Любовь, похожая на сон

Раду взорвал хлопушку, веселясь, как ребëнок, когда его с ног до головы обсыпало конфетти. Санда, Алина и Алëша, младший Сырбу, играли в слова, Людмила Бэлан, сидевшая слева от Арсение, сосредоточенно чистила мандарин, Игорь, Михай и Дан обсуждали что-то в дальнем углу – время от времени их сторона взрывалась крепким мужицким хохотом – и по телевизору шëл какой-то новогодний концерт, а Арсение просто с грустью отстранëнно наблюдал за происходящим и пытался понять, что он чувствует, находясь на этом празднике жизни. Ещë год назад он был никто, а теперь его лицо было на билбордах, его имя печатали в журналах, а его голос звучал по радио в нескольких странах. Он словно стал членом большой семьи O-Zone, он был знаменит, он был в проекте, о котором не смел и мечтать. И иногда он думал, что это то, чего он всегда хотел; и он жаждал и дальше оставаться здесь, в этой шумной, многолюдной тусовке знаменитых, богатых, талантливых молодых (и не только) людей, быть частью чего-то бóльшего, можно даже сказать, великого. А потом он вспоминал маму и был готов отдать всю эту роскошь ради того, чтобы встретить Новый Год с ней, в тихом, семейном кругу. Чтобы под боком сидела не чужая мать, знаменитая телеведущая, а своя, родная, принимающая... И от этого становилось очень-очень горько. А ещë в этом всëм был он. Дан. Человек, который входил в его жизнь незаметно, почти случайно, словно по волшебству... С которым они были знакомы, кажется, почти всю сознательную жизнь Арсение. Именно из-за него Арсение захотел быть музыкантом, из-за его чëрных глаз, в которых было столько невероятных, просто космических эмоций, его подхрипловатого тонкого голоса, его тогда ещë безыскусных песен... Арсение помнил этого тощего, грустного парнишку с гитарой, сидящего на качелях, который преображался, стóило ему запеть, тряхнув своей гривой смоляных кудрей. Помнил тонкие пальцы, уверенно ложившиеся на розетку, перебирающие струны, поправляющие Арсение волосы... Арсение вздохнул. Может, он придавал этим случайностям слишком много значения? Из-за смерти мамы он потерял множество смыслов, что помогали скреплять его жизнь воедино, и, быть может, теперь цеплялся за образ из прошлого, который привëл его в это будущее, потому что просто нуждался в этом? Вряд ли Дан чувствовал то же самое. Он был... Другим. Он был недосягаем, и Арсение это понимал уже в шестнадцать, когда они случайно пересеклись в консерватории, но зачем-то продолжал надеяться быть для Дана Бэлана кем-то важным. Другом? Коллегой? Кем-то бóльшим. Человеком, которому Дан Бэлан может доверять. Кому он готов будет открыться по-настоящему, как когда-то в детстве, но... Детство прошло. И их близость, некогда казавшаяся Арсение реальной, истаяла на глазах. После того, как в группе появился Раду, а может, даже, ещë немного раньше, Дан стал закрытым и невозмутимым, и та искра в глазах, с которой он раньше смотрел на Арсение, куда-то пропала – а Арсение боялся признаться даже себе, что он больше жизни хочет, чтобы она вернулась. Чтобы Дан снова видел в нëм не солиста своей группы, а просто – его. Арсение уже почти не сомневался, что сломался под натиском обаяния статного, смуглого, черноокого парня, несмотря на то, что раньше и помыслить не мог о таком... Об этом странном чувстве, что отзывалось странным трепетом в груди, когда Дан обращался к нему по имени, покровительственно клал руку на плечо или задевал его пальцы, передавая ручку или чашку кофе. Когда он двигался на хореографии – технично, пластично, когда он пел, и мышцы его лебединой шеи красиво напрягались, помогая ему издавать чудесные звуки. Арсение не хотел называть это чувство. Ведь вообще-то его можно испытывать только по отношению к девушкам, коих у Арсение было приличное количество к его восемнадцати лет. А Дан был парнем. Впрочем, сказал себе Арсение, учитывая холодность Дана в последнее время, ему и не понадобится разбираться с этим дурацким чувством. Он для Дана – никто. Просто солист. Может быть, иногда приятель. Но Арсение и в группе чувствовал себя, как отрезанный ломоть, так что не стóило ни на что и надеяться. Подхватив бокал шампанского, Арсение улизнул на кухню, уверенный, что его исчезновение останется незамеченным. Кому он нужен? Разве что сестре, но она нашла своë место и здесь, она всегда была резвой и общительной и старалась не унывать даже после ухода мамы. А он расклеился – и увяз в своëм влечении к Дану, чем бы оно ни было. Он вернëтся в столовую к бою курантов, а пока ему надо было побыть в тишине. Арсение подошëл к окну. На подоконнике пушистой шапкой лежал снег – в этом году с зимой откровенно повезло. Город, расстилавшийся под окнами квартиры, где Дан устроил им эту замечательную вечеринку, искрился новогодними огнями, по дорогам проносились машины, в окнах дома напротив мерцали разноцветные гирлянды, и это было так завораживающе, что даже отвлекло Арсение от его невесëлых мыслей – но ненадолго. Вскоре за его спиной послышались чьи-то шаги. Арсение вздрогнул и обернулся, обнаружив в дверном проëме того, кто меньше всех должен был бы беспокоиться о нëм. Дан вошëл и осторожно прикрыл за собой дверь. Арсение, стушевавшись, снова отвернулся к окну, желая скрыть своë внезапное смущение. Дан... Что он здесь делает?.. – Ты... В порядке? – мягко спросил Дан, подходя к Арсение сбоку и вглядываясь в его лицо. Арсение опустил голову, пытаясь спрятаться от пристального изучающего взгляда чëрных глаз. – Да. Нормалëк. – И всë же? Да что ж он прицепился-то? – Тебя кто-то обидел? Или я что-то сделал не так? – продолжал допытываться Дан. Арсение тряхнул головой. – Нет, я просто... Подумал, что это первый Новый Год, кхм... Без мамы. Всë окей, правда. Кухня погрузилась в тишину – только издалека из столовой доносился неразобрчивый гул музыки и голосов. – Я... не очень-то умею утешать. Прости, – сказал Дан негромко. – Ты и не обязан, – Арсение со стуком поставил полупустой бокал на подоконник, испытывая глухое раздражение – и повернулся, чтобы уйти, но Дан внезапно перехватил его, крепко прижимая к себе. Арсение рвано выдохнул и прикрыл глаза. Внешне Дан казался жгучим, твëрдым, каким-то совершенно невероятным, но на поверку его ладони оказались не обжигающе-горячими, а очень тëплыми, принимающими, даже бережными. Излучение тела Дана, его запах укутали Арсение подобно одеялу, его пальцы заскользили по спине и плечам Арсение, так просто и безыскусно, словно точно знали, какими желанными они были. – Знаешь... – голос Дана был тихим, спокойным и словно бы ласковым. – Однажды мне было очень-очень плохо. Мне казалось, что в жизни не осталось никаких цветов, кроме серого, и я жил с мыслью, что всë то, что я знаю и люблю, скоро исчезнет... И это было почти невыносимо. Но потом, в старом троллейбусе, на меня посмотрел один мальчик – и улыбнулся, и мне стало так хорошо... Я снова смог надеяться на лучшее. Так что нет... Я более чем обязан. Я обязан тебе тем же утешением, которое ты дарил мне на протяжении долгих лет тогда, когда это было мне необходимо. Просто появлялся и смотрел на меня, вдохновлял меня – и ничего не просил взамен... Мягкий шëпот обволакивал, посылая рой мурашек по телу. Дан был так близко... Арсение против воли тоже обхватил Дана поперëк спины, прижимаясь теснее. – Разве я мог иначе? – пробормотал он куда-то в плечо Дану. – В этом нет ничего особенного. Каждый бы так поступил. «По крайней мере с тобой», – мысленно закончил Арсение. Дан был тем человеком, к которому тянулись, к которому прислушивались, который смог победить и собственную неуверенность, и непонимание сверстников, и всевозможные преграды на пути к настоящей профессиональной музыкальной карьере. Арсение был уверен, что попадись ему тогда во дворе другой человек, мальчик или девочка, они бы точно так же приняли его, такого несколько аристократично-надменного и в то же время сломленного. И совершенно неприлично очаровательного – настолько, что даже Арсение попался в ловушку его обаяния и какого-то сверхъестественного магнетизма. Дан чуть отстранился, и его ладонь аккуратно накрыла затылок Арсение, легонько оглаживая его, и это тоже было чертовски приятно. Его лицо было в паре сантиметров от лица Арсение... Как бы это ни было по-дурацки или противоестественно, но Арсение не мог не любоваться тонкими чертами смуглого лица, точëными скулами, чуть раздувающимися крыльями носа и пластичными, тонкими губами. Как бы Арсение хотел ощутить их напротив своих! – Арс... – жарко прошептал Дан, и его дыхание коснулось щеки Арсение. – Скажи мне... Ты веришь в судьбу? Сердце Арсение дрогнуло: Дан так смотрел на него... Так непритворно-нежно, и его бездонные глаза сейчас были наполовину укрыты его густыми ресницами, делая его взгляд томным, соблазнительным и одновременно удивительно нерешительным; его губы изгибались, произнося этот вопрос, его пальцы гладили Арсение по волосам, а вторая тëплая рука покоилась между лопаток, словно щит, словно опора, удерживающая Арсение на грани его экзистенциального отчаяния... И это всë было слишком. Дан. Закрытый, гордый, знаменитый на всю страну певец и композитор, сейчас был снова тем самым мальчиком, с которым некогда жизнь свела Арсение, и вспоминал те их встречи, которые, как Арсение думал, не были важны для него. Он впервые в жизни как никогда хотел ошибаться. – Почему ты спрашиваешь? – переспросил Арсение загнанно. Повисла пауза. – Да ладно... Забей. Ерунда... – Дан как-то странно дëрнулся, попытавшись отстраниться, и Арсение, сам того от себя не ожидая, в последний момент схватил Дана за плечо и поцеловал его в губы. Коротко, почти невинно. Можно было, в целом, даже оправдаться, что это был просто дружеский поцелуй. Однако Дан среагировал мгновенно, беря лицо Арсение в ладони и смыкая свои губы, углубляя поцелуй и смывая прочь все сомнения по поводу значимости этого жеста. Он целовал Арсение так, как парни обычно целуют девушек, с тихими сладкими причмокиваниями, с долгим посасыванием губ своими, с пока ещë едва ощутимыми, но уже явными прикосновениями влажного языка – и это было лучше, чем Арсение мог мечтать. Они не отпускали друг друга несколько долгих мгновений, пока за дверью вдруг не раздались шаги. Скорее всего, кто-то шëл в туалетную комнату, чтобы успеть до курантов, потому что на кухню так никто и не заглянул, но Дан с сожалением прервал поцелуй, отступая от Арсение, но всë ещë не отпуская его окончательно. – Давай... Давай продолжим разговор чуть позже... Не уходи после праздника, – попросил Дан хрупко. – Да... Да... Хорошо, – Арсение так тяжело дышал, будто пробежал стометровку, и сердце ухало об грудину с силой кузнечного молота. Собрав в кулак всю свою волю, Арсение выпутался из объятий окончательно и первый направился к выходу с кухни. *** – Ты точно не едешь домой? – в который раз с сомнением переспросила Алина, обуваясь. – На двоих-то такси дешевле будет! – Я уже говорил: я хочу прогуляться, – пробубнил Арсение, опираясь на косяк арки, ведущей в прихожую. Вечеринка закончилась, но сестра никак не хотела уходить без него – а Арсение жаждал остаться с Даном наедине как никогда сильно. Как минимум, потому что он обещал. Как максимум, потому что он никогда ни к кому не чувствовал такого почти неконтролируемого притяжения. Этот осторожный, украденный поцелуй, почти случайный – как и всë, что было между ними – словно что-то надломил внутри... Больше Арсение не мог сопротивляться тому чувству, что жило внутри него столько времени: восхищение, нежность, доверие, желание защитить... До конца вечеринки они с Даном нарочито держались друг от друга на разных концах комнаты. Арсение знал, что если подойдëт слишком близко, то сорвëтся при всех – а им для начала следовало выяснить, что же это с ним... С ними. И как им жить с этим дальше. – Ну как скажешь. Ладно. С Новым Годом ещë раз, – Алина чмокнула брата в щëку и была такова. Арсение выдохнул с облегчением, закрывая за ней дверь на щеколду, и пошëл по квартире, выискивая Дана. Он обнаружился в комнате, что одновременно служила ему кабинетом и спальней – с диваном-кроватью и письменным столом. Арсение замер в нерешительности, оглядывая комнату и страшась остановиться взглядом на хозяине этого жилища. – Дан... Периферическим зрением он видел, как Дан тут же вскинул голову на оклик, а его пышные кудри пружинисто подпрыгнули, так и маня зарыться в них пальцами, жадно притягивая его голову к себе... Арсение судорожно вздохнул и сжал кулаки, пытаясь успокоиться. Им надо поговорить. – Слушай, я... Наверное, должен извиниться. Я... – Ты жалеешь о том, что произошло? – нервно перебил его Дан, теребя рукав на рубашке и тоже подчëркнуто не глядя на Арсение. – Нет... Я просто... Подумал, вдруг тебе было неприятно... Не понравилось... – Очень... Очень понравилось, – отозвался Дан, шумно сглатывая. Повисла тишина. Чтобы хоть немного сгладить неловкость, Арсение принялся шагать по комнате, подошëл к письменному столу и вдруг увидел около стопки компакт-дисков и кассет пухлую, явно исписанную от корки до корки тетрадь с очень старой, ещë советских времëн, довольно потрëпанной обложкой. Арсение не сдержался и осторожно коснулся еë пальцами. – Это... Та самая тетрадь? С которой ты был во дворе тогда... – произнëс он шокированно. – Ты и в Израиль еë возил? – Возил, – тихо усмехнулся Дан. – Тогда, в Тель-Авиве, я тоже писал стихи и думал о том, что где-то в далëкой Молдове меня ждëт мой первый фанат... Арсение вторил этому лëгкому смешку. Он помнил, как Дан прижимал еë к груди, эту тетрадку, словно оберег, защищаясь от мира, не готового принять его гениальности – и своë собственное чувство, тогда ещë едва ли осознаваемое, когда он увидел этого паренька таким потерянным, таким нуждающимся в тепле и нежности. Он не знал, в какую взрослую, неизмеримую величину оно вырастет... – Так ты вспоминал меня, получается? – аккуратно переспросил Арсение, пытаясь понять, что же чувствует сам Дан, что теперь между ними и как это называть. – Постоянно. Я безумно благодарен тебе за всë, правда. Арсение всë так же не смотрел на Дана, поглаживая обложку тетради, хранившую множество детских секретов молдавской суперзвезды. Там, на этих страницах, жил хмурый тощий мальчик Дан, который пел Арсение свои первые песни, сидел с ним в закулисье большого концерта и болтал в консерваторском буфете. Тот, настоящий Дан, которого теперь продюсер и лидер группы O-Zone прятал за семью печатями – и которого Арсение имел честь поселить в самом укромном уголке своего сердца. – Ты потрясающий, – не соображая, что говорит, сказал Арсение. Это уже было почти-признание. – Ты многого обо мне не знаешь, – вздохнул Дан. – Может быть, я совершенно не такой, каким ты меня видишь, и я боюсь, вдруг... Вдруг ты разочаруешься во мне. Арсение словно осенило в этот момент. – Поэтому ты закрылся от меня? Я думал, что стал тебе безразличен... А ты... В самом деле... боялся разочаровать меня? – Да, – ответил Дан надтреснуто. – Я... Прости, что заставил тебя думать, будто ты не важен. Арс... Его голос сорвался. И Арсение не выдержал. Он резко развернулся и широким шагом подошëл к Дану, кладя ему ладони на плечи и заглядывая ему в глаза голодным взглядом. – Я не верил в судьбу. Думал, это всë сопливые сказки для девчонок, пока не встретил тебя. Но теперь... Теперь я не просто верю, теперь я точно знаю, что всë это, все наши встречи – были неслучайны. Дан дышал приоткрытым ртом, глядя на Арсение неверяще и беспомощно, и его грудь тяжело вздымалась, посылая волны жара по телу Арсение от их почти-соприкосновений. – Говорят... В Новый Год... Когда часы бьют двенадцать раз... Надо загадать желание. И оно обязательно сбудется, – проговорил Дан. – И знаешь, что я загадал сегодня?.. – Что? Дан прикрыл глаза и еле слышно выдохнул: – Тебя... Арсение ощутил, как это слово, срывающееся с тонких губ, смывает последние рациональные доводы, оставляя ему кристально-чистое безумие и безоглядную нежность по отношению к этому невозможному парню. И плевать, что раньше у Арсение были только девочки – ведь Дан был другим, абсолютно другим, и совершенно точно – его судьбой. Арсение резко подался вперëд, практически накинулся на Дана, ловя на лету его голову, накрывая его приоткрытый рот ищущим, страстным поцелуем... Он никого в жизни так не целовал. Даже ту женщину, что подарила ему первую в жизни ночь страсти, несмотря на то, какой раскрепощëнной она была. И он бы очень, очень сильно слукавил, если бы сказал, что после этого никогда не представлял на месте девочек того удивительного парня из чужого двора... Дан тут же сдался на милость его натиску, выдыхая прямо в целующие его губы слабый, тонкий стон. Их тела плотно прижались друг ко другу, начиная синхронно притираться и покачиваться, словно в такт неслышимой музыке, их языки столкнулись с развратно-влажным звуком, их руки блуждали по телам друг друга, изучая, лаская, присваивая, их бëдра встретились, передавая совершенно отчëтливую твëрдость и жар обоюдного желания. Демонстрируя, что это всë по-настоящему, что их чувства реальны и взаимны, и их тела реагируют друг на друга без стеснения, без страха и глупых предрассудков. Что это явно уже выходит за пределы отношений друзей и коллег... Это длилось почти десять лет. Они были друг у друга – всегда, они были знакомы практически всю жизнь, и судьба притягивала их, оставляя за бортом все сомнения по поводу их значимости друг для друга. И теперь их никто не прерывал. Они были вдвоëм, в пустой квартире, готовые бесконечно сплетаться в объятиях и сливаться в ненасытных поцелуях, в которых они так долго себе отказывали. Время словно остановилось, пока их губы смыкались, издавая неприлично-громкие бесстыдные причмокивания, сопровождаемые несдерживаемыми стонами. Арсение скользнул ладонями к пуговицам рубашки Дана и принялся расстëгивать их, не отпуская сладких губ, однако Дан вдруг отстранился, бережно, но крепко перехватывая запястья Арсение. – Что такое? Ты не хочешь? – спросил Арсение с сожалением. – Хочу. Но... – Дан покачал головой. – Ты точно уверен?.. – Я никогда ни в чëм в своей жизни не был так уверен, – произнëс Арсение истово. Дан колебался ровно одну секунду, прежде чем отпустить его руки и снова сомкнуть их губы. Арсение толкнул его спиной вперëд, повалил на диван, и тут за окном раздались взрывы фейерверков. Нависая на Даном, Арсение оседлал его бëдра, сражаясь с кажущимся бесконечным рядом пуговиц, а Дан жадно гладил его по спине и рëбрам, и отсветы разноцветного пламени с улицы вспыхивали на его лице: синим, бирюзовым, зелëным, фиолетовым... И это было просто потрясающе красиво. Искры фейерверков отражались в его чëрных, как ночь, глазах, которые Арсение полюбил с первого их мимолëтного взгляда, и сейчас в них наконец-то не было ни грусти, ни притворного холода – только безграничное обожание и страсть. Они раздевали друг друга под аккомпанемент праздничных взрывов, а потом к звукам фейерверка добавились громкие стоны и влажные шлепки плоти о плоть – и от этого было так невыносимо хорошо... Это был лучший Новый Год в жизни Арсение. Они не спали до самого утра, не в силах насытиться друг другом. Только когда ленивое зимнее солнце начало выглядывать из-за горизонта, Арсение позволил себе немного задремать, не выпуская Дана из рук. Судьба... Ведь она коварная дама, подумалось Арсение сквозь дрëму. Она привела Дана в его жизнь – и может отобрать его, когда захочет... Арсение вздрогнул и открыл глаза. Дан, кажется, и вовсе не спал, смотрел на Арсение с каким-то щемящим, тихим, почти сумасшедшим восторгом, и от одного этого взгляда горло Арсение сжималось спазмом. – Мне так хорошо... – выдавил Арсение, притискивая Дана ещë ближе. – Как будто это такой чудесный сон, и... Я так боюсь, что он может закончиться. – Не закончится. Клянусь... Не закончится, – задыхаясь, прошептал Дан, и его пальцы мягко коснулись лба Арсение, убирая с лица прядь волос, как тогда, в день, когда они подписывали контракт. Уже тогда их связь была почти физически ощутимой и витала в воздухе, а сегодня они претворили еë в жизнь. *** Арсение заглянул домой лишь ненадолго, чтобы взять с собой запас чистого белья – отговорился перед сестрой и отцом, что якобы Дан хочет обучать его основам композиции, пока есть время, так что Арсение готов пожить с ним. Сам Арсение надеялся, что это не звучит слишком жалким оправданием, за которым можно разглядеть истинную причину их внезапной близости, но Алина с папой, кажется, поверили этому – и Арсение со спокойной душой вернулся к Дану, чтобы провести у него все новогодние праздники. Они вместе ели, спали, музицировали, смотрели фильмы, читали книги, играли в настолки, разбирали рабочую корреспонденцию – и никак не могли наласкаться. Арсение не представлял, что можно вот так пропадать в ком-то... Но это был не просто кто-то. Это был Дан. Его Дан, назначенный ему судьбой, его родственная душа. За эти несколько дней, показавшихся Арсение слишком короткими, казалось, границы между ними практически стëрлись. Даже тоска по маме отступила, уступая место наслаждению жизнью и друг другом. Они упивались происходящим с ними, деля на двоих рутину, нежность и страсть, но впереди маячили трудовые будни – реальность, от которой не получится всë время прятаться в пустой квартире, где можно целыми днями ходить голыми и практически не расцеплять объятий. Мир, в котором им придëтся скрывать свою судьбоносную любовь даже от самых близких. Где Дан снова станет жëстким лидером группы, а Арсение – просто солистом. Мир, в котором они друг другу никто – потому что не придумали ещë слова, которым можно было бы описать их притяжение и их особую связь. Арсение отчего-то было очень больно от этого. Но он знал – понимал – что ради них самих же, ради их любви, им придëтся носить эти маски. Он пообещал себе быть мужественным – ради Дана. Ради того испуганного, забитого и ранимого мальчика, который смог отрастить броню и стать успешным певцом и продюсером. Ради всех тех коротких встреч, в которые судьба сталкивала их лбами, пытаясь донести им понимание необходимости быть вместе. Дан смог – значит и Арсение сможет, ради них двоих. Буквально на второй день в студии Дан загонял своих солистов до седьмого пота: он и вправду становился требовательным и холодным лидером, стоило им переступить порог студии, он никак не проявлял к Арсение даже толики той нежности, что позволял себе дома – но Арсение не жаловался. Он знал, что стóит им вновь оказаться в квартире Дана, этом райском уголке, предназначенном для них одних, как Дан Бэлан станет просто Даном, юным, весëлым, влюблëнным и доверчивым. И с этой мыслью Арсение трудился в студии, спокойно принимая всë, что делал Дан. Когда микрофоны, наконец, были отключены, а солисты награждены скупым «пойдëт, но завтра попробуем ещë», Арсение подошëл к кулеру, чтобы промочить натруженное горло, и вдруг заметил краем глаза, как Раду, хмурясь, решительно направился к Дану, что в целях конспирации продолжал обитать в часы работы на максимальном расстоянии от Арсение. Арсение старался не слушать его приглушëнный голос, но студия была слишком маленькой, и он мог разобрать каждое слово. – Слушай, Дан, я всë понимаю... Не знаю,что между вами произошло в Новый год, но это... Ты палку-то не перегибай, – назидательно произнëс Раду, откашлявшись. – Ты это о чëм? – также негромко переспросил Дан нейтральным голосом. – О том. О твоëм поведении. Я понимаю, работа, успех и всë такое, и ещë вы поцапались, видать, – Раду понизил голос почти до предела, но и это не помогло. – Но ты с пацаном-то как-нибудь помягче будь. Он талантливый. И славный малый. Он ещë научится. – Я всë ещë не понимаю, о чëм ты, – фыркнул Дан. – Ты слишком строг к Арсу, вот что, – звонким шëпотом выплюнул Раду. – Пообещай мне, что будешь хотя бы чуточку терпеливее, окей? – Окей-окей, – насмешливо отозвался Дан. Раду раздражëнно вздохнул, явно не уверенный в том, что Дан его послушает, но отстал от него – подошëл к столику, где заваривался его вечерний приторный «три в одном» в пластиковом стаканчике, зажал между зубов незажжëнную сигарету и, помахав Арсение, скрылся за дверями студии. Дан постоял ещë секунд тридцать, прислушиваясь к отдаляющимся шагам, а потом подошëл к Арсение и обнял его поперëк живота, кладя ему голову на плечо. Он весь мелко подрагивал от беззвучного смеха. – Слышал? Я должен быть с тобой помягче... Арсение обернулся через плечо, чтобы увидеть, как в глубоких чëрных глазах плясали смешинки, а губы были растянуты в улыбке. Не той фирменной бэлановской улыбке, которую он натягивал перед камерами или журналистами, а настоящей, мальчишеской, что превращала его в того юного рокера, с которым Арсение был знаком с восьми лет. Арсение вторил этой улыбке, поглаживая лежавшие на животе узкие ладони. – А что? Я согласен с Раду! – подколол Арсение. – Я младшенький, а младших надо беречь... Дан хихикнул, коротко целуя Арсение впадинку под ухом. Это было немного щекотно, и Арсение чуть сморщил нос. Им было так хорошо вместе... Арсение уже не представлял себе жизни без Дана. За новогодние каникулы они успели узнать много нового друг о друге, ведь они не только предавались страсти, но и бесконечно говорили по душам, как некогда при встрече в консерватории. Они выяснили, что у них сходятся и мечты, и цели, и вкусы в музыке, и любимые виды досуга, и даже страхи и печали у них во многом были общими. И это заставляло Арсение тянуться к Дану ещë сильнее. Дан принялся покрывать чередой невесомых, беглых поцелуев шею, щëку, ухо и плечо Арсение, и долго выдерживать это было невозможно, поэтому Арсение развернулся в его руках и утянул его в полноценный, исступлëнный поцелуй. Их губы скользили напротив друг друга в совершенной гармонии, мягко, синхронно, без запинок... За эти несколько зимних дней они неплохо изучили друг друга, и теперь наслаждались не только спонтанной страстью, но и радостью узнавания. Дан был надëжным, бережным и тëплым, и Арсение поклялся себе, что никогда не предаст его – и больше не позволит миру обижать и отвергать его, как в детстве. Дан заслужил быть любимым. Арсение ласкал его, теряя связь с реальностью, пока в студии вдруг не раздался странный, почти оглушительный хруст. Они резко оторвались друг от друга и синхронно обернулись на звук. На пороге стоял Раду, его рот был приоткрыт, глаза шокированно впились в одногруппников, а хруст издал тот самый стаканчик кофе, который он выронил из рук прямо на стопку демо-кассет на рабочем столе – и кофейное пятно расползалось по поверхности, затапливая плëнку, но Раду даже не пошевелился, чтобы предпринять что-нибудь для спасения записей от потопа. Он просто стоял и глазел, почти не дыша. Арсение почувствовал, что руки Дана, лежавшие на его плечах, задрожали и ослабли, и что он весь обмяк от осознания, что их тайна была обнаружена. Одного торопливого взгляда на Дана Арсение хватило, чтобы понять: сбросивший маску лидера, Дан не успел поднять снова свои щиты, и сейчас находился в своëм самом уязвимом состоянии. Его лицо побледнело, в глазах плескалась паника, а дыхание стало загнанным и поверхностным. И Арсение понял: надо действовать. Он покровительственно обхватил голову Дана своей широкой ладонью, позволяя ему скрыть лицо у себя на плече, словно пряча его от ужаса происходящего, и возмущëнно воскликнул: – Раду, блин! Я думал, ты уже ушëл! Стучаться надо! И вообще... Это не то, что ты подумал! Раду закрыл и открыл рот несколько раз. Потом зажмурился. Снова открыл глаза, с колоссальным усилием отвëл взор от обнимающихся коллег, кашлянул, качнулся с пятки на носок и обратно и наконец сипло произнëс: – Я ничего не видел. Дело ваше. Надеюсь только, что... Кхм... Это не скажется на работе. Он суетливо подошëл ближе к столу, пытаясь всë же выручить свой несчастный стаканчик, залпом допил оставшиеся там капли кофе, выкинул его в мусорку и, достав из ящика стола салфетки, небрежно набросил их на мокрое пятно, прежде чем снова скрыться за дверью. Дан судорожно выдохнул, вцепляясь в футболку Арсение. – Чëрт, это как будто страшный сон, просто кошмар... – захлëбываясь воздухом, почти неразборчиво запричитал он. Арсение сжал его крепче, покачивая в своих объятиях. – Тшшш, тшшш, всë хорошо. – Боже, я надеюсь, я не потеряю солиста группы второй раз за полтора года... Это позор, господи боже, какой позор... – Тихо, тихо, – Арсение мягко, но ощутимо поцеловал Дана в висок. – Ты его слышал: ему всë равно. Перестань. Раду... Он хороший парень. Он нас не предаст. Всë, всë... Дан глубже зарылся носом в складки одежды Арсение. Внутри него всë ещë жил тот мальчик, желавший ласки, защиты и поддержки – и теперь он не боялся просить этого, а Арсение точно знал, что может ему это дать, как обещал когда-то. – Л-л-ладно, – Дан постарался глубоко вдохнуть, успокаиваясь и расслабляясь в руках Арсение. – Ты прав. Раду нас не сдаст. Я просто... Боюсь... В шоу-бизнесе репутация – это всë. – Я знаю, знаю, – Арсение успокаивающе погладил его по волосам – в точности как Дан гладил его в Новогоднюю ночь. – И мне так больно... Нам... Будет сложно. Скрываться, вечно придумывать ответы на всякие вопросы – а они будут, поверь... Делать вид, что мы не вместе. Это, – Дан чуть отстранился, насупленно глядя на возлюбленного. – Это кошмар, – упавшим голосом закончил он. Арсение провëл ладонью по щеке Дана. – Я понимаю, – совершенно серьëзно ответил он, пристально глядя в расстроенное лицо. – Но мы выдержим, слышишь? Любовь выдержит всë. Глаза Дана вспыхнули от изумления. – Ты... Только что сказал, что любишь меня? – переспросил он. – Да. Что-то не так? – Ох, нет... Всë так, – Дан дëргано улыбнулся. – Я тоже. Тоже люблю тебя, Арс. Арсение просиял – и снова поцеловал Дана, а потом нежно отстранился и произнëс: – Пора домой. – Да... Поехали к нам домой, – согласился Дан, тепло рассматривая Арсение. Они были предназначены друг другу судьбой, а от судьбы невозможно убежать, как бы они ни пытались. Эта сила никогда не даст им расстаться окончательно, как бы ни сложилась их жизнь. Арсение знал это абсолютно точно. А пока они просто направлялись домой: набросили на себя тëплую одежду, и Дан, привычно погасив свет в студии, запер дверь на тяжёлый ключ. Кишинёв – город, в котором их свела судьба – встретил их колючим январским ветром и светом редких жёлтых фонарей, но теперь, когда они шли бок о бок, и Арсение крепко сжимал пальцы Дана в кармане своей дублёнки, этот морозный мир больше не казался им враждебным. Они знали, что они справятся. Что любовь справится.