Магия любит смелых: Дурмстранговская хроника

Дурмстранг никогда не просыпался — он просто переставал спать. Ночью крепость гудела от ледяного ветра, бьющего в окна, и стонала балками, оседавшими под тяжестью веков. К утру ветер стихал, и в наступившей тишине становилось слышно море — тяжелое, чёрное, лижущее скалы у подножия замка. Именно этот звук, а не колокол и не голос старосты, поднимал Джулию Ванг за несколько минут до общего подъёма. Она открыла глаза в темноте. Комната узкая, как келья, с каменными стенами, не прикрытыми ни гобеленом, ни деревом, ещё хранила тепло догоревшего очага. Джуля откинула тяжёлое шерстяное одеяло и села, опустив босые ноги на холодный пол. Холод не взбодрил — она привыкла к нему шесть лет назад, когда впервые переступила порог этой школы. С тех пор он стал частью её, стал преследовать на каждом шагу. Первым делом — проверка. Джуля вытянула перед собой левую ладонь и едва заметно шевельнула пальцами. С кончиков сорвалась крошечная, с вишнёвую косточку, сфера и повисла в воздухе, наливаясь мягким, ровным белоснежным светом. Без единого серого пятнышка. Джуля смотрела на неё ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: ядро чистое, каналы не забиты, вчерашняя тренировка не оставила осадка. Затем сфера, подчиняясь беззвучному приказу, всосалась обратно в ладонь. Она встала. Умылась ледяной водой из кувшина, не поморщившись. Расчесала волосы — длинные, прямые, белоснежные, — и собрала их в тугой пучок на затылке. Надела форму: тёмно-серую мантию из толстой шерсти с алым отворотом на груди — цвет её факультета, — высокие сапоги на меху, перчатки. Кинжал в ножнах на поясе — не церемониальный, а самый настоящий, острый, которым можно и ветку обрубить, и, если понадобится, защититься от того, что водится в горах за замком. Она проверила лезвие пальцем, удовлетворённо кивнула и вышла в коридор. В коридоре уже горели факелы — неровные, они отбрасывали на каменные стены пляшущие тени. Пахло гарью, сыростью и солью. Где-то внизу, в главном зале, гудели голоса — ученики собирались на утреннее построение. Джуля не торопилась. Она знала, что до сигнала ещё четыре минуты, а приходить раньше времени значило выказать излишнее рвение, которое здесь не поощрялось так же, как и опоздание. У выхода на тренировочный плац её уже ждали. Кристиан Ларс стоял, сложив руки на груди и смотрел на море. Он был выше Джули почти на две головы, широкоплечий, подтянутый, с вечно взлохмаченными тёмными волосами, которые не мог пригладить ни один гребешок. Услышав её шаги, он обернулся и коротко кивнул — без улыбки, но с тем особым выражением в серых глазах, которое появлялось у него только при виде неё. — Ванг. — Ларс. Они обменялись приветствиями, как делали это каждое утро последние шесть лет: сухо, по фамилиям, без нежностей. Имён здесь не признавали — только фамилии, только статус, только магическая сила, которую каждый должен был доказывать изо дня в день. — Сфера? — спросил Кристиан, понижая голос, хотя в коридоре никого не было. — Чистая. Он кивнул, и лёгкая тень напряжения, державшая его плечи, исчезла. Кристиан всегда спрашивал. Джуля всегда отвечала. Этот ритуал был таким же незыблемым, как и сама утренняя проверка, и нарушать его не приходило в голову никому из них. Плац встретил их колючим ветром с фьорда. Огромная каменная площадка, открытая всем стихиям, была вырублена прямо в скале над морем. Внизу, в трёхстах футах, пенился прибой, разбиваясь о чёрные камни. Над головой, в сером предрассветном небе, кружили чайки. В центре плаца уже стояли остальные: Марко Савьер, потиравший затёкшую за ночь щёку, пересечённую старым шрамом; Тодор Вард, неподвижный, как скала; Виктор Крам, угрюмо разглядывавший горизонт. Инструктор появился ровно в тот момент, когда последний удар колокола возвестил начало тренировки. Мастер Хартман — сухой, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, — не признавал опозданий. Он не кричал, не угрожал, не раздавал наказаний. Он просто смотрел — и этот взгляд, холодный и цепкий, действовал лучше любого взыскания. Сегодня он был в тёмно-синей мантии преподавательского состава, с неизменной тростью в левой руке — не для опоры, а для того, чтобы чертить в воздухе схемы заклинаний. — Построение, — произнёс он негромко, и пятнадцать учеников седьмого курса выстроились в идеально ровную шеренгу за три секунды. — Разминка. Два круга вокруг плаца. Без магии. Пошли. Побежали. Ветер бил в лицо, выжимая слёзы, которые мгновенно высыхали на холоде. Джуля бежала в своём темпе — небыстром, но ровном, размеренном, как ход часов. Кристиан держался слева, чуть позади, прикрывая её от самых сильных порывов. Справа тяжело топал Тодор. Крам, как всегда, бежал впереди — привычка ловца. Марко замыкал, на ходу проверяя что-то в кармане мантии. К концу второго круга Джуля чувствовала, как кровь разогрелась, а воздух стал острее. В Дурмстранге говорили: холод — лучший учитель. Он не прощает ошибок. Если ты не можешь согреть себя сам, если твоя магия не работает в минус тридцать, ты не выживешь. Здесь, на плацу, это было не метафорой. — Достаточно, — скомандовал Хартман, и шеренга замерла. — Сегодня работаем в связках. Ларс, Ванг — первая пара. Разминочный блок: щит и контратака. Ларс ставит щит, Ванг пробивает. Потом меняетесь. Начали. Кристиан шагнул вперёд и встал напротив Джули. Он не спрашивал, готова ли она. Знал, что да. Вместо этого он просто развернул ладони и выдохнул — и перед ним развернулся щит. Полупрозрачный, мерцающий, он переливался в сером утреннем свете, как слюда. Это был не стандартный ученический барьер, который ставили на втором курсе, а полноценный боевой щит — слоёный, укреплённый, способный выдержать прямой удар горного тролля. Кристиан Ларс вообще специализировался на защите. Его щиты были лучшими на курсе — никто, кроме, пожалуй, Джули, не мог пробить их с первой попытки. Джуля прищурилась. Она видела структуру щита — не глазами, а чем-то другим, тем внутренним зрением, которое развивали в Дурмстранге с первого года обучения. Видела, где слои плотнее, где тоньше, где магия Кристиана пульсирует чуть слабее. Левый верхний угол — там. Она вскинула правую руку и резко, без замаха, метнула сгусток спрессованной магической силы — не заклинание, а именно сгусток, чистую энергию, сорвавшуюся с кончиков пальцев. Он врезался в щит точно в намеченную точку. Щит дрогнул, но устоял. Кристиан ухмыльнулся — впервые за утро. — Неплохо. Но ты била в четверть силы. — Я проверяла, не ослабел ли он за ночь, — ответила Джуля ровно. — Не ослабел. Давай. Она ударила снова — на этот раз не сгустком, а серией коротких, быстрых импульсов, каждый из которых целился в одну и ту же точку. На четвёртом ударе щит пошёл трещиной. На пятом лопнул с тихим звоном, и осколки магии, сверкнув, растаяли в воздухе. Кристиан опустил руки и коротко, одобрительно кивнул. — Пять. Не твой рекорд, но для утра сойдёт. Теперь я. Они поменялись ролями. Джуля развернула свой щит — двойной, сплавленный из двух слоёв в один, плотный и серебристый, как поверхность горного озера в мороз. Кристиан атаковал иначе, чем она: он не искал слабых мест, он бил грубой силой, широкими, мощными волнами огненной магии, и Джуля чувствовала, как её щит вибрирует от каждого удара. Но держит. На седьмом ударе Кристиан выдохся и отступил. — Не пробил, — сказал он без досады. — Как всегда. Хартман, наблюдавший за связкой, сделал пометку в своём блокноте и перешёл к следующей паре. Джуля позволила себе короткий выдох и покосилась на Кристиана. Тот утирал пот со лба, но глаза его уже смотрели не на неё, а куда-то вбок — туда, где у края плаца стояли несколько младшекурсников, осмелившихся прийти посмотреть на тренировку старших. — Мелкие опять глазеют, — негромко заметил он. — Вон тот, рыжий, с третьего курса. Он на тебя смотрит так, будто ты святая или демон. — Пусть смотрит, — ответила Джуля, не оборачиваясь. — Может, чему-то научится. — Или обделается от страха, — хмыкнул Кристиан. — Как тот первокурсник в прошлом году, когда ты ему показала «Дыхание зимы». Помнишь? Он потом два дня заикался. — Он сам попросил показать. Я показала. В следующий раз будет думать, прежде чем просить. Кристиан тихо рассмеялся и Джуля вдруг поймала себя на том, что её собственные губы чуть дрогнули в ответ. Почти улыбка. Почти. В Дурмстранге улыбались редко. Улыбка здесь считалась излишеством, а излишества — слабостью. Но Кристиан умел вытаскивать из неё эти почти-улыбки так же легко, как она сама вытаскивала сферы из ладони. Тренировка длилась ещё полтора часа. Они отрабатывали связки, менялись партнёрами, били по манекенам и живым мишеням. Джуля работала с Марко — тот, как всегда, успевал колдовать и одновременно проверять содержимое своей фляги. С Тодором, который принимал удары грудью и даже не морщился. С Крамом, который двигался так быстро, что уследить за ним можно было только по колебаниям воздуха. И снова с Кристианом — в последней, самой интенсивной связке, когда они вдвоём ставили двойной щит и отражали атаку сразу трёх противников. К концу тренировки Джуля чувствовала себя выжатой — именно так, как нужно. Её ядро гудело от напряжения, но гул этот был чистым, ровным, без единого фальшивого тона. В Дурмстранге говорили: магия должна звенеть. И сейчас, на этом продуваемом всеми ветрами плацу, над серым морем, она действительно звенела. Когда Хартман объявил конец тренировки, солнце уже поднялось над горами — бледное, холодное, северное солнце, которое не грело, а только освещало. Ученики потянулись к выходу. Джуля задержалась на минуту, глядя на море. Завтра в это время она будет уже не здесь. Завтра их корабль отчалит от этого причала и возьмёт курс на юг, в сторону Хогвартса. Кристиан, заметив, что она отстала, вернулся и встал рядом. — Волнуешься? Джуля не ответила сразу. Она смотрела на линию горизонта — туда, где серое море встречалось с серым небом, и граница между ними была почти неразличима. — Дядя говорил, что Хогвартс — это другое, — произнесла она наконец. — Там магия не звенит. Она там… спит. Или болеет. Он так и не смог толком объяснить. Сказал: «Почувствуешь сама». — Твой дядя вообще любил говорить загадками, — хмыкнул Кристиан. — Но если он сказал «почувствуешь», значит, ты почувствуешь. Ты всегда чувствуешь. Он помолчал и добавил — тише, без обычной насмешки: — Мы будем все вместе там. Что бы не случилось. Джуля повернула голову и встретилась с ним взглядом. Его серые глаза, обычно живые и смешливые, сейчас были серьёзны. Она знала, что он не бросает слов на ветер. За шесть лет он ни разу не подвёл её. Ни на тренировке, ни в горах, ни в том рейде у фьордов, когда они наткнулись на раненого графхорна и ей пришлось ставить щит, а ему — отвлекать зверя на себя. — Я знаю, — сказала она. — Идём. Завтрак. Они направились к замку, и ветер дул им в спину, подгоняя, словно сам Дурмстранг хотел, чтобы они поскорее вошли в тепло. Но Джуля знала: это не тепло их ждёт. Ни здесь, ни там, в Хогвартсе. И всё же мысль о том, что Кристиан и Марко, и Тодор, и Крам — будут там вместе с ней, грела лучше любого очага. Завтрак в Дурмстранге не был тем церемонным, шумным действом, каким его представляли себе редкие гости из других школ. Здесь не существовало ни факультетских столов, ни парящих свечей, ни зачарованного потолка, отражающего погоду. Главный зал крепости — длинное, вытянутое помещение с низкими каменными сводами, почерневшими от факельной копоти за восемь столетий — вмещал в себя четыре ряда простых дубовых столов, и ученики рассаживались за ними не по цвету мантий, а по старшинству. Младшие курсы — ближе к дверям, где гуляли сквозняки и было холоднее всего. Старшие — в глубине зала, у широкого очага, где пламя, раздуваемое магией, горело ровно и жарко. Джуля прошла к своему месту — седьмой курс, левый ряд, третий стол от очага, — и опустилась на скамью, поправив край мантии привычным, отточенным жестом. Кристиан сел напротив, Марко устроился слева, Тодор и Крам заняли места чуть дальше, образовав вокруг неё тот самый невидимый, но ощутимый периметр, который они держали везде и всегда. Это не было условленностью, никто не договаривался об этом специально — просто так сложилось за годы, и никому не приходило в голову это менять. Еда на столах была простая и обильная, как всё в Дурмстранге: чугунные горшки с густой ячменной кашей, заправленной топлёным маслом, ломти ржаного хлеба с тмином, вяленая оленина, нарезанная тонкими, почти прозрачными полосками, и горячий взвар — травяной, горьковатый, пахнущий можжевельником и мёдом. Джуля наложила себе каши, добавила несколько ломтей мяса и пододвинула к себе глиняную кружку со взваром. Кристиан, уже успевший откусить от своего куска хлеба, проследил за её движениями и негромко, без обычной насмешки, заметил: — Ты почти не ешь перед отплытием, я помню. В прошлый раз, когда мы ходили к Оркнейским островам, ты трое суток сидела на одном взваре и сказала, что так «легче чувствовать море». Джуля поднесла кружку к губам и сделала маленький глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Море я и так почувствую, — ответила она, ставя кружку обратно. — Просто не хочется нагружать желудок перед качкой. Ничего особенного. Марко, который в этот момент намазывал на хлеб что-то из маленькой баночки, привезённой ему бабушкой ещё на прошлые каникулы, поднял голову и негромко хмыкнул: — Если ты, Ванг, собираешься опять стоять на носу корабля всю дорогу, пока остальные травятся за бортом, то хотя бы возьми с собой мою флягу. Я сделал новую партию — на корне мандрагоры и можжевельнике. От укачивания помогает лучше, чем то зелье, что выдаёт наш уважаемый директор. — Каркаровское зелье вообще не помогает, — прогудел Тодор, не отрываясь от своей тарелки, в которую он методично складывал куски оленины, выстраивая их в ровный ряд. — От него только спать хочется. А когда спишь, за борт свалиться легче. Крам, сидевший рядом с Тодором, ничего не сказал, но уголок его губ едва заметно дёрнулся — у него это означало высшую степень одобрения шутки. Джуля позволила себе ещё один глоток взвара и перевела взгляд на дальний конец стола, где старшекурсники с факультета Огня — высокие, широкоплечие, с неизменными алыми отворотами на мантиях — что-то бурно обсуждали, размахивая руками. Там тоже готовились к отплытию, но по-своему: шумели, спорили, заключали пари на то, кто первым увидит берега Шотландии. Джуля не участвовала в этих спорах, но знала, что её имя в пари не упоминается уже года три — после того случая, когда она, ещё на четвёртом курсе, выиграла три подряд спора о навигации и оставила без сладкого половину факультета. Завтрак продолжался недолго. Через двадцать минут старосты подали знак, и ученики начали подниматься, собирая посуду и относя её к длинному столу у стены, где кухонные эльфы — немногочисленные и невидимые, как везде, — принимали тарелки и кружки. Джуля поднялась, оправила мантию и направилась к выходу, но у самой двери её остановил негромкий оклик: — Ванг. Она обернулась. К ней подходил один из младшекурсников — тот самый рыжий мальчишка с третьего курса, которого Кристиан заметил на плацу во время тренировки. Он был ниже её на полголовы, хотя для своего возраста считался рослым, и сейчас стоял, переминаясь с ноги на ногу, сжимая в руке какую-то потрёпанную тетрадь. — Простите, что отвлекаю, — произнёс он, старательно выговаривая слова, как перед экзаменом. — Я хотел спросить… Профессор Хартман сказал, что вы лучше всех на курсе работаете с водяными сферами. А у меня никак не получается удержать больше трёх одновременно. Они разлетаются. Я пробовал и так, и так… Джуля посмотрела на него — не холодно, но и без лишнего тепла. Так, как смотрела на всех младших: оценивая, стоит ли тратить время. — Ты пробовал связывать их не по отдельности, а в цепочку? — спросила она ровно. — Одна тянет другую, вторая — третью. Если держишь каждую саму по себе, разлетятся. Если связываешь — остаются в связке. Мальчишка заморгал и торопливо закивал: — В цепочку… Я не пробовал. Спасибо! Я попробую сегодня же. Он развернулся и почти побежал по коридору, прижимая тетрадь к груди. Джуля проводила его взглядом и, повернувшись, встретилась глазами с Кристианом, который стоял, рядом со стеной, и наблюдал за этой сценой с лёгкой, едва заметной усмешкой. — Третий курс, — произнёс он, и шагая рядом с ней. — Уже третий курс к тебе ходит за советами. Скоро ты станешь местной легендой, Ванг. Портрет в коридоре и мемориальная доска. — Портреты вешают посмертно, — сухо ответила Джуля. — Я никуда не тороплюсь. Они поднялись по узкой винтовой лестнице на третий этаж, где в угловой башне размещался кабинет профессора Эйриксдоттир — суровой, седовласой женщины, преподававшей трансфигурацию и магическую геометрию. Сегодня по расписанию значилась именно трансфигурация, и Джуля заранее знала, что занятие будет не из лёгких: профессор Эйриксдоттир славилась тем, что перед отплытием всегда давала самые сложные задачи, словно желая убедиться, что её ученики не забудут выученное за время путешествия. Кабинет был просторным, с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на море, и каменным полом, исчерченным сложными геометрическими узорами — не декоративными, а рабочими, служившими для настройки пространственных заклинаний. Ученики рассаживались за длинные столы, на которых уже лежали приготовленные материалы: сегодня это были небольшие, грубо обтёсанные деревянные бруски и тонкие медные пластины. Джуля заняла своё обычное место у окна, положила перед собой брусок и приготовилась слушать. Профессор Эйриксдоттир вошла ровно в тот момент, когда последний ученик опустился на скамью. Она никогда не опаздывала и не терпела опозданий; её мантия, тёмно-зелёная, расшитая серебряной нитью по краю, стелилась по полу, а в руке она держала неизменную указку — длинную, из чёрного дерева, с вправленным в навершие кристаллом горного хрусталя. Окинув класс цепким взглядом, она остановилась у кафедры и заговорила — негромко, но так, что её голос проникал в каждый угол: — Сегодня, господа и дама, мы работаем с основами. Кто-то из вас, — она на долю секунды задержала взгляд на младших учениках, сидевших на первых скамьях, — думает, что основы — это скучно. Что размножение предметов — это то, что проходят на втором курсе, и возвращаться к этому на седьмом нет смысла. Я отвечу: вы ошибаетесь. Основы — это фундамент. И если ваш фундамент шаток, вся ваша магия рухнет, как карточный домик. Джуля молча смотрела на деревянный брусок перед собой. Профессор Эйриксдоттир была права, и она знала это лучше многих. Размножение предметов действительно проходили на втором курсе — вилка, нож, спичка, простейшие формы, — но с каждым годом сложность возрастала. Сегодня перед ними стояла задача не просто сделать из одного бруска два, а создать точную, структурно идентичную копию, сохраняющую магический слепок оригинала. Медная пластина служила для контроля: её нужно было внедрить в брусок до размножения, и если копия получалась правильной, пластина оказывалась внутри неё, в том же положении, что и в оригинале. — Приступайте, — скомандовала профессор. — Работаем без палочек. Кто забудет — отправится на дополнительное занятие. В классе воцарилась тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием кристалла на указке Эйриксдоттир и ровным дыханием учеников. Джуля положила ладони на стол по обе стороны от бруска, прикрыла глаза и сосредоточилась. Она чувствовала структуру дерева — не руками, а магически, тем самым внутренним зрением, которое позволяло видеть не глазами, а ядром. Каждое волоконце, каждый сучок, каждая пора, в которую когда-то, ещё при жизни дерева, поступала вода. Теперь это была мёртвая материя, но магия могла сделать её снова живой — или, точнее, удвоенной. Она медленно выдохнула и повела пальцами. Брусок на столе дрогнул, пошёл рябью, словно отражение в воде, и рядом с ним начала проступать вторая форма — сначала призрачная, полупрозрачная, затем всё более плотная. Медная пластина, вдавленная в оригинал, проступила и в копии — в том же положении, под тем же углом, с теми же микроскопическими царапинами на поверхности. Через тридцать секунд на столе перед Джулей лежали два совершенно идентичных бруска. — Закончили, — произнесла профессор Эйриксдоттир, и её голос раздался прямо над ухом Джули. Она подошла неслышно и теперь стояла, глядя на результат работы. — Ванг. Покажите контроль. Джуля молча взяла оба бруска и по очереди провела над ними ладонью, заставляя медные пластины выйти из дерева. Обе вышли чисто, без зазубрин, без деформации, оставив после себя аккуратные углубления. — Хорошо, — произнесла Эйриксдоттир, и в её голосе прозвучало что-то, отдалённо похожее на одобрение. — Очень хорошо. Структура идентична, контроль на высоте. Ваш дядя, помнится, на седьмом курсе делал это же упражнение за двадцать секунд. Но он, в отличие от вас, имел склонность к спешке и однажды размножил не тот предмет, после чего полкабинета пришлось очищать от сотни одинаковых улиток. По классу прокатился сдержанный смешок. Джуля не улыбнулась, но в её глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое — воспоминание о дяде, который действительно рассказывал ей эту историю, правда, в его версии улиток было не сто, а двести, и они разбежались по всему замку. — Продолжайте, — сказала Эйриксдоттир и двинулась дальше по проходу, оставляя за собой лёгкий запах лаванды и старого пергамента. Джуля вернулась к работе. Следующее задание было сложнее: размножение предмета с изменением размера. Ей нужно было взять тот же брусок и создать его уменьшенную копию — ровно вполовину, с сохранением всех пропорций. Это требовало уже не просто дублирования, а точного магического расчёта, и даже среди седьмого курса не все справлялись с этим с первой попытки. Она снова положила ладони на стол и закрыла глаза. Кристиан, сидевший через проход, бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал — он привык, что во время сложных заданий Джуля полностью уходила в себя, и отвлекать её сейчас было бы так же глупо, как пытаться заговорить с человеком, стоящим на краю пропасти. Через минуту на столе перед ней лежал второй брусок — вдвое меньше первого, но идеально пропорциональный, словно его выточил невидимый мастер. Медная пластина, уменьшенная вместе с ним, поблёскивала в неярком свете, льющемся из окна. Джуля открыла глаза, выдохнула и позволила себе короткий, почти незаметный кивок. Получилось. Занятие длилось ещё полчаса, и к его концу даже самые сильные ученики выглядели уставшими. Трансфигурация без палочки вытягивала магию не хуже боевой тренировки, а профессор Эйриксдоттир не делала скидок никому — ни старостам, ни чистокровным, ни тем, кто завтра отправлялся в далёкое плавание. Когда она наконец отпустила класс, Джуля собрала свои вещи, аккуратно сложила бруски и пластины в отведённый для этого лоток и направилась к выходу. Кристиан догнал её у лестницы. — Слышал, что она сказала про твоего дядю и улиток? — поинтересовался он, шагая рядом. — Я думал, ты рассмеёшься. — Я слышала эту историю от него самого раза три, — ответила Джуля, спускаясь по ступенькам. — В его версии было двести улиток и один крайне недовольный директор. — Двести? — Кристиан присвистнул. — Сильно. Твой дядя был тот ещё… энтузиаст. — Он был лучшим трансфигуратором своего выпуска, — сказала Джуля, и в её голосе прозвучала нотка, которую Кристиан не мог не уловить: гордость. Сдержанная, сухая, но гордость. — И да, он говорил, что улитки — это был не провал, а эксперимент. Просто эксперимент вышел из-под контроля. — Как все лучшие эксперименты, — хмыкнул Кристиан и, помолчав, добавил: — Знаешь, я тут подумал. Когда мы завтра отплывём, у нас будет несколько дней в море. Ты, я, Марко, Тодор, Крам — все вместе. Может, устроим что-то вроде прощальной тренировки на палубе? Пока ещё есть возможность колдовать в нормальной магической среде? Джуля остановилась на площадке лестницы и повернулась к нему. — Хорошая идея, — произнесла она, глядя ему в глаза. — Только пусть Марко возьмёт побольше взвара. Если мы будем колдовать над открытым морем, расход магии будет вдвое выше. — Марко возьмёт, — пообещал Кристиан. — Он всегда берёт. Как будто знает, что нам это понадобится. Джуля ничего не ответила, но её пальцы, лежавшие на перилах, чуть расслабились. Вечерняя тренировка в Дурмстранге отличалась от утренней — не только временем суток, но и самим характером. Если утро посвящалось отработке индивидуальных навыков и связок, то вечер был временем командной работы, когда стирались границы между факультетами и курсами, а учеников делили на отряды, которые должны были действовать как единый организм. В реальном бою, говорил мастер Хартман, никто не будет ждать, пока ты настроишься. В реальном бою ты либо часть стаи, либо мёртв. На этот раз тренировка проходила не на открытом плацу над морем, а в подземном зале — огромной пещере, вырубленной в скальном основании замка много веков назад. Её своды терялись в темноте, а стены были иссечены глубокими бороздами от сотен и тысяч заклинаний, которые поколения учеников обрушивали здесь друг на друга. Пол пещеры был неровным, с естественными выступами, ямами и трещинами, уходившими глубоко в скалу, и это делало её идеальным полигоном для отработки боя в сложных условиях. Факелы, развешанные по стенам на разной высоте, горели неровно, создавая пляшущие тени и слепящие пятна света — ещё одна помеха, к которой нужно было привыкать. Джуля стояла в центре зала вместе со своим отрядом: Кристиан слева, Марко справа, Тодор в авангарде, Крам на фланге, готовый в любой момент сорваться с места. Напротив них выстроился второй отряд — пятеро старшекурсников с факультета Огня, коренастых и широкоплечих, специализировавшихся на атакующей магии. Мастер Хартман стоял на возвышении у дальней стены, и его голос, усиленный заклинанием, разносился под сводами пещеры, отражаясь от камня многократным эхом: — Правила прежние. Полный контакт. Щиты разрешены, но не бесконечны — я блокирую подпитку извне через три минуты после начала. Кто не успеет восстановиться сам, тот выбывает. Раненых выносят на руках. Вопросы есть? Вопросов нет. Начали. Первая атака пришлась откуда Джуля не ожидала — не в лоб, а сверху, с одного из каменных выступов, где прятался шестой член вражеского отряда, невидимый до последнего момента. Она почувствовала его не глазами — тем самым внутренним зрением, которое позволяло ощущать магию вокруг, — и вскинула левую руку, выставляя щит над головой. Огненный сгусток ударил в серебристую поверхность и рассыпался веером искр, осветив пещеру на долю секунды. — Шестой на выступе, — бросила она, не оборачиваясь, и Крам исчез — только воздух свистнул там, где он только что стоял. Через три секунды с выступа донёсся сдавленный вскрик, и вражеский засадник кубарем покатился вниз, подхваченный заклинанием левитации, которое Крам наложил на него прямо в падении. — Один готов, — констатировал Марко, не отвлекаясь от своего занятия: он на ходу смешивал два зелья в маленькой фляге, и над горлышком уже поднимался тонкий, едва заметный дымок. — Держитесь, сейчас будет завеса. Он швырнул флягу в центр зала, и та, ударившись о камень, лопнула, выпуская облако густого, молочно-белого тумана, который мгновенно поглотил пространство. Вражеский отряд на секунду замешкался — в Дурмстранге не часто использовали зелья в бою, это считалось специализацией Марко, — и этой секунды хватило, чтобы Тодор, невидимый в тумане, прорвался вперёд и принял на себя авангард противника. Послышался глухой удар, звон щитов, чей-то выдох — и ещё один противник выбыл, отброшенный к стене. Джуля не теряла времени. Пока туман держался, она вытянула правую руку и сотворила три водяные сферы — одну за другой, связывая их в цепочку так же, как объясняла сегодня утром рыжему мальчишке. Сферы закружились вокруг её талии, набирая плотность и образовывая небольшое светящееся кольцо. Кристиан, стоявший слева, понял её замысел без слов и шагнул вперёд, выставляя перед ней дополнительный щит — широкий, укреплённый, способный выдержать прямой удар. — Давай, — произнёс он коротко. Джуля щёлкнула пальцами. Три сферы одновременно сорвались с места и ушли в туман, разойдясь веером. Через секунду из белой пелены донеслись три хлопка, звон разбитого щита и чья-то сдавленная ругань. Когда туман начал рассеиваться, на ногах из вражеского отряда оставался только один человек — командир, высокий, плотный парень с факультета Огня, державший перед собой мощный, многослойный щит, который поглощал всё, что в него прилетало. — Ванг, — произнёс он, тяжело дыша, но не теряя боевого настроя, — ты меня этими штуками не возьмёшь. У меня щит держит до восьми попаданий, ты сама это знаешь. — Знаю, — ответила Джуля ровно и, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Крам, заходи слева. Тодор — фронт. Кристиан — держи меня. За шесть лет они научились понимать друг друга без слов — не по жестам, не по командам, а по тому самому внутреннему чутью, которое возникает только у людей, прошедших вместе через десятки боёв. Джуля выбросила вперёд обе руки и начала сводить ладони. Воздух между ними задрожал, уплотнился, пошёл рябью, и в этой ряби начала формироваться сфера — не водяная, не огненная, а чисто магическая, сотканная из той самой магии, которую она копила весь день. Сфера росла медленно, неохотно, словно сопротивляясь, и Джуля чувствовала, как ядро внутри неё напрягается до предела. Это был не Водяной Молот — то заклинание требовало воды и работало иначе. Это было нечто, чему она научилась сама, без учебников и инструкторов: чистая компрессия магии, доведённая до критической плотности. — Ты с ума сошла, — прошептал Кристиан, но щит не убрал. Наоборот — усилил, влив в него дополнительный слой. Джуля развела ладони. Сфера, повинуясь движению, расширилась не до размера кулака, а до размеров человеческой головы, и в ней, в этой сфере, клубилось и переливалось что-то, похожее на северное сияние. Она была холодной, эта сфера. От неё тянуло ледяным ветром, и каменный пол под ногами Джули покрылся тонким слоем инея. — Лови, — произнесла она и толкнула сферу вперёд. Та полетела не быстро, а медленно, почти лениво, но противник, видевший её приближение, не мог сдвинуться с места. Что-то в этой сфере, в её переливающемся, завораживающем свете, приковывало взгляд и лишало воли. Сфера коснулась его щита, и щит, рассчитанный на восемь прямых попаданий, лопнул сразу, без трещин и предупреждения, словно мыльный пузырь. Командира отбросило назад, и он, проехав по каменному полу несколько ярдов, замер, оглушённый, но целый. Мастер Хартман медленно спустился с возвышения и подошёл к Джуле. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но в глазах, холодных и цепких, мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ванг, — произнёс он негромко. — Это не из программы. — Нет, мастер, — ответила Джуля, выпрямляясь и убирая руки за спину. — Это моё собственное. — Я видел подобное один раз, — сказал Хартман, и его голос стал чуть тише, словно он говорил не для всех, а только для неё. — Двадцать лет назад. Ваш дядя, Ванг, использовал почти такое же заклинание на соревнованиях в Бухаресте. Он называл его «Северный свет». Его дисквалифицировали за чрезмерную мощность. — Он помолчал. — Вы знали об этом? — Нет, мастер, — ответила Джуля, и на этот раз в её голосе прозвучала едва уловимая нотка удивления. — Он никогда не рассказывал. — Значит, это семейное, — подвёл итог Хартман и, развернувшись, направился к остальным ученикам. — Тренировка окончена. Отряд Ванг — победа. Всем спасибо, все свободны. Завтра отплытие — советую выспаться. Джуля не стала задерживаться. Она вышла из пещеры, поднялась по крутой лестнице наверх и оказалась в длинном коридоре, ведущем в жилые башни. Кристиан, как всегда, шёл рядом, и его присутствие, такое привычное, что без него коридор казался бы пустым, не требовало ни слов, ни объяснений. — Ты не говорила, что работаешь над таким заклинанием, — произнёс он наконец, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не слышали посторонние. — Я не знала, что оно получится, — ответила Джуля. — Оно нестабильное. Я пробовала его всего дважды, и оба раза оно разваливалось на середине. Кристиан кивнул и, помолчав, добавил: — Твой дядя, значит, тоже его использовал. Ты теперь идёшь по его стопам, Ванг. Только смотри, чтобы тебя тоже не дисквалифицировали. — Меня не за что дисквалифицировать, — сухо ответила Джуля. — Я не участвую в соревнованиях. Они добрались до развилки, где коридор расходился надвое: направо — мужские спальни, налево — женские. Кристиан остановился и, чуть наклонившись к ней, произнёс тише, чем обычно: — Джулс. Вечером, когда будешь собираться, не забудь про то, что мы обсуждали на прошлой неделе. Ты знаешь, о чём я. Джуля встретила его взгляд и коротко кивнула. Она знала, о чём он говорил. О том, что в Хогвартсе магия другая — старая, застойная, вязкая, — и о том, что ей, с её чувствительностью к магическим потокам, придётся тяжелее всех. О том, что взвар Марко — это хорошо, но не панацея. И о том, что если ей станет плохо, она не должна молчать. Она должна сказать. Ему. — Я помню, — ответила она. — И да, я взяла с собой кое-что ещё. — Кое-что ещё? — Кристиан приподнял бровь. — Что именно? — Увидишь, — произнесла Джуля и, развернувшись, направилась в свою комнату, оставив Кристиана стоять в коридоре с выражением человека, который только что узнал, что его лучшая подруга снова что-то задумала, и не был уверен, стоит ли ему радоваться или волноваться. --- Подготовка к отплытию заняла у Джули около двух часов, и каждый из этих часов она провела с той же тщательностью, с какой готовилась к самым сложным тренировкам. Её комната, обычно аскетичная и строгая, сейчас напоминала штаб: на кровати были разложены вещи, на столе — несколько раскрытых тетрадей с записями, на полу стоял раскрытый дорожный сундук, обитый железом и укреплённый простыми, но надёжными заклинаниями. Первым делом она собрала учебные принадлежности. Учебник по продвинутой трансфигурации, потрёпанный, с загнутыми уголками, исписанный её собственными пометками на полях. Тетрадь с конспектами по магическим существам — тот самый конспект, который Кристиан когда-то списывал перед экзаменом по теме «Паразитические магические аномалии». Несколько чистых пергаментов, чернильница с непроливайкой, набор перьев. Все это легло на дно сундука аккуратными стопками. Затем — одежда. Две сменные мантии, тёплые носки из овечьей шерсти, перчатки, запасной шарф. В Дурмстранге не принято было возить с собой много вещей, считалось, что маг должен уметь обходиться минимумом, но Джуля знала, что в Хогвартсе холод будет другим. Не тот чистый, звонкий северный холод, к которому она привыкла, а влажный, пробирающий до костей холод старых каменных замков, от которого не спасали обычные согревающие заклинания. Поэтому она положила в сундук ещё и шерстяное одеяло, и грелку — маленький артефакт, который ей когда-то подарила мать. Поверх одежды лёг кинжал в ножнах — тот самый, с которым она не расставалась с первого курса, — и маленький точильный камень в замшевом мешочке. Затем, поколебавшись секунду, Джуля извлекла из-под матраса три предмета, которые не значились ни в одном списке разрешённых к провозу вещей: небольшую, оплетённую тёмной кожей флягу с кагором, плоскую бутылку наливочки и пузатый глиняный горшочек с медовухой. Всё это она, действуя быстро и сноровисто, упаковала в двойное дно сундука, которое сама же и соорудила три года назад с помощью нехитрого заклинания искривления пространства. Покончив с контрабандой, Джуля выпрямилась, отряхнула руки и подошла к окну. За окном сгущались сумерки — не такие, как на юге, где ночь наступает быстро и резко, а долгие, тягучие северные сумерки, которые длятся часами, окрашивая небо в серо-синие тона. Море внизу было спокойным, почти зеркальным, и в его глади отражались первые звёзды. Корабль, который завтра повезёт их в Хогвартс, уже стоял у причала — высокий, черный, с убранными парусами и резной носовой фигурой в виде дракона. Джуля посмотрела на него и впервые за весь день позволила себе мысль, которую гнала от себя с самого утра: она не знает, что ждёт её там. Дядя, когда рассказывал о Хогвартсе, всегда становился странно задумчивым. «Там красиво», — говорил он. «Очень красиво. Но магия там… другая. Тяжёлая. Как вода в старом колодце». Он не объяснял, что это значит, а Джуля не спрашивала. Теперь ей предстояло узнать самой. Она отошла от окна, застегнула сундук и проверила замок — простой, механический, не магический, потому что магические замки можно было взломать магией же, а механический требовал ключа, который лежал у неё в кармане. Затем она вытянула перед собой левую ладонь и вызвала сферу. Та появилась сразу — белоснежная, ровная, без единого вкрапления. Джуля смотрела на неё несколько секунд, затем, удовлетворённая, впитала обратно. Чистая. Пока что чистая. За этими занятиями её и застал стук в дверь — короткий, отрывистый, каким стучал только один человек. — Войди, — произнесла Джуля, не оборачиваясь. Кристиан шагнул в комнату и окинул взглядом собранный сундук, застёгнутый и готовый к погрузке, аккуратно застеленную кровать и саму Джулю, стоявшую у окна с прямой, как струна, спиной. — Ты всегда собираешься быстрее всех, — заметил он, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди. — Марко до сих пор ищет вторую перчатку, Тодор пытается запихнуть в сундук запасные сапоги, а Крам уже час сидит на причале и смотрит на море. А ты уже готова. — Я не люблю откладывать на последний момент, — ответила Джуля и, помолчав, добавила: — Ты пришёл что-то сказать. Это не было вопросом. Кристиан помедлил, затем отлип от косяка и сделал шаг в комнату. — Я пришёл спросить, — произнёс он, и его голос, обычно насмешливый или спокойный, сейчас звучал иначе — тише, серьёзнее, — спросить, готова ли ты. Джуля повернулась к нему. В полумраке комнаты, освещённой только догорающим факелом на стене, её лицо казалось почти фарфоровым — бледным, тонким, с теми же правильными чертами, которые делали её похожей на старинный портрет. Только глаза, зелёные и цепкие, выдавали в ней не портрет, а живого человека — уставшего, но собранного. — Я готова, — сказала она. — Мы готовились к этому весь год. Я готова. Кристиан выдержал её взгляд и кивнул. — Тогда идём на ужин. Последний ужин в Дурмстранге перед отплытием. Говорят, сегодня дают запечённую рыбу и горячий мёд. Нельзя такое пропускать. Джуля не ответила, но её губы чуть дрогнули — почти незаметно, — и этого было достаточно. Ужин в Дурмстранге был тише завтрака, но в этот вечер тишина стала почти осязаемой. Не потому, что не о чем было говорить — напротив, говорить было о чём, — а потому, что каждый понимал: это последняя трапеза перед долгой разлукой. Завтра делегация из пятнадцати учеников и трёх преподавателей во главе с директором Каркаровым покинет замок, и те, кто останутся, будут ждать их возвращения целый год. В главном зале зажгли не только факелы, но и свечи — редкая роскошь, которую позволяли себе только по особым случаям. Длинные столы были накрыты, как всегда, просто и сытно: запечённая рыба, пойманная сегодня утром в заливе, картофель, запечённый с розмарином, ржаной хлеб, сыр, мочёная брусника и, как и обещал Кристиан, горячий мёд — густой, пахучий, разлитый в глиняные кружки. Джуля сидела на своём обычном месте — седьмой курс, левый ряд, третий стол от очага, — и ела не спеша, маленькими кусочками, запивая еду горячим мёдом. Вокруг неё, как всегда, расположилась стая: Кристиан напротив, Марко слева, Тодор справа, Крам чуть поодаль, у края стола. Никто из них не говорил о завтрашнем дне. Вместо этого Марко рассказывал историю о том, как его бабушка однажды сварила зелье, которое случайно выпил соседский кот, и кот после этого три дня говорил человеческим голосом, исключительно цитируя старинные баллады. Тодор, слушая, методично накладывал себе добавку, Крам молча кивал, а Кристиан время от времени вставлял короткие, едкие комментарии, от которых Марко возмущённо всплёскивал руками, а Джуля чуть заметно качала головой. Это было хорошо. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило возвращаться. Когда ужин подошёл к концу и ученики начали расходиться, Джуля задержалась у стола на минуту, глядя на догорающие свечи. Завтра всё изменится. Но сегодня, сейчас, в этом зале, с этими людьми, всё было так, как должно быть. Кристиан, заметив её заминку, вернулся и встал рядом. — Идём, — произнёс он негромко. — Завтра рано вставать. Джуля кивнула, и они вместе направились к выходу. За их спинами догорали свечи, и воск капал на стол, оставляя белёсые следы на тёмном дереве. Утро отплытия выдалось ясным и холодным — таким, каким и должно быть настоящее северное утро в конце сентября. Море, спокойное и серое, как отполированный металл, дышало ровно и глубоко, и в его дыхании не было ни угрозы, ни обещания, только вечное, неспешное терпение. У причала, того самого, что был вырублен в скале у подножия замка четыре столетия назад, стоял корабль — высокий, чернобокий, с тремя мачтами, уходящими в бледное небо, и драконьей головой на носу, которая смотрела на горизонт слепыми деревянными глазами. Погрузка началась за час до рассвета и уже подходила к концу. Сундуки были подняты на борт, закреплены в трюме, проверены на предмет магических утечек; команда — шестеро молчаливых матросов под командованием капитана, сурового пожилого волшебника с изрезанным шрамами лицом, — заканчивала последние приготовления. У трапа, поёживаясь от холода, стоял директор Каркаров в своей неизменной мантии, подбитой мехом, и нервно постукивал пальцами по поручню, сверяясь со списком отъезжающих. Джуля подошла к трапу одной из последних. Её сундук уже был на борту, кинжал — на поясе, мантия — плотно застёгнута, перчатки — надеты. Волосы, как всегда, были собраны в тугой пучок, который не растрепал бы даже штормовой ветер. Она остановилась у края причала и на секунду обернулась, глядя на замок, возвышавшийся над скалами. Дурмстранг не был красивым — во всяком случае, не в том смысле, в каком это слово понимали на юге. Он был суровым, угловатым, сложенным из серого камня, почерневшего от времени и непогоды. Его башни, приземистые и массивные, не стремились в небо, а врастали в скалу, словно были её естественным продолжением. Никаких витражей, никаких горгулий, никаких декоративных излишеств — только камень, дерево, металл и магия, пронизывающая каждую трещину, каждый шов, каждый выдох. Здесь она провела шесть лет. Здесь она научилась колдовать без палочки, держать щит, сжимать воду в сферы и видеть магию не глазами. Здесь она узнала, что слабость — это смерть, а сила — это не дар, а работа. Здесь она стала собой. И теперь она уходила отсюда на целый год, не зная, вернётся ли. — Ванг! — окликнул её Каркаров резким, не терпящим возражений голосом. — Живее! Мы не можем ждать, пока вы налюбуетесь пейзажем. Нам ещё идти через Северное море, а ветер, как вы знаете, портится к полудню. Джуля не удостоила его ответом — только коротко кивнула и, не оборачиваясь больше, поднялась по трапу. Кристиан, стоявший у борта, протянул ей руку, помогая перешагнуть последнюю ступеньку, хотя она не нуждалась в помощи. — Ну вот, — произнёс Кристиан, когда она встала рядом с ним на палубе, — прощай, Дурмстранг. Здравствуй, Хогвартс. — Здравствуй, неизвестность, — поправила его Джуля и, чуть помолчав, добавила: — Посмотрим, что из этого выйдет. Корабль вздрогнул, отдавая швартовы. Паруса, до этого свёрнутые на реях, начали разворачиваться — не под действием ветра, а повинуясь магии, наполнявшей их изнутри. Матросы засуетились на палубе, выкрикивая команды, где-то внизу заскрипел руль, и нос корабля медленно, величаво начал отворачивать от причала, беря курс в открытое море. Джуля стояла на носу, положив руки на поручень, и смотрела вперёд. Ветер, солёный и холодный, бил ей в лицо, и она чувствовала, как магия Севера — чистая, звонкая, родная — пока ещё окружает её, пока ещё держит в своих ладонях. Она знала, что скоро это изменится. Знала, что там, впереди, за серой линией горизонта, её ждёт другое. Но пока — ещё несколько часов, ещё один день, ещё одна ночь — она была здесь. Позади неё Кристиан что-то негромко говорил Марко, и Марко отвечал ему с привычной ворчливой интонацией. Тодор, сидя на свёрнутом канате, методично проверял ремни на сапогах. Крам, как обычно, стоял поодаль и молча смотрел на море. А впереди, за горизонтом, уже угадывалась тёмная полоса — не то облака, не то далёкий берег, — и Джуля, глядя на неё, тихо, одними губами, произнесла слова, которые когда-то давно сказал ей дядя на прощание: — Магия любит смелых.