Волнушки

Сколько бы Димка и Сережа не хихикали и прикалывались над его карешкой, Арсений упорно втыкает метафорические рога в землю и не позволяет пошатнуться гордости за свою шевелюру. Во-первых, как минимум, он вкладывает в свой внешний вид приличные силы, средства и количество времени, особенно внимательно ухаживая за отрастающими волосами. А во-вторых, его темные мягкие волнушки бесконечно нравятся Антону, который любит перебирать их пальцами и постоянно наглаживать. А это тоже ничего себе аргумент, чтобы не вестись на подколы остальных.  Шутки на воронежском концерте про «прическу девочки, которую бросили» пролетают мимо, прямо как фанера над Парижем, ещё и свистят напоследок, но способствуют появлению в ванной ещё парочки новых баночек. И не от обиды вовсе, а так, из желания подкорректировать свой уход и сделать его ещё эффектнее. Как говорится, чтобы выглядеть лучше и чтобы корежило всех несогласных и иных неудовлетворенных завистников.  Перед очередным вечерним мероприятием Арсений уже привычно крутится у зеркала в ванной, бесконечно колдуя над своими волнушками. Мягкие темные пряди, старательно подкрученные почти что в локоны и подвижно зафиксированные, после длительного боя красиво ложатся сзади, но упорно не хотят обрамлять лицо так, как нужно Арсению. Обычно более покладистые, привыкшие с первого раза заправляться за уши или прятаться под кепкой, волнушки этим вечером капризно спадают на глаза и скулы и неприятно мешают.  Арсений, уже одетый с иголочки и почти готовый выходить, раздраженно сдувает с лица очередную прядь и нервно одергивает рукава голубого пиджака. Он издает забавное, по экспертному антоновому мнению, пыхтение-тире-фырчание, которым напоминает всё тому же эксперту Антону милейшего недовольного ежика. Ещё и брови свои хмурит, да так, что между ними образовывается встревоженная складочка.  Вопреки своим же умиленно-хихикательным чувствам, как-либо обозначать этот самый «хихик» Антон совершенно не торопится. Не то, чтобы Арсений открыто ему угрожает опасно стоящим на самом краю тумбы флаконом лака для волос, но определенно испускает соответсвующие вибрации. Поэтому Антон выбирает тактику мирно молчать и просто наблюдать, закидывая ногу на ногу и растекаясь в такой важной позе, будто он сидит на царском троне, а не на крышке унитаза в их же квартире. Даже будучи одетым в дорогой (и удивительно хорошо сидящий!) костюм. Хотя, в целом, разница и не велика.  Когда Арсений снова что-то недовольно бурчит под нос, уже раз десятый за последние полчаса, Антон вновь отрывается от просмотра входящих сообщений и поднимает глаза. Его взгляд скользит по напряженным плечам, скрытым под благородной голубой тканью, по изящному, почти тонкому силуэту, на котором так хорошо сидит оттеняющий глаза костюм, и в сотый раз осматривает забавно разметавшиеся, чуть беспорядочные темные волнушки, с которыми Арсений никак не может совладать.  Мягкие локоны нестерпимо хочется потрогать. Уже привычно зарыться в них пальцами, ласково погладить, чуть сжать, почухать Арсения по голове. Удивительно, что раньше, в эру антоновых кудряшек, чаще всего было совершенно наоборот. Арсения, конечно, и сейчас неизменно тянет к отросшему блонду, но Антона к темным волнушкам тянет с ещё большей силой, которой сопротивляться не получается.  Но в эту минуту приходится сдерживаться как никогда, потому что разъяренный Арсений, опасно сжимающий в руках лак для волос — зрелище пусть и красивое, но все равно довольно угрожающее. Антон откладывает телефон на стиральную машинку и скрещивает руки на груди, едва не впиваясь пальцами в собственный пиджак и прикусывая губу, чтобы сдержать рвущуюся наружу ласковую улыбку.  Никаких гипотетических действий Антону совершить не удается, потому что Арсений, пробурчав что-то вроде «всё, хватит, заебали», резким движением дергает выдвижной ящик и выуживает из него маленький шуршащий пакетик. В чужих напряженных пальцах блестит что-то совсем небольшое, а осознание происходящего появляется только в тот момент, когда не опознанный инородный предмет оказывается у Арсения в волосах. С той стороны слышится облегченный выдох, потому что, видимо, непослушные волны наконец ложатся правильно. А вот Антон, пораженный осознанием, наоборот, будто задерживает дыхание. — Ты заколол волосы невидимкой, — лепечет он каким-то задушенном-ласковым тоном, да таким неожиданно мягким, что Арсений поворачивается к нему и удивленно изгибает бровь.  Его темные волнушки действительно оказываются аккуратно собраны с одной стороны и больше не падают на лицо раздражающей мишурой. Заколотая сбоку прядь открывает вид на красивые, вдруг смягчившиеся черты лица, будто сама говорит «всё, всё, я не мешаюсь больше, смотри в эти бездонные глаза и старайся не утонуть».  Вот только Антон безвозвратно не то, что тонет, а сам растекается в лужицу большой нежности и вполне ясно ощущает это физически. Он чувствует как лицо буквально трескается, как собственные черты расплываются в одну большую бесконечную мягкость. И подтверждением этим ощущениям становится сам Арсений, потому что он, секунду назад ругающийся и нервничающий, сейчас вдруг притихает и осторожно улыбается самым краешком губ. — Да, заколол. Они просто…ну…мешаются. А невидимками удобно, — отвечает Арсений спустя долгие секунды взаимных разглядываний таким же робким, мягким тоном. Сам того не осознавая, он заправляет другую, не заколотую, прядь за ухо, и Антон едва сдерживает умиленный вздох, наблюдая за этим движением. — Ты чего так смотришь? — Это…— Антон сначала даже не находится с ответом, просто потому что мечется взглядом от голубых глаз к очаровательно заколотым волнушкам и обратно. Ему требуется ещё некоторое время, чтобы собрать свои разрозненные мысли в поплывшем мозгу во что-то относительно связное. — Это просто ужасно мило. И очаровательно. И красиво. И вообще.  Антон не представляет, что творится на его собственном лице, зато прекрасно видит, как взгляд Арсения смягчается ещё больше и становится совсем нежным, ласково блестящим. Антон склоняет голову чуть вбок и улыбается почти пьяно, окончательно размазываясь умилённой лужицей по крышке унитаза и не обращая внимания на неровно задравшиеся рукава пиджака.  — Мило? — будто не поверив услышанному, вторит его словам Арсений, изгибая губы в забавной, доброй усмешке. — Это просто невидимки. Даже не заколки с розовыми бантиками.  — Тебя с розовыми бантиками я бы точно не выдержал, — шуршит ему в ответ Антон, даже не подозревая, как сильно его глаза выдают бушующую внутри нежность.  Обуреваемый этим теплым чувством, Антон собирает в себе все силы и порывисто поднимается с места, чтобы в пару шагов преодолеть небольшое расстояние между ним и Арсением и, кажется, растечься только сильнее. Потому что вблизи это недоразумение в виде заколотых прядок выглядит ещё более трогательно.   Опасаясь прикасаться к хрупко собранной прическе, Антон мажет подушечкой большого пальца по арсеньевой скуле и уже во второй раз за последние три минуты еле сдерживает в себе любовно-умиленный вздох. Арсений смотрит на него в ответ из-под своих очаровательно длинных ресниц, и его глаза неизменно сверкают такой же теплотой.  — Антош, мы опоздаем…— говорит он вскоре, но оказывается не в силах оторваться от полного любви и обожания взгляда, которым Антон обводит его лицо и почти уложенные волосы. — А я ещё не собран.  — Тогда можно я помогу? Пожалуйста. Я очень аккуратно.  Антон предпринимает попытку собрать лицо в кучку и направить всё своё умиление и нежность во взгляд, чтобы состроить глазки, как у кота из Шрека. Потому что коснуться темных волнушек хочется нестерпимо, а приложить руку к этому очаровательному действу с заколочками хочется ещё сильнее.  Сомневаясь какое-то время, Арсений прикусывает нижнюю губу и чуть заламывает брови, будто взвешивая все плюсы и минусы такой перспективы. Но думать долго ему всё равно не приходится, потому что сопротивляться такому разнеженному, поплывшему Антону он просто не в силах. А потому Арсений протягивает ему черную невидимку и доверчиво поворачивает голову в нужную сторону, невольно ближе прижимаясь к большой теплой ладони, всё ещё лежащей на его щеке.  — Только постарайся заколоть так же, как с той стороны. Может только чуть свободнее, — просит Арсений, чувствуя, как чужие пальцы мягко скользят по щеке, явно обещая вернуться, и подбирают последнюю непослушную прядь.  В ответ Антон только глухо угукает и порывисто кивает, поудобнее перехватывая в дрогнувших пальцах невидимку. Закалывая прядку, он высовывает от сосредоточенности кончик языка и, кажется, даже не дышит, лишь бы не создать лишнего мешающего колыхания.  Спустя ровно три попытки последняя волнушка оказывается аккуратно заколота. Она действительно ложится более объёмно и свободно, чем пряди с другой стороны, но такая едва заметная асимметрия удивительно гармонирует с арсеньевыми чертами лица.  Обернувшись к зеркалу, Арсений осматривает свою укладку и остается вполне довольным, судя по появившейся на его губах совсем теплой, удовлетворенной улыбке. Он аккуратно поправляет обрамляющую лоб волнушку, последний раз сбрызгивает волосы лаком, предварительно шагнув чуть в сторону, и после этого возвращается к Антону. В арсеньевых глазах читается бесконечная благодарность.  — Спасибо, — улыбается он совсем робко и спокойно, проводя ладонями по плечами и рукам Антона, чтобы поправить его сбившиеся манжеты на пиджаке.  — Ты очень красивый, Арсень, — Антон не сдерживается и наклоняется, чтобы ласково коснуться губами скулы Арсения и уже в следующую секунду наблюдать, как трепещут его длинные ресницы. — Теперь мы можем идти?  Вместо ответа Арсений приподнимается на носочках и, придерживаясь руками за плечи, мягко и предельно нежно припадает к приоткрытым антоновым губами своими, задерживаясь так всего на несколько секунд. Отстраняя, он видит, как Антон тут же растекается в теплой, солнечной улыбке и бесконечно нежным блеском в глазах.  — Вот терпеть мы точно можем идти.