Опухоль

Тишина в их общей квартире была оглушающей. Она давила на уши, заполняя каждую пустоту, которую Ландо оставил после себя, хлопнув дверью. Оскар лежал на диване, в полной темноте гостиной, уставившись в одну точку на потолке. Телевизор был выключен. Свет — тоже. Ему не нужны были раздражители. Внутри и все так кипело. Он не злился. Нет, Пиастри не умел злиться на великобританца по-настоящему. Он чувствовал себя… пустым. И одновременно переполненным до краев какой-то липкой, тягучей горечью. Он слышал, как хлопнула входная дверь, как веселый смех Норриса стих в подъезде, а затем наступила эта звенящая пустота. Оскар сглотнул; в горле пересохло. Он прекрасно знал, где сейчас Ландо. Знал, что его друг, Луис, будет там. Высокий, улыбчивый, всегда готовый обнять Ландо, похлопать по плечу, притянуть к себе в танце. Оскар видел это мысленным взором так отчетливо, будто стоял посреди клуба. Рука Ландо на плече Луиса. Его голова, запрокинутая в смехе, когда Луис шепчет ему что-то на ухо. Эти прикосновения, такие легкие, такие естественные для Ландо… Пиастри знал это. Знал досконально. Норрис был как солнце — он согревал всех, кто оказывался рядом, не делая различий. Он мог прикоснуться к чужому плечу, сжать чужую ладонь, положить голову на чужое колено, и в этом не было ни капли флирта, ни тени двусмысленности. Это был просто Ландо, его способ существовать в мире — через касания, объятия, физическую близость. Но знание не помогало. Оскар сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Каждое прикосновение Ландо к Луису, которое он представлял сейчас, отдавалось в груди глухой, тянущей болью. Нет, он не мог злиться на Ландо за то, каким тот был. Это было бы так же бессмысленно, как злиться на солнце за то, что оно жаркое. Он просто хотел, чтобы это солнце светило только ему. Чтобы Ландо улыбался только ему, касался только его, запрокидывал голову от смеха только когда Оскар шептал ему что-то на ухо. Эгоистично? Возможно. По-детски? Наверное. Но от этого желание не становилось слабее. Время в этой оглушающей тишине текло иначе. Оно было вязким, как патока, и каждая минута растягивалась в бесконечность, наполненная лишь гулом собственной крови в висках. Оскар не двигался. Он просто лежал, чувствуя, как холодный воздух в квартире постепенно пробирается под одежду, как ткань дивана кажется колючей и чужой. Он попытался закрыть глаза, но под веками тут же вспыхивали цветные пятна — стробоскопы воображаемого клуба, мелькающие силуэты, и среди них неизменно Ландо. Его Ландо. Кучерявый, улыбающийся, живой. И Луис, который стоял слишком близко. Всегда слишком близко. Оскар знал, что он не прав. Что он эгоистичный, собственнический дурак. Что Норрис имеет полное право делать что хочет. Австралиец медленно выдохнул, и звук собственного дыхания показался ему чужим, слишком громким в этой мертвой тишине. Он снова представил, чем сейчас занят Ландо. Наверное, танцует. Наверное, его кудри уже взмокли у висков, а на скулах выступил румянец. Наверное, он смеется над чем-то, что сказал Луис. Или не смеется, а просто улыбается той своей теплой, невесомой улыбкой, от которой у всех внутри что-то переворачивается. Такой красивый. Оскар чувствовал, как где-то под ребрами разрастается холод. Не тот холод, что от сквозняка, — тот, что внутри, липкий и вязкий. Он расползался по венам, заставляя пальцы неметь, а сердце — биться тяжело и глухо, словно оно было не в груди, а где-то глубоко под землей, в сырой и темной почве. Он хотел, чтобы Ландо был здесь. Чтобы он сидел рядом на этом проклятом диване, касался его плеча своим плечом, дышал в унисон. Чтобы его тепло вытеснило этот липкий страх, который никак не хотел отпускать сознание. Пиастри почти физически ощущал отсутствие этого тепла — оно оставляло вокруг него пустоту, которую не могли заполнить ни мысли, ни доводы, ни попытки успокоиться. Дверь наконец открылась, впуская в темную прихожую слабый свет из подъезда, и австралиец зажмурился — на секунду, чтобы защититься от этого вторжения реальности. От вторжения Ландо. — Оскар? — Голос Норриса был мягким, чуть хрипловатым, и в нем звучала та особая нежность, которая появлялась только по ночам, когда он возвращался домой и знал, что его ждут. — Ты не спишь? Оскар молчал. Он не мог говорить. В горле стоял ком, который мешал выдавить из себя хоть слово. Ландо прошел в гостиную — Оскар слышал, как он скинул кроссовки у порога, как пальцы коснулись стены в поисках выключателя. — Не включай свет, — выдохнул Пиастри, его собственный голос был совсем глухим и безжизненным, словно он говорил из глубины колодца. Норрис замер. Оскар не видел его лица, но чувствовал, как изменилась атмосфера в комнате. Ландо всегда умел считывать его настроение по одному только тону голоса. — Оскар, — снова произнес он, и теперь в голосе было беспокойство. — Эй, что случилось? Он двинулся к дивану, и австралиец услышал, как его ноги ступают по полу босиком. Через мгновение диван прогнулся под весом Норриса, и Пиастри почувствовал знакомое тепло, исходящее от его тела. От него пахло клубом — тонким ароматом алкоголя, чужих духов, пота и свободы. Смесь, которая заставила Оскара сжаться внутренне. — Почему ты в темноте? — Ландо наклонился ближе, и Оскар ощутил его дыхание на своей щеке. — Ты плакал? — Нет, — отрезал Оскар слишком быстро и слишком резко. Он не позволял себе плакать. Это было бы слишком похоже на признание собственной слабости. — Тогда что? — Голос Норриса стал настойчивее. В темноте Пиастри видел только смутный силуэт, но он знал, что британец хмурится, что его глаза сейчас блестят от алкоголя и усталости, а кончики пальцев — он чувствовал это — уже тянутся к его лицу. — Ты злишься? Я что-то сделал? И этот вопрос обжег сильнее, чем любое прикосновение. Ландо не понимал. Конечно, не понимал. Он не был способен понять, как его обычное поведение, его естественная, невинная тактильность может ранить человека, который любит его. — Ты был с Луисом, — сказал Пиастри, и голос его прозвучал как обвинение, хотя он знал, что не имел права обвинять. — Вы... Тишина повисла в воздухе, и Оскар услышал, как Ландо выдохнул. Этот выдох был каким-то… понимающим? Или раздраженным? В темноте было невозможно разобрать. — Боже, Оскар, — протянул Норрис, и в голосе его послышалась усталость. — Мы просто танцевали. Ты же знаешь Луиса. Он мой друг. Мы всегда так делаем. — Знаю, — выдавил из себя Оскар, и это слово было горьким, как полынь. — Знаю. — Тогда чего ты злишься? — Я не злюсь. — Пиастри сглотнул. — Я… я просто… — Он замолк, не в силах подобрать нужное слово. Сказать «ревную» было слишком просто и одновременно слишком сложно. Сказать «мне больно» — значило признать, что боль существует, что она реальна, и что он, Оскар Пиастри, который всегда держит все под контролем, не может справиться с этим съедающим чувством. Ландо вздохнул, и Оскар почувствовал, как его пальцы коснулись его щеки. Прикосновение было невесомым, почти робким, будто Норрис боялся обжечься. — Эй, — прошептал он, и его голос стал мягче, теплее, — посмотри на меня. Оскар повернул голову, хотя в полной темноте это не имело значения. Но он посмотрел в ту сторону, где, как он знал, находились глаза Ландо. Те самые глаза, которые могли сиять так ярко, что затмевали звезды. — Я люблю тебя, — сказал Ландо. — Только тебя. Ты ведь это знаешь, да? И Оскар знал. Он знал это так же верно, как знал, что солнце встает на востоке. И у него в квартире. Знал, что Ландо принадлежит ему совсем не так, как он мог принадлежать кому-то другому. И все равно это знание не убирало тупую, давящую боль под ребрами. Эта боль была как опухоль — она росла где-то внутри, пережимая сосуды, мешая дышать, мешая мыслить ясно. И она питалась не недоверием к Ландо, а собственной неуверенностью Оскара. Собственным страхом, что однажды этого тепла, которое сейчас касалось его кожи, больше не будет. — Знаю, — прошептал он, и в голосе его дрогнула почти неуловимая нота. Ландо лег рядом, прижимаясь к нему всем телом, и Оскар вздрогнул от этого вторжения — от того, как легко и естественно Норрис переплел их ноги, как уткнулся носом в его плечо, как его рука скользнула под футболку и легла на обнаженную кожу живота. — Ты пахнешь клубом, — сказал Оскар — Прости, — выдохнул Ландо в его шею, и его дыхание было теплым и чуть влажным. — Я не хотел, чтобы ты волновался. Я думал, ты уснешь. — Я не могу уснуть, когда тебя нет, — признался Оскар, и это признание вырвалось само собой, помимо его воли. Слишком откровенно, слишком обнаженно, слишком похоже на правду, которую он никогда не говорил вслух. Ландо замер на мгновение, а затем его рука сжалась на животе Оскара чуть крепче. — Я всегда возвращаюсь, — сказал он, и его голос вдруг стал серьезным, почти торжественным. — Ты должен это знать. Всегда. Неважно, что я делаю, где я, с кем я. Я всегда возвращаюсь к тебе. И Оскар хотел верить. Он хотел впитать эти слова, сделать их частью себя, как Ландо делал частью себя его прикосновения. И одна часть его верила — та часть, которая знала, что Норрис никогда не лгал ему. Но другая часть, та, что была выжжена ревностью, продолжала ныть и пульсировать, напоминая о своем существовании. — Я люблю тебя, — прошептал Оскар в темноту, и это было одновременно признанием и мольбой. Он любит так сильно, что это причиняет боль. Любит так, что свобода Ландо — его наказание. Любит так, что готов ненавидеть себя за это. Норрис приподнялся на локте, нависая над ним, и Пиастри почувствовал, как его пальцы скользят по его скуле, по линии челюсти, по губам. — Тогда почему ты отстраняешься? — спросил Ландо, и в его голосе звучала боль. Настоящая боль, не притворная. — Ты лежишь здесь, такой холодный, такой далекий, хотя я рядом. — Он замолк, и Оскар услышал, как он сглатывает. — Разве я не показываю тебе, как сильно люблю? Оскар закрыл глаза, чувствуя, как защитная стена, которую он строил весь вечер, начинает трескаться. Ландо был таким искренним, таким открытым, таким… Ландо. Он не играл в игры. Он действительно не понимал, почему объятия с Луисом и объятия с Оскаром — это не разные вещи. Ведь Луис — друг, а Пиастри — возлюбленный. Он протянул руку и коснулся кудрей Ландо, проводя пальцами по знакомым завиткам. — Ты показываешь, — тихо ответил Оскар, чувствуя, как пальцы Ландо на его коже оставляют дорожки тепла. — Ты всегда показываешь. Но я не могу перестать думать о том, как ты касаешься других. Как они касаются тебя. Как ты смеешься с ними. — Потому что они мои друзья, — Ландо говорил медленно, словно пытался донести до Оскара самую простую истину. — А ты — мой парень. Я касаюсь их не так, как касаюсь тебя. — Ты прав, — Оскар сглотнул. — Но я вижу это. Я знаю, что между вами ничего нет. Между тобой и Луисом. Между тобой и кем угодно. Я это знаю. Он замолчал, подбирая слова. — Но когда ты уходишь, я перестаю это знать. Мой разум превращает каждую твою улыбку в оружие. Каждое твое прикосновение к кому-то другому становится маленькой смертью. И я не могу остановить это. Я не могу перестать чувствовать. Ландо молчал. Он водил пальцами по его груди, вычерчивая круги на ткани футболки, и его молчание было тяжелым, но не угнетающим. — Значит, — начал он осторожно, словно пробуя слово на вкус, — ты хочешь, чтобы я перестал быть собой? — Он замолк, и Оскар знал, что его глаза сейчас широко раскрыты. — Нет, — выдавил Пиастри. — Господи, нет. Я не хочу, чтобы ты менялся. Ты такой, какой есть, и это… это причина, по которой я тебя люблю. — Он шумно выдохнул. — Я хочу, чтобы я сам перестал чувствовать это. Эта… эта опухоль внутри меня, которая разрастается каждый раз, когда я вижу, как ты с кем-то улыбаешься. Она пожирает меня. — Опухоль, — повторил Ландо, прижимаясь к нему ближе, сокращая последние сантиметры между их телами. — Ты говоришь о своей любви ко мне как об опухоли? — Нет. — Оскар зажмурился. — Я говорю о ревности. О страхе. О том маленьком, уродливом демоне, который живет у меня в груди и шепчет мне, что я недостаточно хорош. Что однажды ты увидишь кого-то более яркого, более веселого, более… лучшего, и уйдешь. Ландо, казалось, перестал дышать. — Ты думаешь, что я могу тебя бросить? В голосе Норриса звучало такое искреннее удивление, что Оскар почувствовал себя последним идиотом. — Нет... Да... Я не знаю. — Он провел рукой по лицу. — Мой разум знает, что ты не уйдешь. Но мое сердце... Оно чувствует только пустоту, когда тебя нет рядом, и оно превращает эту пустоту в страх. Ландо медленно выдохнул, и этот выдох был долгим, словно он сбрасывал с себя всю усталость долгого вечера. Он придвинулся ближе, утыкаясь лбом в плечо Оскара, и Пиастри почувствовал, как его ресницы щекочут кожу. — Ты знаешь, что я не уйду, — сказал Ландо тихо, почти шепотом. — Я не могу уйти. Ты — это мой дом. Не эта квартира, не кровать, не диван. Ты. Ты — то место, куда я всегда хочу возвращаться. Оскар молчал, чувствуя, как слова Ландо просачиваются сквозь трещины в его защите. Они были как вода — мягкие и настойчивые, они находили путь туда, куда не могли проникнуть никакие логические доводы. — Но даже зная это, я все равно чувствую боль, когда ты уходишь, — признался Пиастри, и его голос дрогнул. — Это не твоя вина. Ты просто… существуешь. И этого достаточно, чтобы я боялся потерять тебя. Каждый раз, когда ты выходишь за дверь, я боюсь, что однажды ты не вернешься. — Глупый, — выдохнул Ландо с такой нежностью, что у Оскара перехватило дыхание. — Самый глупый, самый прекрасный человек, которого я знаю. — Он провел пальцами по ключице Оскара, и его прикосновения были медленными, изучающими. — Ты боишься потерять то, что уже принадлежит тебе. — Это не так работает, — возразил Пиастри, прикрывая глаза. — Люди не принадлежат друг другу. Я.... Я просто хочу… хочу, чтобы у меня не болело сердце, когда ты улыбаешься кому-то другому. Ландо замер на мгновение, а затем немного поднялся и лег прям на австралийца, его лицо оказалось совсем близко. Оскар чувствовал его дыхание, его тепло, его присутствие — осязаемое и реальное. — Послушай меня, — сказал Норрис, и в его голосе появилась та стальная нота, которая появлялась только когда он был абсолютно серьезен. — Я могу перестать обнимать друзей. Могу перестать танцевать с ними. Могу перестать касаться их. Если это то, что тебе нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности, я сделаю это. Потому что ты важнее. Ты всегда будешь важнее. И эти слова ударили Оскара под дых сильнее, чем любой спор. Потому что он знал — Ландо действительно так сделает. Он отрежет часть себя, свою естественную потребность в тактильной близости с другими, просто чтобы Оскар перестал мучиться. И это было неправильно. Это было бы предательством самой сути Норриса. — Нет, — ответил Оскар, и его голос был тверже, чем он ожидал. — Не делай этого. Не надо. Если ты перестанешь быть собой ради меня, я возненавижу себя. Я и так уже почти ненавижу за эту ревность, которая разъедает меня изнутри. — Оскар… — Я хочу научиться справляться с этим. — Пиастри поднял руку и коснулся щеки Ландо, проводя большим пальцем по скуле. — Я не хочу, чтобы ты менялся. Я хочу быть достаточно сильным, чтобы видеть, как ты счастлив с другими, и знать, что это не делает нашу любовь менее ценной. Ландо накрыл его руку своей, прижимаясь щекой к ладони. В темноте его глаза казались двумя темными болотами, в которых Пиастри буквально тонул. — Значит, ты хочешь страдать в одиночестве? — спросил он тихо. — Хочешь лежать здесь, в темноте, и позволять этой опухоли внутри тебя расти, пока она не съест тебя целиком? — Я не знаю, как ее остановить, — прошептал Оскар, и в голосе его звучала такая боль, что Ландо вздрогнул. — Я не знаю, как перестать ревновать. Как перестать бояться. Как перестать быть этим… этим монстром, который хочет запереть тебя в клетке, чтобы никто не мог тебя видеть. — Ты не монстр, — сказал Норрис твердо. — Ты человек. Ты любишь меня. И иногда любовь — это боль. Но ты не должен проходить через это один. Он наклонился и поцеловал Оскара в лоб — легко, почти невесомо, словно благословляя. А затем прижался губами к виску, к щеке, к уголку губ, оставляя на коже дорожку из поцелуев. И Оскар сдался. Он перестал бороться с этим чувством, перестал пытаться контролировать каждую мысль и каждое движение. Когда губы Ландо коснулись его губ — мягко, почти робко, словно спрашивая разрешения, — он выдохнул в этот поцелуй всю ту боль, которую копил в себе весь вечер. Поцелуй был нежным, неторопливым. Ландо словно смаковал каждое прикосновение, каждое движение, каждую дрожь, которая пробегала по телу Оскара. Его пальцы скользнули в волосы Пиастри, перебирая пряди, и он чуть отстранился, чтобы заглянуть в глаза австралийца, но в темноте видел только отражение собственного желания. — Я люблю тебя, — прошептал Ландо, и его дыхание смешалось с дыханием Оскара. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя. И я никогда не перестану любить тебя. Даже когда ты ревнуешь. Даже когда ты злишься. Даже когда ты лежишь здесь, в темноте, и позволяешь этой... этой опухоли пожирать себя. Я все равно буду любить тебя. Оскар прикрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по его груди, согревая те холодные уголки, которые леденели от страха и ревности. — Я хочу измениться, — сказал Оскар, и его голос эхом разнесся по темной комнате. — Ради тебя. Ради нас. Я хочу научиться смотреть на тебя с другими и чувствовать не боль, а радость за то, что ты счастлив. — Но это не случится за одну ночь, — мягко возразил Ландо. — Ты не можешь просто взять и перестать чувствовать. Это так не работает. — Я знаю, — Пиастри сглотнул. — Но я хочу попробовать. Я хочу… хочу, чтобы в следующий раз, когда ты пойдешь в клуб, я не лежал здесь, задыхаясь от собственного страха. — Он провел рукой по спине Норриса, чувствуя под пальцами тепло его тела через тонкую ткань рубашки. — Я не хочу быть тем человеком, который ждет тебя в темноте и мучает себя мыслями, которых нет. Я хочу быть тем, кто скажет тебе «иди, веселись» и будет знать, что ты вернешься. — Тогда позволь мне помочь тебе, — сказал он. — Позволь мне показать тебе, что я твой. Только твой. — Его ладонь скользнула по груди Оскара. — Позволь мне заполнить тебя собой, чтобы внутри не осталось места для страхов. Оскар кивнул, не доверяя своему голосу. Ландо улыбнулся — Пиастри почувствовал это, почувствовал, как его губы растянулись в мягкой улыбке, прежде чем снова коснуться его. заходите в тгк:: @mersaeb