком-продавцом. Кудри были собраны в низкий хвост, рубашка другая, но такая же свободная, с расстёгнутым воротом. Он смеялся чему-то, и от этого смеха у Чонгука внутри что-то дрогнуло. Тэхён поднял голову, увидел его и улыбнулся. Широко. Открыто. И пошёл навстречу. — Пришёл, — сказал он. И в этом утверждении было столько тепла, что Чонгук на секунду забыл, что хотел ответить что-то язвительное. — Пришёл, — повторил он. — Я знал. — Ты всегда всё знаешь? — Не всё. — Тэхён чуть наклонил голову. — Но про тебя многое. Они шли по ярмарке, и Чонгук скользил взглядом по лавкам без особого интереса, скорее из вежливости. Но у одного стола он задержался. Здесь продавали украшения ручной работы. Серебряные серьги с тонкой чеканкой, браслеты, похожие на те, что носил Тэхён, но меньше, изящнее. Кольца с камнями: бирюза, янтарь, что-то красное, похожее на гранат. Всё это было разложено на тёмном бархате, и заходящее солнце играло на металле. Чонгук смотрел на одну пару: длинные, с каплевидными подвесками и мелкой гравировкой по ободку. Красивые. Неброские. Он даже потянулся было пальцами, но отдёрнул руку. Деньги остались в машине. Да и что он будет делать с серьгами? Он их никогда не носил.   Тэхён стоял чуть позади. Заметил. Проводил взглядом его пальцы. Ничего не сказал. Они отошли от лавки, и Чонгук уже забыл про серьги, точнее, сделал вид, что забыл. Но Тэхён вдруг остановился. — Не те, — сказал он. Чонгук обернулся. — Что? — Серьги не те. — Тэхён сунул руку в карман своих свободных штанов и достал что-то маленькое, завёрнутое в кусок тёмной ткани. — Те были красивые. Но эти тебе подойдут больше. Он развернул ткань. На ладони лежали серьги — серебряные кольца с подвесками в виде звёзд. Свет заходящего солнца блеснул на металле. Чонгук уставился на них. — Ты... откуда? — Сам сделал, — сказал Тэхён. Он не хвастался, просто сообщил факт. — Не главное занятие, но руки помнят. Эти вот, давно лежали. Ждали кого-то. — Кого? Тэхён поднял на него глаза. В них плясали искры, те самые, цыганские, дерзкие. — Городского, который впервые увидел звёзды. Ты вчера у озера стоял и смотрел на небо, как будто никогда его не видел. Я запомнил. Чонгук молчал. Смотрел на серьги. На его ладонь. На кольца, блестящие на пальцах. На жилку, бьющуюся на запястье. — Примерь, — сказал Тэхён, протягивая ему серьги. — Те длинные, с гравировкой для кого угодно. А эти для тебя. Звёзды. Твои. Чонгук взял серьги. Пальцы чуть дрогнули, он надеялся, что Тэхён не заметил. Но тот, конечно, заметил. Всё замечал. И улыбался нагло, уверенно, с тем самым жаром, от которого у Чонгука всегда сбивалось дыхание. — Я не ношу украшений, — сказал Чонгук. — Никогда. — Значит, начнёшь. — Тэхён шагнул ближе. — Или боишься, что не пойдёт? Чонгук вскинул подбородок. — Я ничего не боюсь. — Тогда давай. — Тэхён скрестил руки на груди. — Я подожду. Чонгук посмотрел на него. Потом на серьги. Потом снова на него. И вставил первую звёздочку в ухо. Потом вторую. Металл был холодным, но пальцы, которые только что держали их, тёплыми. И это странное сочетание отозвалось где-то глубоко внутри. Тэхён смотрел, и во взгляде этом было что-то, от чего Чонгуку стало жарко. — Ну? — спросил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что скажешь? Тэхён сделал шаг. Ещё один. Подошёл вплотную. Протянул руку и поправил одну из звёздочек легко, едва касаясь мочки уха. Задержал пальцы на секунду дольше, чем нужно. — Скажу, что я был прав, — ответил он низко, с той самой хрипотцой. — Тебе идёт. И звёзды. И мои серьги. И... всё остальное. Чонгук не отвёл взгляд. Но кончики ушей, предательски, покраснели. Тэхён заметил. Усмехнулся.   — Ладно, городской. Пойдём дальше. А то ты сейчас сгоришь от смущения. — Он развернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь. Чонгук выдохнул. Посмотрел ему вслед. Потом коснулся серьги в ухе,  звёздочка качнулась. И пошёл следом. Сам не зная, почему. Вернее, зная. Но пока не готовый себе в этом признаться С ярмарки они возвращались порознь. Так вышло само собой: Тэхёна окликнул кто-то из знакомых, Чонгук махнул рукой «иди, я сам» и пошёл через поле один. Солнце уже село, и небо на западе догорало последними полосами: оранжевыми, розовыми, лиловыми. Воздух был тёплым, но ветер приносил прохладу с реки. Пахло скошенной травой и дымом далёкого костра.  Чонгук шёл босиком и думал. О том, как Тэхён наклонился к нему и сказал «закрой глаза». О том, как холодный металл коснулся мочки уха, а тёплые пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. — Городской. Голос раздался сбоку, из-за деревьев. Чонгук остановился. Лейла вышла из тени старой яблони. Она была одна. Коса через плечо. Руки скрещены на груди.  — Ты ко мне? — спросил Чонгук. — К тебе. Она подошла ближе. Остановилась в нескольких шагах, смотрела на него, на рубашку Тэхёна, на серьгу-звёздочку в ухе, на босые ноги. Усмехнулась. — Быстро ты освоился. — Я не осваивался. Меня занесло сюда случайно. — Случайно, — повторила она. — Случайно ты ударил его в первый вечер. Случайно ты носишь его одежду. Случайно ты с ним танцевал. Случайно он подарил тебе серьги. — она чуть наклонила голову. — Много случайностей для одного человека, не находишь? Чонгук выдержал её взгляд. Не отвёл. Не заморгал. — Ты закончила перечислять? Или ещё что-то хочешь мне приписать? Может, я ещё случайно вызвал дождь? Или случайно заставил тебя ревновать? Лейла прищурилась. — Я не ревную. — Конечно. — Чонгук чуть усмехнулся, но усмешка вышла холодной. — Ты просто решила встретить меня у дороги, чтобы обсудить погоду. — Я решила предупредить тебя, — голос Лейлы стал жёстче. — Тэхён — наш альфа. Не просто альфа — он будущий барон табора. Ты этого не знал? Конечно, не знал. Ты вообще ничего о нас не знаешь. Так вот, слушай: он не просто красивый цыган с гитарой. Он тот, на ком держится этот табор. И омега рядом с ним должна быть достойной. Чонгук поднял бровь. — Достойной — это такой, как ты?   — Хотя бы такой, которая знает наши обычаи. Которая умеет готовить на весь табор, а не заказывает доставку. Которая танцует у костра, а не стоит в стороне с лицом, будто её сюда сослали. Которая не ударит альфу при всех. Чонгук выслушал всё, не перебивая. А потом шагнул ближе сам, впервые за весь разговор сократив дистанцию. Он был выше Лейлы, и теперь смотрел на неё сверху вниз. — А теперь послушай ты, — сказал он. Голос был ровным, но в нём звенел металл. — Я здесь не по своей воле. Я не просил твоего альфу давать мне рубашку. Я не просил его делать мне серьги. Я не просил его приглашать меня на танец. Всё, что происходило эти дни — это его выбор. Не мой. Его. Если тебя это злит, иди к нему. Выясняй с ним. А меня оставь в покое. Лейла вспыхнула. — Ты думаешь, я не... — Я думаю, — перебил Чонгук, — что ты стоишь здесь и говоришь всё это мне, потому что боишься сказать ему. Потому что он тебя не послушает. А я удобная мишень. Чужак. Временный. Тот, на ком можно сорваться, потому что он всё равно уедет. — он помолчал. — Но я не та мишень, Лейла. Я никогда не был мишенью. И если ты думаешь, что я буду стоять и оправдываться, ты ошибаешься. Лейла смотрела на него. Губы её сжались в тонкую линию. Глаза горели. Но она ничего не сказала. Чонгук обошёл её спокойно, неспешно. Потом на секунду остановился и бросил через плечо: — И да. Готовить я не умею. Танцевать тоже. Серьгу эту он подарил мне сам. И если для тебя это «ничего не значит» иди и скажи ему об этом. Посмотрим, что он ответит. Он пошёл дальше. Спина прямая. Шаг ровный. В ухе качалась звёздочка. И только когда он отошёл достаточно далеко, он позволил себе выдохнуть. Пальцы дрожали, но этого никто не видел. Этого никто не узнает. Потому что Чонгук никогда не показывал слабость. Даже когда очень хотелось. Он не пошёл к дому. Ноги сами привели его к машине. Он остановился в нескольких шагах и просто смотрел. На капот. На колёса. На трещину в лобовом стекле, которую он даже не заметил раньше. И вдруг что-то внутри него сломалось. Просто треснуло, как ветка под ногой. Он стоял посреди пустой дороги, босой, в чужой одежде, с чужой серьгой в ухе, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Как глаза начинает жечь. Как дыхание становится прерывистым, неровным, как будто воздуха вдруг стало мало. Он не плакал. Не так, как плачут люди в фильмах, с рыданиями, с дрожащими плечами. Просто слёзы потекли по щекам, горячие, быстрые. Он их даже не заметил сначала. Просто вдруг понял, что лицо мокрое. Просто вдруг понял, что не может вдохнуть. Он сжал кулаки. Прижал их к бёдрам, как будто это могло помочь. Не помогло. В городе он никогда не плакал. Никогда. Не позволял себе. На работе он был начальником, тем, кого боялись, тем, кто требовал, тем, кто наказывал за ошибки. Дома он был один, но даже там не давал себе слабости. Не было времени. Не было повода. Не было никого, кто мог бы его обнять и сказать: «Всё будет хорошо». А здесь... здесь он был никем. Просто человеком. Просто омегой. Просто Чонгуком, который стоял на пыльной дороге и плакал, сам не зная почему. Потому что его предали собственные сотрудники? Потому что он застрял в глуши? Потому что он не знал, что будет дальше? Нет. Не только. Он плакал, потому что здесь он впервые за долгие годы почувствовал что-то настоящее. И это «настоящее» было так огромно, так неожиданно, так не вписывалось в его картину мира, что он просто не справлялся. Он плакал, потому что не хотел уезжать. Потому что не мог остаться. Потому что этот мир с кострами, песнями, озером, детьми, Мари, Сари, был не его. И альфа, который сделал для него серьги, который убирал прядь с его лица, который смотрел на него так, будто он был самым ценным на свете, он тоже был не его. Не мог быть его. Не должен был. Он не услышал шагов. Только почувствовал тепло от рук, которые опустились на его плечи сзади.  — Чонгук. Чонгук вздрогнул. Резко повернулся, увидел Тэхёна прямо перед собой. В полутьме, в свете последней полосы заката. Лицо у него было спокойное, но глаза встревоженные. Тёплые. — Не смотри, — выдохнул Чонгук и отвернулся. Голос сорвался. — Не смотри на меня. Я не... Он не договорил. Слова застряли в горле. Тэхён не сказал ни слова. Он просто шагнул ближе. Медленно. Давая Чонгуку возможность оттолкнуть, отойти, убежать. Но Чонгук не убегал. Он стоял, опустив голову, сжимая кулаки, и плечи его дрожали. — Можно? — спросил Тэхён тихо. Чонгук не ответил. Но и не отодвинулся. И тогда Тэхён обнял его. Одной рукой за плечи, второй за талию, прижал к себе. Просто дал ему почувствовать, что он не один. Чонгук замер. Всё его тело напряглось, как струна. Руки сами упёрлись в грудь Тэхёна, он хотел оттолкнуть, хотел сказать «не надо», хотел снова выстроить стену, которую строил годами. Но стена не строилась. Пальцы его сами сжали ткань чужой рубашки. И он замер так между сопротивлением и капитуляцией. — Всё хорошо, — прошептал Тэхён ему в макушку. — Ты можешь. При мне можно. Я никому не скажу. И Чонгук сдался. Он уткнулся лицом в его плечо. Плечи его затряслись. Слёзы потекли сильнее, он уже не сдерживал их. Он плакал молча, беззвучно, но всем телом. А Тэхён держал его. Гладил по спине, покачивал, как ребёнка. И молчал. Никаких «не плачь». Никаких «всё наладится». Просто был рядом. Просто дышал. Чонгук не знал, сколько они так простояли. Минуту? Пять? Десять? Время потеряло смысл. Он чувствовал только тепло. Только руки на своей спине. Только дыхание где-то у виска. А потом он поднял голову. Их лица оказались слишком близко. Слишком. Тэхён смотрел на него без жалости, без тревоги. Смотрел так, как смотрят на самое дорогое. И Чонгук вдруг понял, что не хочет отстраняться. Не хочет убегать. Не хочет снова прятаться за колкостями и сарказмом. Он хочет... Тэхен взял за плечи, притянул к себе и вжался губами в его губы. Чонгук охнул, звук потерялся где-то между ними. Тэхён целовал требовательно, глубоко. Его пальцы сжались на плечах Чонгука, потом одна рука скользнула выше на затылок, зарылась в волосы. Кольца царапнули кожу, и от этого короткого, острого ощущения Чонгука бросило в жар. Он хотел оттолкнуть его. Правда хотел. Но руки не слушались. Вместо этого он вцепился в его рубашку и сжал ткань в кулаке. И ответил. Сначала  неуверенно. Потом так же жадно.   Тэхён прижал его к машине. Капот был тёплым после дня, но Чонгук этого даже не заметил. Он чувствовал только его губы, его язык, его дыхание, его руки... одна на затылке, вторая на талии, пальцы сжаты, не отпускают.   Когда воздуха стало не хватать, Тэхён отстранился. Совсем чуть-чуть. Так, что их губы всё ещё почти соприкасались. Чонгук открыл глаза и встретился с его взглядом. Тёмным. Горячим. С искрами. — Вот так, — прошептал Тэхён. Голос был хриплым, низким. Он всё ещё держал его за талию. — А теперь скажи, что я тебе не нравлюсь. Чонгук смотрел на него. Губы ещё горели. Сердце колотилось. Мысли разбегались. — Ты мне не нравишься, — сказал он. Тэхён улыбнулся нагло, победно. — Врёшь. — и снова поцеловал. Когда Тэхён отстранился, Чонгук открыл глаза. Губы ещё помнили тепло. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что сказать. Он вообще не знал ничего. — Я... — начал он. — Тсс. — Тэхён приложил палец к его губам. — Ничего не говори. Просто дыши. И Чонгук дышал. Стоял посреди пыльной дороги, в чужой рубашке, с чужой серьгой в ухе, с чужим вкусом на губах. И чувствовал, как внутри, впервые за долгие годы, становится тихо. Спокойно. Хорошо. Они вернулись в табор, когда совсем стемнело. Тэхён проводил его до двери и не стал заходить, просто кивнул и ушёл к своему дому, туда, где ещё горел свет. А Чонгук вошёл в комнату, сел на кровать и коснулся пальцами губ. Они всё ещё помнили. Всё ещё чувствовали. Он лёг. Закрыл глаза. И уснул с улыбкой, той самой, которую Тэхён так любил ловить. С ямочкой. Одной. Вот тут. Чонгука разбудил телефон. Он открыл глаза не сразу, сначала просто лежал, прислушиваясь к незнакомому звуку. Где-то над ухом, настойчиво и резко, вибрировал телефон. Телефон. Его телефон. Который он забыл на столе и который, оказывается, не только зарядился, но и поймал сеть. Он сел на кровати, потёр глаза и взял трубку. Экран светился: «Чимин. Пропущено: 17». Чонгук даже не успел осознать эту цифру, как телефон зазвонил снова в восемнадцатый раз. Он провёл пальцем по экрану. — Алло. — Чонгук! — Голос Чимина ударил в ухо так, что он отдёрнул трубку. — Ты где был?! Я тебе с вечера названиваю! И утром! И вчера! Ты вообще трубку брать собирался?!   — Я спал. — Спал? Ты спал?! — Чимин почти задыхался. — У тебя трубка два дня вне зоны доступа, ты где-то в глуши, я не знаю, жив ли ты, что с тобой, не съели ли тебя там твои волки-местные, а ты спал?! Чонгук поморщился, отодвинул трубку на пару сантиметров от уха и сказал ровным, даже слишком ровным голосом: — Чимин. Я предупреждал, что связи не будет. Я говорил: если пропаду, не паникуй. Ты не паниковал? Нет. Ты названивал семнадцать раз. Это не паника. Это истерика. Не надо. — Не надо мне «не надо»! — кипятился Чимин. — Я тут себе места не находил! А ты... — А я выжил. Как видишь. Жив. Почти здоров. Даже почти выспался. — Чонгук потёр переносицу. — У тебя всё? Или есть что-то по делу? Чимин замолчал на секунду. Потом вздохнул длинно, с присвистом, как человек, который понял, что спорить с Чонгуком бесполезно. — Есть. Эвакуатор. Чонгук замер. Он ждал этих слов. И боялся их. — Они позвонили вчера вечером, — продолжил Чимин. — Сказали, что послезавтра. То есть уже завтра по факту. Где-то к полудню. Около двенадцати. Заберут машину. И тебя. В город. В трубке повисла тишина. Чонгук смотрел в стену, на лавандовый пучок, на занавеску, на огарок свечи. Завтра. В полдень. Машину. И его. — Ладно, — сказал он. Голос прозвучал глухо. Даже для него самого. — Ладно? — переспросил Чимин. — Ты мне два дня назад кричал, чтобы я их из-под земли достал. А теперь «ладно»? — А что ты хочешь? Чтобы я прыгал от радости? Прыгаю. Ты не видишь, но я прыгаю. — Не похоже. — Чимин. — Чонгук закрыл глаза. — Я просто устал. Спасибо, что договорился. В полдень, значит, в полдень. Я буду готов. — Ладно... — Чимин явно хотел спросить что-то ещё, но не решился. — Береги себя там. Последние сутки. — Хорошо. Он отключился. Телефон остался в руке тёплый, заряженный, снова живой. Но Чонгук чувствовал себя наоборот, как будто из него вынули батарейку. Он сидел на кровати и смотрел в одну точку. Завтра. Всё. Конец.   Он оделся. Рубашка Тэхёна. Штаны Тэхёна. Серьга-звёздочка в ухе, он вчера не снял её. И сейчас не снял. Просто коснулся пальцем...  В доме было шумно, как всегда. Дети носились по коридору. Где-то гремела посуда. Пахло свежим хлебом и травами. Чонгук прошёл на кухню. Мари стояла у стола, раскладывая что-то по тарелкам. Увидела его, кивнула. — Выспался? — Да. — Он остановился у стола. — Мари. Она подняла голову. — Завтра я уезжаю. Эвакуатор будет в полдень. Я... можно мне ещё одну ночь? Последнюю.   Мари отложила ложку. Посмотрела на него с добротой. — Оставайся, — сказала она. — Ты же знаешь. — Спасибо. Я... Он не договорил. Потому что дверь за его спиной открылась, и в кухню вошёл Тэхён. Он замер на пороге и посмотрел на Чонгука. На Марию. Снова на Чонгука. Губы его чуть сжались, просто дрогнули. Он слышал. Последние слова точно слышал. «Завтра я уезжаю». Эвакуатор. Полдень. — Доброе утро, — сказал он ровно. — Доброе, — ответил Чонгук. Повисла пауза. Тэхён прошёл к столу, взял яблоко из миски, повертел в руках. Не откусил. Просто держал. Потом посмотрел на Чонгука снова, и в его взгляде было что-то, что он явно хотел спрятать, но не мог. Не умел. Это было не удивление и не обида. Это было... принятие. Как будто он знал. Всегда знал. Но всё равно было больно. — Значит, завтра, — сказал он. — Завтра, — подтвердил Чонгук. Тэхён кивнул. Отложил яблоко обратно. Вышел. Чонгук смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он знал, что Тэхён знал. Знал, что он не останется. Но видеть это, слышать, как закрывается дверь, оказалось тяжелее, чем он думал. Мари молча поставила перед ним тарелку. Чонгук сел. Есть не хотелось, но он ел. Просто чтобы чем-то занять руки. Просто чтобы не думать. И только когда тарелка опустела, он понял, что всё это время она сидела рядом. Просто сидела. Молча. С ним. Мари не уходила. Она сидела напротив, сложив руки на столе, и смотрела на Чонгука, не так, как смотрела в первый день, оценивающе и настороженно. По-другому. Как смотрят на человека, который стал частью дома, сам того не заметив. — Ты изменился, — сказала она. Чонгук поднял голову от пустой тарелки. — Что? — Изменился, говорю. — Она чуть усмехнулась. — Когда ты пришёл, на тебя смотреть было страшно. Не лицо — кулак. Злой, дёрганый, как кот, которого в мешок засунули. А сейчас... — она помолчала, подбирая слова, — сейчас ты другой. Мягче. Спокойнее. Улыбаешься даже. Иногда. Чонгук хотел возразить по привычке. Но не стал. Потому что она была права. Он действительно изменился. Не сильно. Не до неузнаваемости. Но достаточно, чтобы это заметил кто-то, кто видел его всего несколько дней. — Здесь... другое всё, — сказал он. — Не как в городе. — Здесь жизнь, — просто ответила Мари. — А у вас работа. Ты когда сюда приехал, ты не жил. Ты функционировал. Я таких, как ты, видела, городские, при деньгах, при должностях. Всё у них есть, кроме покоя. Ты здесь покой нашёл. Ненадолго. Но нашёл. Чонгук опустил взгляд. Покой. Да, наверное. Он не думал об этом такими словами. Но то, что он чувствовал у озера, у костра, в огороде, когда резал кривые дольки яблок – это был он. Покой. — Спасибо вам, — сказал он. — За всё. За то, что приютили. За то, что не выгнали после того, как я... ну, вы помните. — Помню. — Мари усмехнулась. — Я такого лет десять не видела. Он потом ходил и улыбался, как дурак. Чонгук чуть покраснел. — Я не хотел... — Хотел. И правильно сделал. Он иногда слишком наглый. Но сердце у него хорошее. Ты, наверное, уже заметил. Чонгук не ответил. Он смотрел в стол. Мари помолчала, потом заговорила снова тише, мягче. — Я тебе так скажу. Тэхён — он не просто альфа. Он за табор отвечает. За людей. За всех. И он никого к себе не подпускал, не потому что гордый, а потому что боялся ошибиться. А тебя подпустил. Ты в его рубашке ходишь. Ты его серьгу носишь. Он тебя к озеру водил. Чонгук поднял глаза. Мари смотрела на него серьёзно, без улыбки.  — Я не знаю, что у вас там, в городе. Не знаю, что у тебя за жизнь. Но я вижу, что он к тебе неровно дышит. И ты к нему тоже. Я старая, меня не обманешь. — Я не... — Ты, — перебила она. — Ты тоже. Только себе признаться боишься. Так вот, время пришло. Завтра ты уедешь. Сегодня последний день. Ты можешь его провести как обычно. Сидеть в комнате. Разбирать бумажки. Делать вид, что ничего не чувствуешь. А можешь пойти и поговорить с ним. Как взрослый. Как человек, который что-то понял. Чонгук молчал. Горло перехватило. — Он тебя ждёт, — добавила Мари тише. — Всегда ждал. С первой минуты. Она встала, взяла пустую тарелку, отнесла к печи. Чонгук сидел и смотрел в стол. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Он думал о том, что она сказала. О том, что он чувствовал. О том, что завтра — всё. Конец. — Я... — он запнулся. — Я, кажется, не хочу уезжать. Мари обернулась. Посмотрела на него. И в её глазах было что-то очень похожее на грусть. — Вот об этом ты ему и скажи, — ответила она. — Он поймёт. Чонгук вышел из дома. Прошёл через двор. Тэхёна не было ни у костра, ни у сарая, ни под навесом. Он спросил у Сари, тот пожал плечами: «Вроде к реке пошёл. Или к озеру. Не знаю точно». И Чонгук пошёл. Он шёл по знакомой тропинке через рощицу, мимо серебристых стволов, по мягкой траве. Ноги уже не замечали камней. Сердце стучало где-то в горле. У озера было тихо. Ни детей, ни женщин с корзинами, ни рыбаков. Только вода. Только небо. Только он. Тэхён сидел на берегу. Не разделся. Просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел на воду. Чонгук остановился в нескольких шагах. Тэхён не обернулся, но Чонгук знал, он чувствует его. Всегда чувствовал. — Я слышал, что ты завтра уезжаешь, — повторил Тэхён. Голос был ровным. Даже слишком ровным. — Да. — В полдень. — Да. Тэхён кивнул. Всё так же не оборачиваясь. Чонгук сделал шаг. Ещё один. Опустился на траву рядом с ним. — Я не хочу уезжать, — сказал он. Тэхён медленно повернул голову. Их глаза встретились. В его взгляде было что-то, что Чонгук не мог назвать. — А что ты хочешь? — спросил Тэхён. Чонгук не ответил словами. Вместо этого он поднял руку медленно, всё ещё борясь с собой, всё ещё преодолевая годы привычки не подпускать, не доверять, не показывать слабость, и коснулся лица Тэхёна. Провёл пальцами по скуле. По линии челюсти. — Я не знаю, — сказал он. — Но тебя хочу. И тогда Тэхён поцеловал его резко. С чувством, которое копилось все эти дни, все эти взгляды, все эти случайные прикосновения, все эти слова, сказанные и несказанные. Чонгук ответил сразу, сам подался вперёд, сам запустил пальцы в его кудри, сам прижался ближе. Губы у Тэхёна были мягкими, но настойчивыми. Он целовал так же, как делал всё остальное, уверенно, но без грубости. Как будто у него было всё время мира. Как будто он никуда не спешил. Его ладонь легла на шею Чонгука, тёплая, широкая, и большой палец гладил кожу за ухом, там, где бился пульс. Чонгук выдохнул в поцелуй и сам потянулся ближе, сокращая последние миллиметры расстояния. Они опустились на траву мягкую, прогретую солнцем, ещё хранящую тепло дня. Тэхён навис над ним, опираясь на локоть, и на секунду отстранился просто чтобы посмотреть. В его глазах, тёмных и глубоких, читалось что-то, от чего у Чонгука перехватило дыхание.  — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Тэхён. — Я... — начал Чонгук, но Тэхён приложил палец к его губам. — Не надо слов. Просто будь здесь. Со мной. И Чонгук кивнул. — Ты красивый, — сказал он. — Я, кажется, это уже говорил. Но я повторю. Ты самый красивый из всех, кого я видел. Иди сюда, — прошептал он вместо этого и потянул Тэхёна к себе. — Можно, — ответил Чонгук. — Да. Всё можно. Тэхен притянул Чонгука к себе резко. Губы впились в губы, и поцелуй вышел жадным и глубоким. Чонгук ответил сразу, без колебаний, запустил пальцы в его кудри и сжал, потянул, Тэхён на это рыкнул в поцелуй и прижал его к земле всем телом. Они целовались, и одежда исчезала. Рубашка Чонгука полетела в траву, Тэхён просто дёрнул за край, и пуговицы брызнули в стороны. Чонгук даже не возмутился, он уже тянул рубашку с самого Тэхёна, задирал её вверх, и тот помог, стянул через голову, отбросил в сторону вместе со штанами и бельем. Браслеты Тэхён снимать не стал, они звякали при каждом движении, и этот звук, металлический и чистый, смешивался с их дыханием, с шорохом травы, с тихим плеском озера. Тэхён подмял Чонгука под себя. Навис сверху, опираясь на руки. Кудри упали вперёд и защекотали лицо Чонгука, тот усмехнулся, но улыбка тут же исчезла, потому что Тэхён качнул бёдрами, и их члены соприкоснулись.  Чонгук выдохнул резко, как от удара. Это простое прикосновение кожа к коже, жар к жару прострелило всё тело. Он царапнул ногтями спину Тэхёна, провёл ладонями по лопаткам, по позвоночнику, по бокам. Почувствовал, как перекатываются мышцы под смуглой кожей. Тэхён был горячим и обжигающим. От него шёл жар, как от костра, и Чонгук тянулся к этому жару, как замёрзший. Его губы скользнули по шее Чонгука, по тому месту, где бешено бился пульс. Он целовал, прикусывал, зализывал. Чонгук запрокинул голову, подставляясь, и тихий стон сорвался с его губ. Тэхён обвёл языком сосок медленно, по кругу, и Чонгук выгнулся, вцепился пальцами в его плечи. Тэхён усмехнулся, он чувствовал его реакцию, и она ему нравилась. Он сделал то же самое со вторым соском, теперь чуть сильнее, чуть настойчивее. Чонгук застонал громче. — Нравится? — прошептал Тэхён, и его дыхание обожгло влажную кожу. — Заткнись, — выдохнул Чонгук. Тэхён тихо засмеялся и продолжил. Его губы спускались ниже по животу, по линии тёмных волос от пупка вниз. Чонгук дышал часто, чувствовал каждое прикосновение языком, губами, пальцами. Тэхён то целовал, то прикусывал, то просто вёл носом вдоль тела, вдыхая его запах, запоминая каждый сантиметр.  А потом он перевернул Чонгука на живот одним движением так легко, будто омега ничего не весил.  Чонгук охнул, упёрся локтями в траву. Земля была мягкой, прохладной. Тэхён навалился сзади, горячий и тяжёлый. Его член упёрся в ягодицы Чонгука, и тот инстинктивно подался назад, прижимаясь теснее. Ему нравилось это ощущение быть накрытым, быть прижатым к земле. Тэхён отстранился. Чонгук услышал, как он что-то достаёт, шуршит. Запахло чем-то травяным, потом влажные звуки: Тэхён смазывал пальцы. Первый палец вошёл медленно. Чонгук задышал глубже, заставляя тело расслабиться. Мышцы поддались, приняли. Второй палец вошёл легче, Тэхён двигал ими, разводил, растягивал. Чонгук чувствовал каждое движение, каждый изгиб его пальцев. Это было тягуче приятно и тепло. Третий палец и вот теперь он чувствовал себя наполненным. Тэхён не спешил. Иногда сгибал их, задевая что-то глубоко внутри, и тогда Чонгук вздрагивал и стонал громче. Когда Чонгук уже не мог ждать, когда его тело горело и требовало большего, он сам подался назад, насаживаясь глубже на его пальцы. Тэхён понял и убрал руку. Смазал себя, Чонгук слышал эти звуки, представлял, как его ладонь скользит по члену, и приставил головку ко входу. Он вошёл одним долгим, плавным движением. Чонгук застонал громко, не сдерживаясь. Это было именно то, чего он хотел. Ощущение, что его заполнили до конца, до краёв. Тэхён замер на секунду, дал им обоим время. Чонгук чувствовал, как его тело пульсирует вокруг него, как мышцы сжимаются, привыкая. А потом Тэхён начал двигаться. Сначала медленно выходил почти полностью и снова входил плавно и глубоко. Чонгук чувствовал каждую деталь. Как головка трётся о внутренние стенки. Как вены на члене пульсируют. Как его собственное тело принимает его. Тэхён взял ритм быстрее и глубже. Его пальцы впились в бёдра Чонгука, он будет ходить с синяками завтра, и ему будет плевать. Кудри Тэхёна щекотали его спину. Дыхание стало громким и хриплым. Браслеты звенели в такт движениям. Чонгук подмахивал ему навстречу. Он уже не контролировал себя, просто двигался, просто чувствовал. Его член тёрся о сбитую в кучу одежду, и этого было почти достаточно. Почти. Он обхватил его рукой и начал двигать в такт толчкам Тэхёна. Тэхён заметил. Наклонился ниже, к самому уху. — Давай, — прошептал он. Голос был хриплым, срывающимся. — Я хочу это видеть. Я хочу слышать, как ты кончаешь. И Чонгук сорвался. Оргазм накрыл его волной. Он закричал, выгнулся, и его тело сжалось вокруг члена Тэхёна сильно и ритмично. Сперма выплеснулась на траву, на одежду, на его собственный живот. Он дрожал всем телом, пока последние волны удовольствия проходили сквозь него одна за другой. Тэхён вышел резко. Чонгук почувствовал пустоту, и в ту же секунду горячая струя ударила ему на поясницу, на ягодицы и на спину. Тэхён кончил с низким, хриплым стоном, и его пальцы сжались на бёдрах Чонгука почти до боли. Он изливался на него долго, и Чонгук чувствовал, как горячие капли стекают по коже. Потом Тэхён опустился рядом на спину. Дышал тяжело, глядя в небо. Чонгук перевернулся тоже на спину. Тоже дышал. Тоже смотрел в небо. По телу разливалась приятная, глубокая усталость. На пояснице остывала чужая сперма. На губах вкус чужих губ. В ухе качалась звёздочка. Он чувствовал себя... свободным. Впервые за долгое время. Впервые за много лет. Тэхён повернул голову. Его лицо в лунном свете было спокойным, но глаза тёмные, глубокие всё ещё горели. — Ну как? — спросил он. Голос был хриплым, но в нём звенела та самая наглая нотка. Чонгук подумал. Потом сказал: — Сойдёт. Тэхён засмеялся в открытую. И от этого смеха Чонгуку стало тепло. От этого невозможного, наглого, цыганского альфы, который только что перевернул его мир. Который даже после всего не спрашивал «ты в порядке», он просто лежал рядом и улыбался и верил, что Чонгук скажет правду. И Чонгук сказал, хоть и не всю. Чонгук продолжал лежать на спине. Глаза были закрыты, дыхание почти выровнялось. Он чувствовал себя опустошённым и наполненным одновременно. Таким расслабленным он не был, кажется, никогда в жизни. Тэхён лежал рядом на боку, подперев голову рукой. Браслеты на его запястье сбились в кучу и тихо звякнули, когда он пошевелился. Он смотрел на Чонгука с легким прищуром. Чонгук почувствовал этот взгляд. Открыл глаза. — Что? — спросил он. — Ничего. Лежи. Тэхён протянул руку и положил свою широкую, теплую ладонь на живот Чонгука и провёл вверх по ребрам, по ключицам. Пальцы с кольцами скользнули по кадыку, по линии челюсти, задержались на губах. Большой палец надавил на нижнюю губу не сильно, но ощутимо, и Чонгук приоткрыл рот. Тэхён усмехнулся, но ничего не сказал. Он гладил его медленно тяжелой ладонью, так как гладят то, что принадлежит тебе. Провёл по плечам, по ключицам и вернулся к животу. Его пальцы очерчивали мышцы, проходили по изгибам, запоминали.  Чонгук лежал и чувствовал, как по телу снова разливается тепло.  — Иди сюда, — сказал Тэхён. Просто взял его за плечи и притянул к себе одним движением. Чонгук оказался у него на коленях. Тэхён сидел на траве, выпрямив ноги, и Чонгук был на нём обнажённый, разморенный, с припухшими губами. Тэхён обхватил его за талию. Прижал к себе. — Ты тяжёлый, — заметил Чонгук. — А ты лёгкий, — ответил Тэхён. — Для меня. Он наклонился и поцеловал его медленнее. Его язык скользнул в рот Чонгука, и тот ответил уже без колебаний, уже привычно. Они целовались долго. Тэхён то отстранялся на секунду, чтобы глотнуть воздуха, то снова притягивал его ближе за затылок, за талию, за бёдра. Его губы прошлись по челюсти Чонгука. По шее. Задержались на том месте, где бился пульс. Чонгук запрокинул голову, подставляясь, и Тэхён поцеловал туда так, что останется след. Чонгук застонал. — Завтра будет синяк, — прошептал он. — И хорошо, — ответил Тэхён ему в кожу. — Пусть все видят. Он прошёлся губами по плечу. По ключице. Вернулся к губам. Его руки всё ещё держали Чонгука, одна на талии, вторая на затылке. Пальцы путались в волосах. Кольца холодили кожу. Браслеты звякали при каждом движении. Чонгук чувствовал, как его тело снова откликается. Он положил руки на плечи Тэхёна и чуть отстранился. — Ты издеваешься, — выдохнул Чонгук. Тэхён не ответил. Вместо этого он взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Ты хочешь, — утвердил. Чонгук сглотнул. Хотел. Тэхён это знал.  — Тогда возьми, — добавил цыган. — Сам. Я смотрю. И откинулся назад, опираясь на руки. В глазах вызов, а на губах ухмылка. Он был самоуверенным, наглым, и Чонгук хотел его до дрожи. Усмехнулся, но ничего не сказал. Чонгук смазал себя быстро, потом смазал его. Тэхён не помогал, он просто смотрел. Его взгляд скользил по телу Чонгука, по его плечам, по груди, по животу, и от этого взгляда кожа горела. Чонгук взял его за плечи. Приподнялся. Направил его член в себя, опустился одним движением до конца. Тэхён зашипел сквозь зубы, его пальцы впились в бёдра Чонгука, оставляя новые синяки поверх старых. — Вот так, — прошептал он. — Покажи мне. Чонгук начал двигаться. Сначала медленно пробуя и вспоминая ритм, потом быстрее. Он опирался на плечи Тэхёна и насаживался всё сильнее. Тэхён не отводил взгляда. Он смотрел на него жадно и голодно. На его член, твёрдый и влажный, прижатый к животу. — Смотри на меня, — приказал Тэхён. Чонгук открыл глаза. Их взгляды встретились. И от того, что Тэхён смотрел на него так, будто хотел съесть, удовольствие прострелило всё тело. Тэхён вдруг выпрямился, обхватил его за талию, притянул к себе. Чонгук вскрикнул. Теперь они были лицом к лицу, грудь к груди. Тэхён начал двигаться сам снизу вверх. Чонгук держался за его плечи, царапал кожу и стонал в голос. — Мо-ло-дец, — прошептал Тэхён в такт движениям. — Мой. Городской. Колючий. Мой. Чонгук замотал головой от того, что всё это было слишком. Слишком хорошо. Слишком глубоко. Он чувствовал, что сейчас сорвётся, и Тэхён это знал. — Давай, — прошептал он. — Я хочу почувствовать снова.  Он кончил с криком между их телами, на живот Тэхёна и на свой. Его мышцы сжались вокруг члена Тэхёна, и тот зарычал. Вышел резко, прижимая Чонгука к себе. И кончил снова на его спину и ягодицы. Чонгук всё ещё сидел у него на коленях, уткнувшись лицом в плечо. По телу разливалась тягучая, тёплая слабость. Всё болело. Тэхён гладил его по спине медленно, лениво. Прошло, наверное, несколько минут. Чонгук не считал. Наконец он отстранился и посмотрел на Тэхёна. На его припухшие губы и на капли пота на висках. На эту наглую, сытую улыбку. — Доволен? — спросил он. Тэхён усмехнулся. — Почти. И прежде чем Чонгук успел возмутиться, он снова притянул его к себе и поцеловал, как будто имел на это полное право. Потому что имел. Они вернулись в табор поздно. Шли через тёмную улицу, не прячась, но и не привлекая внимания. У калитки Тэхён остановился. Тэхён шагнул ближе. Взял его лицо в ладони. Поцеловал нежно, медленно, как будто хотел запомнить. Чонгук закрыл глаза. И в этом поцелуе было всё: и благодарность, и страх, и надежда, и что-то ещё, что он пока не мог назвать. — До завтра, — прошептал Тэхён, отстранившись. — До завтра. Чонгук вошёл в дом и прошел в комнату. Сел на кровать, серьга-звёздочка качнулась у щеки. Он коснулся её пальцем, металл была холодной, но внутри было тепло.  Он лёг и долго ещё лежал без сна, думая о том, что завтра — всё. Конец. Но где-то глубоко, очень глубоко, он уже знал ответ. Просто пока боялся себе в этом признаться. Утро наступило тихо. Не было ни петухов, ни детских криков, ни громких голосов. Как будто сам дом понимал, что сегодня особенное утро.  Чонгук проснулся рано. Солнце только начинало заливать комнату мягким золотым светом. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Деревянные балки. Пучок лаванды на стене. Вышитая занавеска. Он запоминал каждую деталь.   Он оделся медленно. Своя одежда, что он достал из сумки, казалась чужой. Рубашка Тэхёна лежала на стуле. Чонгук взял её в руки, поднёс к лицу. Он хотел оставить её себе и хотел надеть снова. Серьгу он не снял. Звёздочка всё ещё качалась у щеки. Он коснулся её пальцем и вышел. В доме было тихо, но на кухне его уже ждали. Мари стояла у стола так же, как в первое утро. Сари сидел на скамейке, подперев щёку рукой, и выглядел так, будто не спал всю ночь. Когда Чонгук вошёл, он поднял голову и попытался улыбнуться, но улыбка вышла смазанной. — Доброе утро, — сказал Чонгук. — Доброе, — ответила Мари. Она поставила перед ним тарелку, на ней каша с мёдом, хлеб, сыр, чай. Всё как обычно. Чонгук ел молча, и вкуса почти не чувствовал. Когда тарелка опустела, он отодвинул её и поднял глаза. — Я хотел сказать спасибо, — начал он. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — За всё. За то, что приютили. За то, что кормили. За то, что не выгнали… Сари хмыкнул. — Помним. Чонгук чуть улыбнулся. — Я не хотел. То есть хотел, но... — он запнулся. — В общем, я извиняюсь. За это. И за то, что был злым. За то, что смотрел на вас как на чужих. Вы не чужие. Вы... — он снова запнулся, подбирая слова. — Вы хорошие люди. Самые хорошие из тех, кого я встречал. Мари молчала. Сари шмыгнул носом и отвернулся к окну. — Я не хочу, чтобы вы держали на меня зла, — продолжил Чонгук. — Я знаю, что был... трудным. Но вы всё равно меня приняли. И я этого не забуду. Мари поднялась из-за стола и подошла к нему. Положила свою руку на плечо — Мы не держим зла, — сказала она. — Ты хороший человек, Чонгук. Просто ты долго жил один. А одному трудно. Очень трудно. Ты приехал к нам колючий, как ёж. А уезжаешь... — она помолчала, — другим. Она не сказала «каким». Но Чонгук понял. Сари встал и подошёл тоже. — Ты это, — сказал он, и голос его предательски дрогнул, — пиши там. Или приезжай. У нас теперь огород без тебя будет скучный. Чонгук кивнул. Горло перехватило. Он не мог говорить. Просто кивнул. Он оглянулся, искал взглядом Тэхёна. Но его не было ни на кухне, ни в коридоре, ни во дворе, куда Чонгук вышел следом за Мари. Сари что-то говорил про эвакуатор, про то, что слышал вдалеке шум двигателя, но Чонгук не слушал. Он смотрел по сторонам. Чонгук поджал губы. Он не ждал, что Тэхён будет стоять у калитки с цветами, но он надеялся увидеть его хотя бы на секунду, хотя бы издалека. Просто встретиться взглядом, просто понять, что эта ночь, всё, что было между ними, было настоящим. Мари заметила его взгляд. Она ничего не сказала. Только грустно улыбнулась уголками губ, почти незаметно. Чонгук пах Тэхёном. Его запах въелся в кожу, в волосы, в одежду, Мари не могла этого не заметить. Но она не стала говорить напрямую. Вместо этого она просто проводила его до калитки и остановилась. — Иди, — сказала она. — Тебе пора. Чонгук кивнул. Сжал её руку в своей на секунду, не дольше. Потом повернулся и пошёл по пыльной дороге туда, где ждала машина. Он шёл один. Солнце поднималось выше, и день обещал быть жарким. Где-то вдалеке, за полем, слышался низкий гул эвакуатора. Чонгук шёл и не оглядывался.  Машина показалась из-за поворота. Пыльная. Одинокая. Родная. А рядом с ней, привалившись плечом к капоту, стоял Тэхён. Руки скрещены на груди, кудри перехвачены сзади в низкий хвост, но несколько прядей выбились и вились у лица. Браслеты поблёскивали на запястьях. Он стоял в той же вальяжной позе, что и всегда, но что-то в нём было другое.  Чонгук подошёл. Остановился в шаге. Гул эвакуатора становился громче, он был уже где-то за полем, на последнем повороте.  Они молча стояли друг напротив друга. Чонгук смотрел на его лицо, на эти тёмные глаза, на серьгу, на губы. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Всё, что приходило на ум, было либо глупым, либо неправильным, либо недостаточным. — Я ненавижу прощаться, — сказал он наконец. Тэхён чуть склонил голову. Ничего не ответил. — Я не умею это делать, — продолжил Чонгук. — Я не знаю, что говорят в таких случаях. «Спасибо за всё»? «Было приятно познакомиться»? «Я буду скучать»? Я не... Тэхён шагнул вперёд. Одним движением взял его за плечи. Прижал к машине и поцеловал. Так глубоко, будто хотел оставить свой вкус на его губах навсегда. Чонгук охнул, но ответил сразу, вцепился в его рубашку, притянул ближе, ответил с той же жадностью. Эвакуатор уже выезжал на дорогу. Гул стал оглушительным. Но Чонгук не слышал его, он слышал только своё сердце и тихий стон, который Тэхён издал, когда он прикусил его нижнюю губу. Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Его пальцы всё ещё сжимали плечи Чонгука. Кольца холодили кожу. Взгляд был тёмным, жгучим.   — Вот так прощаются у нас, — сказал он. Голос низкий, хриплый. — Без слов. Слова для чужих. Чонгук смотрел на него и не знал, что ответить. Да и не нужно было. Тэхён отпустил его. Отступил на шаг. Эвакуатор остановился рядом, подняв облако пыли. Водитель высунулся из окна, что-то спросил про машину. Чонгук ответил на автопилоте. Документы. Ключи. Подпись. Всё как в тумане. Когда всё было готово, он повернулся к Тэхёну. Тот стоял на том же месте. Не подошёл и не сказал ни слова. Просто смотрел, и во взгляде его было всё, что Чонгук боялся увидеть и что отчаянно хотел запомнить. — Я... — начал он. Тэхён покачал головой. Не надо слов. А потом он сел в машину, в кабину эвакуатора, рядом с водителем. Дверь захлопнулась. Двигатель загудел. Он посмотрел в окно. Тэхён всё ещё стоял у дороги. Смотрел вслед.  И когда эвакуатор тронулся с места, Чонгук закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. В ухе качнулась звёздочка. Он не снял её, не вернул рубашку. Он не попрощался.  Дорога обратно заняла больше дня. Эвакуатор ехал медленно, старый двигатель гудел, как раненый зверь, и водитель, пожилой мужчина с обветренным лицом, не рисковал разгоняться на ухабистых просёлочных дорогах. Чонгук сидел в кабине, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проплывают поля, перелески, редкие деревни. Знакомые пейзажи, но теперь они казались другими. Может, потому что он смотрел на них иначе. Может, потому что он сам стал другим. Водитель пытался заговорить пару раз, спросил, откуда он, как застрял, надолго ли. Чонгук отвечал односложно, и тот понял: пассажир не в настроении. Остаток пути они провели в молчании. Только радио тихо играло что-то старое, с хрипотцой, и ветер свистел в щелях окна. Когда за окном начали появляться первые пригороды и бетонные заборы, вышки сотовой связи, билборды с рекламой, Чонгук почувствовал, как внутри что-то сжимается. Город, о котором мечтал, лёжа на жёстком матрасе в комнате с лавандой. Теперь он возвращался, и почему-то это не приносило радости. Солнце уже село, когда они въехали на окраину. Небо стало серо-синим, потом почти чёрным. Зажглись фонари. Потянулись знакомые улицы, широкие проспекты, светофоры, витрины магазинов. Всё было на своих местах. Всё было как всегда. Но Чонгук чувствовал себя чужим, как будто он отсутствовал не несколько дней, а несколько лет. Как будто он вернулся в мир, который когда-то был его, но перестал им быть. Эвакуатор остановился у сервиса. Водитель вышел, чтобы оформить документы. Чонгук тоже вышел размять ноги, вдохнуть городской воздух. Пахло бензином, асфальтом и чем-то металлическим. Чонгук стоял на тротуаре и смотрел, как его машину, пыльную, грязную, с трещиной на лобовом стекле, закатывают в бокс. Она выглядела так же, как он сам. Уставшей. Потрёпанной. Вернувшейся оттуда, где всё было по-другому. Он забрал из багажника сумку. Закинул на плечо и вызвал такси. Таксист попался молчаливый, только кивнул и включил счётчик. Чонгук сел на заднее сиденье и закрыл глаза. Город проплывал за окном, ему не было дела до того, что один человек только что оставил часть себя где-то в глуши, у ночного озера, в руках альфы с серебряными браслетами. Дом встретил его тишиной. Чонгук открыл дверь своим ключом, вошёл, включил свет в прихожей. Квартира была точно такой же, какой он её оставил. Идеально чистой. Идеально пустой. Серые стены, стеклянный стол, кожаный диван. Картина на стене одна-единственная, абстрактная, которую он выбрал когда-то, потому что она подходила по цвету.  Он тяжело вздохнул всем телом, от пяток до макушки. Сумка так и стояла нераспакованной. Он не стал открывать её. Не стал проверять телефон. Не стал включать ноутбук. Просто сел на диван и уставился в стену. В голове крутились обрывки последних дней. Костёр. Гитара. Укроп, который оказался петрушкой. Яблоки. Озеро. Звёзды. Голос Тэхёна. Его руки. Его губы.  Чонгук не спал почти всю ночь. Кровать была слишком мягкой. Подушка слишком пустой, а воздух слишком стерильным. Он лежал в темноте и слушал тишину своей квартиры. Ни детского смеха за стеной, ни треска костра, ни звуков гитары. Утром он всё-таки заснул, провалился в тяжёлый, неровный сон уже под рассвет. А в девять утра в дверь позвонили. Чонгук открыл глаза, поморщился, накинул халат и поплёлся к двери. В глазок он даже не посмотрел, знал, кто это может быть.  На пороге стоял Чимин. С пакетом еды, с тревогой в глазах и с таким выражением лица, будто он не видел друга месяц, а не несколько дней. — Ну наконец-то! — выпалил он, переступая порог. — Я тебе вчера весь вечер звонил! Ты трубку не брал. Я думал, ты там умер, а ты тут... — Он осёкся, разглядывая Чонгука. — Ты выглядишь... странно. — Спасибо. — Не в плохом смысле. Просто странно. Как будто ты не спал. — Я не спал. Чимин прошёл на кухню, выгрузил на стол контейнеры с едой, включил чайник. Чонгук сел на стул, подпёр голову рукой и молча смотрел, как Чимин хозяйничает. Тот болтал без умолку про работу, про то, как звонил в сервис, про то, что эвакуатор опоздал на два часа и он чуть не поседел. Чонгук слушал вполуха, кивал, но мысли его были далеко.   — Эй. — Чимин поставил перед ним кружку с чаем и сел напротив. — Ты вообще меня слышишь? — Слышу. — Ничего ты не слышишь. Ты где-то не здесь. Чонгук поднял глаза. Чимин смотрел на него внимательно, без обычной своей лёгкости. Он был встревожен.  — Что с тобой? — спросил он тише. — Ты уехал злой, как чёрт. Орал на меня в трубку. Грозился уволить весь отдел. А вернулся... — он замолчал, подбирая слово, — другой. Чонгук отвёл взгляд. Смотрел в кружку. Чай был горячим, пар поднимался к лицу. — Ничего, — сказал он. — Просто устал. — Это не усталость, — Чимин покачал головой. — Я тебя знаю десять лет. У тебя другое лицо. Ты как будто... не знаю... потерял что-то. Или оставил. Чонгук молчал. Чимин ждал. — Ты можешь мне рассказать, — сказал он мягче. — Я не буду смеяться. Честно. Чонгук поднял на него глаза. Чимин действительно не выглядел так, будто собирался шутить. Он выглядел как друг. И Чонгук сдался. Сначала он говорил медленно, подбирая слова, но потом быстрее, ярче, как будто плотину прорвало. Он рассказал про деревню, про табор. Про Мари, которая пустила его переночевать, а потом заставила чистить картошку. Про Сари, который научил отличать укроп от петрушки. Про костёр и песни. Про то, как он впервые в жизни танцевал босиком, в чужой рубашке. Про озеро. Про звёзды. Про Тэхёна. — Он подарил мне серьги, — сказал Чонгук и коснулся пальцем звёздочки в ухе. — Сам сделал. И рубашку дал. А потом... Он осёкся. Чимин сидел напротив, забыв про остывший чай. Он слушал так, как не слушал, наверное, никогда в жизни. С открытым ртом, с глазами, в которых было столько удивления, что Чонгук чуть не рассмеялся. — А потом что? — выдохнул Чимин. — А потом мы... — Чонгук отвёл взгляд. — Ну, ты понял. — Нет, — Чимин вцепился в край стола. — Я не понял. Ты хочешь сказать, что ты — ты! — переспал с каким-то... — Не каким-то. С Тэхёном. — С Тэхёном, — повторил Чимин, пробуя имя на вкус. — С альфой. С цыганом. В глуши. Ты. Человек, который последние пять лет ни с кем не встречался, потому что «нет времени». Человек, который на корпоративах стоит у бара и смотрит на всех так, будто они должны ему квартальный отчёт. — Я не смотрел так. — Смотрел. Ещё как. — Чимин вдруг улыбнулся счастливо. — Чонгук. Ты мне сейчас рассказываешь про озеро, про серьги, про какого-то Тэхёна, и у тебя глаза горят. Ты понимаешь это? У тебя глаза горят. Я тебя таким не видел никогда. Чонгук замолчал. Посмотрел в кружку. Потом снова на Чимина. — Я не знаю, что делать, — сказал он тихо. — Я вернулся, а всё... пусто. Квартира пустая. Работа пустая. Как будто я здесь не на месте. Как будто я там оставил что-то. — Или кого-то, — добавил Чимин. Чонгук не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Чимин откинулся на спинку стула. Помолчал. Потом сказал: — Знаешь, что я думаю? Ты не потерял. Ты нашёл. Ты там, в этой глуши, нашёл себя. Просто Чонгука. Который умеет смеяться. Который танцует босиком. Который влюбляется. — Я не говорил, что влюбился, — резко ответил Чонгук. — Ты не говорил, — согласился Чимин. — Но я же вижу. И серьгу твою вижу. И лицо твоё вижу. И голос. Ты когда о нём говоришь, у тебя голос меняется. Мягче становится. Тише. Чонгук закрыл лицо руками. Посидел так несколько секунд. Потом убрал руки и выдохнул. — Я не знаю, что делать, — повторил он. — Может, не делать ничего? — Чимин пожал плечами. — Может, просто подождать? Может он верит, что вы встретитесь. А он, судя по твоему рассказу, человек неглупый. — Он очень умный, — сказал Чонгук. — И добрый. И наглый. И красивый. И браслеты у него звенят, когда он ходит. И он играет на гитаре. И детей любит. И... — Всё, всё, — Чимин поднял руки. — Я понял. Ты пропал. Чонгук замолчал. Но впервые за всё утро он улыбнулся.  Чимин посмотрел на него долгим взглядом и вдруг сказал: — Знаешь, я рад. Что ты съездил. Даже если эта поездка была дурацкой затеей твоих сотрудников. Она сделала тебя живым. И что бы ты ни решил, я на твоей стороне. Чонгук поднял глаза. Кивнул. В офис Чонгук вернулся через четыре дня. Он не планировал затягивать. Просто первые два дня пролежал в квартире, глядя в потолок. На третий разобрал сумку, нашёл рубашку Тэхёна, которую всё-таки забрал с собой, сам не помня как. Понюхал. Сложил обратно. На четвёртый надел свой лучший костюм, тёмно-серый, итальянский, с иголочки, и поехал в офис к девяти, как всегда. Когда он вошёл в здание, на него оглядывались. Охранник на ресепшене запнулся на полуслове. Девушка из бухгалтерии, ждавшая лифт, сделала шаг назад, сама не заметив. Чонгук не смотрел на них. Он шёл ровно, спина прямая, подбородок вздёрнут, шаг как метроном.  Его отдел сидел в опенспейсе. Когда стеклянные двери открылись, повисла тишина. Кто-то перестал печатать, кто-то замер с кружкой у кофемашины, кто-то медленно опустил трубку телефона на стол. Все взгляды были направлены на него и все тут же упали в пол.  Чонгук обвёл помещение глазами. Зам по имени Юнхо, тот самый, который всегда бледнел, когда его вызывали в кабинет, сейчас был почти серым. Секретарша Дахи застыла с распечаткой в руках. Остальные аналитики, менеджеры, стажёры выглядели так, будто их вызвали к доске перед расстрелом. Чонгук прошёл в центр опенспейса и остановился. — В переговорную. Все. Сейчас, — сказал он. Голос был ровным, и это спокойствие было самым страшным. Никто не проронил ни слова, пока они шли через коридор к большой переговорной с панорамными окнами. Чонгук вошёл последним. Встал во главе стола, но не сел. Все остальные стояли, никто не решался занять место. Он смотрел на них долго. Юнхо сглотнул. Дахи опустила глаза в пол. Стажёр Кан, самый молодой из всех, кажется, перестал дышать. Чонгук смотрел на них и думал. Думал о том, как эти люди, вот эти самые люди, отправили его в глушь, потому что не могли вынести его характера. Потому что боялись, потому что он был таким, каким сам себя сделал. Думал о том, что должен был сейчас кричать, угрожать, лишить премии и уволить пару человек. Так, как делал всегда, так, как от него ждали. Перед его глазами стояла Мари, которая сказала: «Ты не злой, просто ты долго жил один».  Чонгук выдохнул. И заговорил. — Я должен был сейчас вас всех наказать, — сказал он. Голос был тихим, но в тишине переговорной он звучал громче любого крика. — Вы отправили меня в место, где не было связи. Вы подделали маршрут. Вы хотели избавиться от меня хотя бы на неделю. Я знаю. Я всё знаю. Никто не ответил. Юнхо закрыл глаза. Кажется, он мысленно прощался с жизнью. — Но я не буду этого делать, — продолжил Чонгук. Тишина стала ещё глубже. Кто-то поднял глаза, кажется, впервые за всё время. — Я не буду вас наказывать, — повторил Чонгук. — Не буду лишать премии. Не буду увольнять. Не буду мстить. Он обвёл взглядом переговорную. Все смотрели на него. Кто-то с недоверием. Кто-то с надеждой. Кто-то с ужасом, ожидая подвоха. — Я хочу спросить вас об одном. — Чонгук помолчал. — Неужели я с вами так плохо обращался? Вопрос повис в воздухе. Никто не ответил. Никто не знал, что ответить. — Я был строгим, — сказал Чонгук. — Я требовал сроков. Я требовал качества. Я наказывал за ошибки. Но я делал это, потому что хотел, чтобы вы работали хорошо. Чтобы мы работали хорошо. Чтобы наш отдел был лучшим. И вы были лучшими. Я правда в это верил. Но вы меня боялись. Не уважали, а боялись. И это моя вина.  Он замолчал. Кто-то, кажется, Дахи всхлипнула. Юнхо смотрел на него, и в его глазах было что-то новое.  — Я больше не хочу, чтобы вы меня боялись, — сказал Чонгук. — Я хочу, чтобы вы мне говорили. Прямо. Если что-то не так. Если я перегибаю. Если вам тяжело. Если вы не справляетесь. Подходите и говорите. Я выслушаю. Я обещаю. Он обвёл их взглядом ещё раз. — Я не стал другим человеком. Я всё ещё буду требовать качества. Всё ещё буду строгим. Но я не хочу быть тираном, которого вы мечтаете сплавить в глушь. Я хочу быть начальником, с которым можно работать. С которым можно говорить. Которому можно доверять. Он взял со стола бутылку воды, сделал глоток. Все молчали. — Вы, наверное, ждали, что я скажу «вы уволены» или «без премии», — он чуть усмехнулся. — Нет. Я говорю: давайте попробуем заново. Вы и я. Без страха. Без интриг. Без подстав. Просто работа. Просто честность. Просто уважение. Согласны? Тишина. Потом Юнхо, зам, который всегда бледнел, вдруг выпрямился и сказал: — Согласен. За ним Дахи. Потом стажёр Кан. Потом все остальные. Один за другим они кивали.  Чонгук кивнул в ответ. — Тогда работаем, — сказал он. — У нас квартальный отчёт горит. И вышел из переговорной, оставив за спиной людей, которые смотрели ему вслед с совершенно новым выражением на лицах.  Вечером того же дня, когда офис опустел, Чонгук сидел в своём кабинете и смотрел на город за окном.  Он коснулся серьги в ухе. Звёздочка. Его звёздочка. Телефон лежал на столе. Он взял его. Открыл карту. Приблизил. Вот она, та самая точка. Та самая глушь.  Месяц перестройки дался всем непросто. Чонгук не стал другим человеком по щелчку пальцев, так не бывает. В первую неделю он ещё срывался. Один раз повысил голос на стажёра Кана, который перепутал данные в отчёте, и тут же осёкся, увидев, как парень вжал голову в плечи. Чонгук замолчал на полуслове. Потом сказал медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно: «В следующий раз перепроверяй. Я помогу, если что-то непонятно. Просто спроси». Кан посмотрел на него так, будто увидел инопланетянина. Но кивнул. На второй неделе Чонгук поймал себя на том, что обедает в общей столовой, за общим столом, с Юнхо и Дахи. Он не участвовал в разговоре, просто сидел и ел, но само его присутствие было знаком. Сотрудники переглядывались. Кто-то рискнул пошутить. Чонгук не засмеялся, но уголок его губ дрогнул. Это уже было что-то. На третьей неделе Юнхо сам зашёл к нему в кабинет. Просто постучал и вошёл. — Чонгук-ним, я хотел обсудить один момент по проекту. Мне кажется, мы неправильно распределили нагрузку. Если можно... Чонгук поднял голову. Посмотрел на то, как Юнхо стоит прямо, без дрожи в коленях.  — Садись. Рассказывай. Они обсуждали проект почти час. Спорили. Юнхо доказывал свою точку зрения вежливо, но настойчиво. Чонгук слушал, и где-то в середине разговора понял: вот так это и работает. Нормальный, человеческий диалог. На четвёртой неделе Дахи принесла ему кофе, не потому что должна была, а просто так. Поставила кружку на стол и сказала: «Вы сегодня выглядите уставшим. Может, пораньше уйдёте?» Чонгук посмотрел на неё, на кружку, на часы. И ушёл в семь вместо десяти. Впервые за много лет. Это не было волшебством. Никто не стал идеальным. Сотрудники всё ещё ошибались, но теперь они признавали ошибки и исправляли их, а не прятали до последнего. Чонгук всё ещё был строгим, но теперь он объяснял, что именно не так, а не просто метал гром и молнии. Атмосфера в отделе менялась. Медленно.  Чимина он видел мельком в кофейне через дорогу, в обеденный перерыв. Тот забежал с мятой папкой под мышкой, заказал капучино и плюхнулся за столик напротив Чонгука. — Ну, как там твоя революция? — спросил он, отхлёбывая кофе. — Не революция, — ответил Чонгук. — Эволюция. — Ого. Уже звучит как что-то из учебника по менеджменту. — Чимин хмыкнул. — Сотрудники ещё живы?   — Живее, чем раньше. — А ты? Чонгук задумался на секунду. Посмотрел в свою кружку. Потом поднял глаза. — Я тоже, — сказал он. — Кажется. Чимин улыбнулся тепло, без подкола. — Я рад. Ты правда изменился. Не сильно. Не так, чтобы до неузнаваемости. Но достаточно. Чонгук кивнул и отвернулся к окну. По стеклу бежали капли, начинался дождь. Он смотрел на серое небо и думал о другом небе. О том, в котором были звёзды. О том, которое отражалось в чёрной воде. О том, под которым он лежал на траве, чувствуя чужое тепло рядом. — Ты опять о нём думаешь, — сказал Чимин.  — Иногда, — ответил Чонгук. — Врёшь. Постоянно. Чонгук не стал спорить. Он коснулся серьги в ухе, привычным жестом, который стал уже почти автоматическим. Звёздочка качнулась. Чимин проследил за его движением и ничего не сказал. Всё и так было понятно. Это случилось в пятницу, под конец рабочего дня. Он стоял у панорамного окна в своём кабинете и смотрел на город. Солнце садилось, красило небо в розовый и оранжевый. Где-то вдалеке, за бетонными коробками, за пробками и светофорами, за серой дымкой смога, была дорога.  Он вышел в опенспейс. Сотрудники подняли головы уже без страха, просто внимательно. — На следующей неделе меня не будет, — сказал он. — Я беру выходные. Юнхо за главного. Юнхо моргнул. — Я? — Ты. — Чонгук посмотрел на него. — Справишься. Ты давно уже справляешься, просто не замечаешь. Юнхо открыл рот, закрыл, потом выпрямился и кивнул. — Я не подведу. — Знаю. — Чонгук обвёл взглядом остальных. — Вы все не подведёте. Я в вас верю. Он развернулся и пошёл к выходу. За спиной повисла тишина на секунду, не больше. А потом Дахи сказала негромко: «Счастливо, Чонгук-ним». И остальные подхватили.   Он не обернулся. Просто поднял руку, короткий жест, прощание на неделю. И вышел. Он сел в новую машину, взятую в аренду на время ремонта, включил навигатор. Ввёл адрес.  Чонгук выдохнул и завёл двигатель.  Через время он не злился на солнце, которое било в лобовое стекло. Не проклинал навигатор за то, что тот сбивался с маршрута. Не сжимал руль до побелевших костяшек. Он просто ехал.  Поля сменялись перелесками. Асфальт закончился, началась пыльная просёлочная дорога. Он свернул на ту самую улицу, где когда-то стоял, грязный и злой, и спрашивал у Зары про отель.  Деревня встретила его тем же запахом дыма, трав, свежего хлеба. Те же дома, те же заборы, те же дети, бегущие по пыльной дороге. Они заметили машину, остановились, начали перешёптываться. А потом один из них вдруг закричал: — Это он! Тот городской! Вернулся! И побежал в сторону табора, размахивая руками. За ним остальные. Чонгук проводил их взглядом, и сердце забилось быстрее. Он припарковал машину там же, где в прошлый раз. Босые ноги ступили на тёплую землю, он не стал надевать туфли, просто оставил их в машине. Рубашка Тэхёна лежала в сумке, но он не достал её. Вместо этого он поправил серьгу в ухе и пошёл по улице к знакомой калитке. Двор встретил его шумом. Дети, женщины, мужчины, старуха в платке, которая сидела на том же месте, будто и не уходила. И костёр уже горел, хотя солнце ещё не село. Потому что здесь всегда горел костёр. Потому что здесь всегда была жизнь. Первой его заметила Мари. Она стояла у летней кухни с большим блюдом в руках.. Блюдо чуть не выпало из рук. — Чонгук? — выдохнула она. — Я вернулся, — сказал он. Мари поставила блюдо на стол. Подошла к нему. Обняла крепко, по-матерински, так, что у него кости хрустнули. От неё пахло дымом и едой, и это был лучший запах на свете. — Я знала, — прошептала она. — Знала, что вернёшься. Сари выскочил откуда-то сбоку, чуть не сбив ведро с водой. — Чонгук! — заорал он на весь двор. — Ты! Ты вернулся! Я же говорил! Я всем говорил! — Он обернулся к остальным. — Я говорил, что он вернётся! Никто не верил! Чонгук улыбнулся. Сари подбежал и тоже обнял его порывисто, по-детски. — Ты на сколько? — спросил он. — На день? На два? — На неделю, — ответил Чонгук. — Пока. А там посмотрим. Сари отстранился, посмотрел на него с восторгом и вдруг хитро прищурился. — Ты к нему приехал, да? Чонгук не ответил. Он искал глазами, Тэхёна не было ни у костра, ни у навеса, ни среди людей, которые уже начали собираться вокруг, чтобы поприветствовать нежданного, но такого желанного гостя. — Он у озера, — сказала Мари, будто прочитав его мысли. — Иди. Чонгук кивнул и пошёл через двор, через калитку, через рощицу серебристых деревьев. Босые ноги помнили каждый камень, каждый поворот тропинки. Озеро лежало перед ним то же, что и месяц назад. Солнце только начинало клониться к закату, и небо было розово-золотым. А на берегу, на том самом месте, где они когда-то лежали, глядя на звёзды, сидел Тэхён. Просто сидел, скрестив ноги, и смотрел на воду. Кудри разметались по плечам. Браслеты на запястьях. Кольца на пальцах. Серьга в ухе. Он не обернулся, но Чонгук знал, что он чувствует его. Всегда чувствовал. Чонгук подошёл. Остановился в шаге. Сердце колотилось где-то в горле. — Я вернулся, — сказал он. Тэхён медленно поднялся. Их глаза встретились. В его взгляде было столько всего: радость, недоверие, надежда, что у Чонгука перехватило дыхание. — Ты вернулся, — повторил Тэхён. Не спросил. Просто произнёс. Как будто пробовал эти слова на вкус. — Я не мог не вернуться, — сказал Чонгук. — Я думал, что смогу. Думал, что вернусь в город, в работу, в свою жизнь. Но... это не моя жизнь. Не вся. Часть меня осталась здесь. — Он коснулся серьги в ухе. — Я оставил её здесь. И тебя. Тэхён сделал шаг. Ещё один. Подошёл вплотную. — Ты приехал, — сказал он. Голос был низким, бархатным, но в нём дрожало что-то, ли вопрос, то ли надежда. — На неделю, — подтвердил Чонгук. — Пока. А там... — он чуть улыбнулся. — Я не загадываю. Я больше не строю планы на год вперёд. Я живу. Здесь. Сейчас. Тэхён поднял руку. Провёл пальцами по его щеке. По линии челюсти. По серьге-звёздочке. — Ты не снял её, — прошептал он. — Не смог. Тэхён улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда что-то переворачивалось внутри. А потом наклонился и поцеловал его. Как тогда, у озера, как тогда, у дороги. Как будто у них было всё время мира. Как будто они никуда не спешили. Потому что теперь действительно не спешили.