До того, как улыбка приросла к лицу

Ночь в виртуальном пространстве всегда наступала строго по щелчку. Небо окрашивалось в глубокий чернильно-синий цвет, на нем загорались идеальные, слегка пиксельные звезды, а луна светила ровным, ненастоящим светом. Кейн назвал это «Обновлением 1.4: Спокойный ночной променад». Он даже отключил на пару часов свои безумные аттракционы и позволил оставшимся жителям цирка просто выйти наружу, за пределы шатра, на искусственную холмистую поляну. Трава на ощупь напоминала жесткий ковровый пол, но она была зеленой и приятно шуршала под ногами. Джекс сидел на самом краю холма, поджав под себя длинные тонкие ноги. Его тело, еще не привыкшее к странной анатомии этого мира — человеческие руки и ноги с обычными пальцами вместо звериных лап, но при этом фиолетовая шерсть и огромные уши — казалось ему чужим. Он то и дело разглядывал свои ладони, сгибая и разгибая тонкие пальцы. Розовый комбинезон, надетый прямо на голое тело, казался слишком легким. Джекс дрожал. Не от холода — физического холода здесь не существовало — а от липкого, удушающего страха, который преследовал его с самого момента появления в этом цифровом аду. В его реальном прошлом, детали которого уже медленно, как сахар в горячем чае, растворялись в памяти, было слишком много боли. Он помнил темноту, чьи-то крики и постоянное чувство одиночества. И здесь, оказавшись запертым в теле клоунского кролика, он едва сдерживал крик. — Эй, зубастик. Ты чего тут один сырость разводишь? — раздался тихий, слегка хриплый голос. К нему подошла Риббит. Зеленая антропоморфная лягушка. На ее шее была повязана яркая, красная ленточка. Единственная вещь, которую она выпросила у Кейна в память о чем-то своем, сокровенном. Ее большие, невероятно выразительные глаза смотрели на Джекса с мягкой, почти материнской заботой. Рядом с ней шел Кауфмо. Классический цирковой клоун с белым лицом, красным носом-шариком и растрепанными желтыми волосами. Его разноцветный костюм с помпонами глухо шуршал при ходьбе. Взгляд Кауфмо, обычно слегка рассеянный и блуждающий где-то в пустоте, сейчас был на удивление сфокусированным и трезвым. — Мы тут... это... пикник устроить решили, — Кауфмо неловко улыбнулся, демонстрируя нарисованный грим, и поставил на траву плетеную корзину. — Кейн расщедрился на цифровые сэндвичи. Они безвкусные, но жевать их забавно. Помогает отвлечься от мысли, что мы все умерли для реального мира. Риббит мягко толкнула клоуна в бок своим локтем. — Кауфмо, ну умеешь же ты поддержать атмосферу. Человек только-только перестал плакать по углам, а ты ему про смерть. — Я не плакал, — буркнул Джекс, поспешно отворачиваясь и натягивая на лицо свою фирменную, широкую зубастую улыбку. Но зайчи уши, безвольно опустившиеся вдоль спины, выдавали его с потрохами. В те дни его улыбка еще не была щитом жестокого садиста. Она была просто испуганной гримасой парня, который отчаянно искал тепла. — Просто... глаза от этих ваших пикселей режет. Риббит присела рядом с ним на траву. Ее ладонь, гладкая — мягко легла на его длинные фиолетовые пальцы. Джекс вздрогнул от этого прикосновения, но руку не убрал. Напротив, он судорожно переплел свои пальцы с ее, ища хоть какую-то опору в этом фальшивом мире. — Ты можешь не притворяться перед нами, Джекс, — тихо сказала Риббит, глядя на то, как Кейн в отдалении пытается жонглировать светящимися светлячками, постоянно их роняя. — Мы все через это прошли. Первые месяцы — самые адские. Кажется, что ты сойдешь с ума. — А кто сказал, что мы не сошли? — Кауфмо устроился с другой стороны, вытягивая ноги в нелепых клоунских ботинках. Он достал из корзины сэндвич, покрутил его в руках и вздохнул. — Знаете, какой сегодня мем вспомнил? «Когда жизнь дает тебе лимоны, сделай из них лимонад». Вот только Кейн дал нам цифровые лимоны, у которых текстура лагает, а вместо сока — аудиоскрипт детского плача. Жизненно, да? Джекс издал короткий, нервный смешок. — Умеешь ты шутить, Кауфмо. Неудивительно, что ты клоун. — Это моя защитная реакция, парень, — Кауфмо вдруг посерьезнел, его рассеянные глаза на мгновение потемнели. — Если я перестану шутить, я начну думать. А если я начну думать о том, КТО я там, за пределами этого шлема... о боже, я просто... — Тихо, тихо, Кауфмо, смотри на меня, — Риббит быстро перевела взгляд на клоуна, сжав его руку своей свободной ладонью. — Дыши. Ну же, как Кейн учил, хотя он сам не дышит. Картинка стабильная. Мы здесь. На пикнике. Все хорошо. Клоун сделал глубокий вдох, его плечи опустились, и он снова натянул на лицо глуповатое выражение. — Да. Да, все отлично. Простите. Так о чем я? Ах да, сэндвичи! Джекс, бери, они со вкусом... кажется, картона. Мой любимый винтажный вкус. Джекс взял сэндвич, но есть не стал. Он смотрел на Риббит. В лунном свете ее зеленая кожа казалась немного серебристой, а яркая ленточка на шее слегка подрагивала от виртуального ветра. Внутри него рождалось странное, щемящее чувство. Это была не просто благодарность. Это была глубокая, искренняя привязанность уязвимого подростка к тем, кто протянул ему руку в самый темный момент его существования. Он любил ее. Любил ее тихий голос, ее дурацкую ленточку, ее бесконечное терпение. И он до смерти боялся их потерять. — Риббит, — тихо позвал Джекс, придвигаясь ближе. Его длинное худощавое тело словно пыталось спрятаться за ее силуэтом. — Скажи мне... мы ведь выберемся? Ну, Кейн же найдет выход? Или кто-то снаружи снимет с нас эти чертовы очки? Риббит долго молчала. Она смотрела на свои пальцы, потом перевела взгляд на Джекса. В ее больших глазах отражались цифровые звезды. Это было чистое, концентрированное стекло — момент, когда правда ранит сильнее любого оружия. — Я здесь уже очень давно, Джекс, — прошептала она, и ее голос едва заметно дрогнул. — До тебя здесь были другие. И... никто не пришел за ними. Шлемы не снимаются изнутри. Я не хочу врать тебе и говорить, что завтра мы проснемся в своих кроватях. Скорее всего... это наш дом. Навсегда. Слова ударили Джекса под дых. Его широкая улыбка на секунду сломалась, превратившись в дрожащую линию, но он тут же заставил себя вернуть ее на место. Это выглядело жутко — плачущие желтые глаза и огромный оскал жёлтых зубов. — Навсегда, значит? — Джекс сжал ее руку так сильно, что цифровые суставы тихо щелкнули. — Ну и ладно. Плевать на тот мир. Там... там все равно не было никого, кто устроил бы со мной пикник. Если я останусь здесь с тобой... и с Кауфмо... то мне плевать. Слышишь? Мне плевать на выход. Кауфмо грустно улыбнулся, глядя на них. — Оу, посмотрите на этого сурового кролика. Романтика под пиксельным небом. Риббит, кажется, у тебя появился кавалер. Жаль, у него уши длиннее, чем вся твоя родословная. — Заткнись, Кауфмо, — без злобы бросил Джекс, утыкаясь носом в плечо Риббит. Шерсть на его морде была мягкой, а ее плечо — гладким и прохладным. — Просто заткнись и дай побыть в моменте. — Я просто оставлю это здесь, — Кауфмо хихикнул и лег спиной на траву, закинув руки за голову и глядя в синее небо. — «Когда ты находишь свою любовь в цифровом цирке, но вы оба — просто наборы пикселей». Прекрасный мем для пабликов, которых больше нет. Риббит не обратила внимания на шутку клоуна. Она нежно обняла Джекса своими тонкими руками, укладывая его большую голову к себе на колени. Ее пальцы начали аккуратно перебирать длинные фиолетовые уши, поглаживая их у основания. Джекс закрыл глаза, чувствуя, как внутри него впервые за долгое время утихает паника. — Мы есть друг у друга, Джекс, — тихо говорила она, покачиваясь из стороны в сторону. — Пока мы помним, кто мы такие, пока мы держимся вместе, этот цирк нас не сломает. Кауфмо будет шутить свои дурацкие шутки, я буду вязать ленточки, а ты... ты просто будь рядом. Ладно? Не уходи в себя. — Не уйду, — пробормотал Джекс, глубже зарываясь лицом в ее колени. — Обещаю. Я буду самым послушным кроликом в этом загоне. Только не бросайте меня. — Никогда, — ответила Риббит. Но в цифровом цирке слова «никогда» и «навсегда» имели слишком зловещий подтекст. - Прошел год. Или два. Время здесь не имело четких границ, оно текло как густой сироп, прерываясь лишь безумными квестами Кейна. Джекс сидел на полу в своей комнате, подбрасывая в воздух маленький бильярдный шар. Его взгляд изменился. В нем больше не было той уязвимости и страха. Желтые глаза смотрели на мир с холодной, саркастичной насмешкой. Он понял правила этой игры. Чтобы тебя не ранили, нужно бить первым. Чтобы не сойти со ума от ужаса, нужно превратить всё в жестокую шутку. Его человеческие пальцы теперь ловко крутили краденые ключи от комнат других жителей, а его улыбка стала постоянной, искренней маской садиста, который подставлял и высмеивал каждого, кто пытался сблизиться с ним. Он стал жестоким. Потому что тепло, которое он так отчаянно искал, сгорело. Джекс перевел взгляд на стену с цифровые фотографии тех, кто больше не был с ним. На одном из них была изображена зеленая лягушка с яркой красной ленточкой на шее. Портрет был перечеркнут жирным красным крестом. Риббит рассеялась первой. Но самым страшным кошмаром для Джекса было то, как они провели её последние недели. Незадолго до этого он совершил глупость он доверился ей. В минуту слабости, сорвавшись, он открылся Риббит и рассказал ей то, что никогда и ниму не должен был говорить грязные, уродливые осколки своей прошлой жизни в реальном мире. Секреты, которые душили его годами. А потом его захлестнула дикая, животная паника уязвимости. Он возненавидел себя за эту слабость. Настолько сильно, что эта ненависть вылилась на Риббит. Они ужасно, громко поссорились. Джекс наговорил ей кучу мерзостей, а после просто начал её игнорировать. Он неделями демонстративно проходил мимо, воротил нос, высмеивал её попытки помириться и делал вид, что её не существует. Он наказывал её за собственный стыд. Она просто не выдержала этого бойкота в один из дней, когда Кейн устроил очередной громкий, хаотичный праздник. Оставшись без его поддержки, один на один со своим стрессом, её разум окончательно не справился с осознанием бесконечности этого места. Джекс помнил, как её глаза потеряли блеск, пока он намеренно стоял спиной к ней. Помнил, как она начала бормотать бессвязные вещи, умоляя его просто посмотреть на неё, а потом... превратилась в жуткую, абстрактную массу черных глаз и глитча, которую Кейн безжалостно сбросил в Подвал. Он убил её своим молчанием. Джекс тогда не плакал. Он просто заперся в своей комнате и сломал всё, что в ней было, пока его пальцы не начали лагать от перегрузки текстур. Повторяя про себя как проклятие всего две фразы: «Я ненавижу себя. Ненавижу себя». А несколько дней назад ушел и Кауфмо. Клоун, который обещал шутить до самого конца, просто замолк. Его последняя шутка была несмешной — он забаррикадировался в комнате, рисуя на стенах безумные знаки, пока тоже не превратился в чудовище. Джекс остался один. Из их маленькой компании с того спокойного пикника выжил только он. Но выжил, растеряв всю свою человечность, за которую они так цеплялись. Дверь комнаты Джекса тихо скрипнула. В зал заглянула Рагата, испуганно посмотрев на Джекса. — О, Джекс... Ты тут? Кейн собирает всех на новый квест. Мы... мы идем собирать цифровые яблоки. Ты с нами? Джекс медленно поднялся, поправляя розовый комбинезон. На его лице мгновенно расплылась та самая широкая, зубастая, пугающая улыбка, в которой не осталось ни капли прежнего тепла. Он подбросил шар в последний раз, поймал его и с силой швырнул в стену. — О да, Рагата, я иду, — протянул он своим новым, издевательским и вальяжным голосом. — Обожаю яблоки. Особенно если ими можно запустить кому-нибудь в лицо. Надеюсь, Королёру достанется первому. Он пошел к выходу, даже не взглянув назад. На полу, прямо у стены, остался лежать маленький кусочек красной ленты — случайный баг системы, который Кейн забыл удалить после очистки комнаты Риббит. Джекс знал, что он лежит там. И именно поэтому он больше никогда не смотрел под ноги.